Дети Эртеса

      Растущая луна освещала желтоватым светом извилистую каменистую тропу. С одной стороны высились острые скалы, в трещинах которых цеплялась за жизнь редкая трава, с другой — простиралось черное безмолвное ущелье.       — Снизу дует ветер, — заметила Эрин, пытаясь повернуть голову влево. — Там же обрыв? Обрыв, чувствую! Я сейчас споткнусь и тебя за собой утяну!       — Я тебя держу. — Грим крепче прижал ладонь к ее глазам. Второй рукой приобнял за плечи, ведя вперед.       — А если все-таки упаду?       — Поймаю тебя.              — А если я тебя закопаю, потому что ничего не вижу?       — Значит, я выбрал плохой способ сделать тебе сюрприз, — усмехнулся он. — Осталось немного.       Тропа свернула направо, и земля под ногами сменилась — жесткий камень уступил место чему-то мягкому, упругому, чуть пружинистому, но идти вслепую Эрин, по видимому, все еще было страшно.       — Почти пришли, — Грим остановился. — Готова?       — Если впереди не пещера с волками, то да.       — Хуже. — Он шумно выдохнул. — Здесь… стой.       Его пальцы чуть сильнее сжали её плечо. Эрин невольно замерла, ощущая, что Грим перестал стоять ровно. Будто раскачивался, цепляясь за нее.       — Здесь обрыв, — рвано донеслось у уха.       Она напряглась, пытаясь разобрать в его голосе подвох, но внезапно его хватка исчезла. В последнее мгновение он развернул её вполоборота и оттолкнул от себя.       Глухой стук сердца об ребра. Короткий вскрик, срывающийся в рваное дыхание. Мир сжался в одно-единственное движение — она дернулась вперед.       Но Грим не падал. Стоял прямо, с откровенно довольной ухмылкой, слегка покачиваясь на пятках и сдерживая смех. Эрин застыла, не в силах сразу осознать увиденное, а затем ярость вспыхнула быстрее, чем звёздная пыль над их головами.       — Ты… ты… — голос дрожал от негодования. — Я же испугалась за тебя!       Но Грим лишь чуть качнулся назад, давая ей возможность разглядеть, что скрывал за своей спиной.       Перед их ногами раскинулась огромная долина, укрытая мерцающим светом. Цветы, похожие на крохотные огоньки, рассыпались по земле, их лепестки переливались мягким золотистым сиянием. Ветер пробегал меж стеблей, зажигая новые отблески, и мерцающая пыльца вздымалась вверх, легко касаясь ладоней.       — Ну, не убился же. — Грим хмыкнул и протянул ей руку, словно ничего не случилось.       Эрин еще секунду стояла, кипя от негодования, а потом стиснула его запястье — крепко, будто решая, душить его сейчас или попозже, но быстро отвела взгляд в сторону. И замерла.       Гриму нравилось, когда она так выглядела: с того дня, как она встала на ноги, что-то будто изменилось. Эрин жила мгновением — ее чувства вспыхивали, как искры на ветру, и тут же находили выход: в словах, движениях, порывах. Она не прятала их, не взвешивала каждое слово. Не утаивала ни злости, ни тревоги, ни радости.       Но вместе с этим она умела быть доброй — искренне, без колебаний, без расчета. Умела заботиться, жертвовать, уступать. Душа у нее была не только горячей, но и широкой, всецело греющей его.       И каждое утро Грим просыпался от её тихого дыхания у себя на груди. Каждый день её веснушчатые ладони касались его лица. Каждый вечер они смотрели на травы, реки или звезды — неважно. Эрин, всегда чем-то увлеченная, рассказывала все, что приходило на ум. Меняла настроение так легко, как ветер меняет направление — от смеха к задумчивости, от грусти к радости, без оглядки и колебаний — всегда к чему-то хорошему.       Как и сейчас: от созерцания долины ее гнев растаял, оставив лишь восхищение. Эрин больше не сжимала его запястье — ее пальцы мягко лежали на его руке, а в глазах отражалось золотистое сияние цветов.       — Потрясающе… Что это за цветы?       — Не знаю. Но, согласно повериям, они распускаются там, где падали звезды. — Грим посмотрел на небосвод. — Цветут они очень редко и всего несколько дней.       — Но красиво…       Она пригнулась и аккуратно провела пальцами по гладким листьям. Грим был готов идти дальше, но остановился, видя ее животрепещущий интерес. Он уже не удивлялся тому, что цветы, которых касалась Эрин, раскрывались и сияли ярче.       — Думаешь, как засушить? — ухмыльнулся Грим, присаживаясь рядом.       — Я не хочу их срывать. Пусть цветут.       — А вдруг эти цветы волшебные от того, что с неба попадали, и лечат все болезни?       — Не думаю. Они просто красивые. Зачем же их губить?       Они двинулись дальше, осторожно ступая по мягкой земле. Лунный свет серебрил их плечи, смешиваясь с теплым сиянием цветов, а над долиной плыли тысячи звезд. Эрин время от времени останавливалась, опуская ладонь на мягкие стебли, а Грим шагал чуть позади. Он заприметил холм и жестом позвал Эрин идти следом.       Когда они сели, Грим обнял ее за плечи, и Эрин легко склонилась к нему, прижимаясь спиной к его груди.       — Звезды с неба не падают, — тихо сказала она. — Не в нашем мире. Эти цветы, как и небосвод, появились здесь так же, как и все остальное: их создали по образу других миров.       — Кто-то создал все, что нас окружает?       — Да. Но лучше бы тебе почитать духов предков и дальше.       Эрин подняла голову вверх и искоса посмотрела на Грима. Тот расспрашивать дальше не стал, только крепче обнял ее.       — Значит, цветы и небосвод создал кто-то, чтобы мы ими любовались, — Грим усмехнулся. — Красивая ложь.       До полнолуния оставалось три дня. Завтра Грим пойдет к алтарю на горной террасе, чтобы пролить там свою кровь для благословения брака. После у него будет еще много забот.

      Главная из них — Дэтра, моя дорогая сестра, с которой мы создали целый мир.

𓂁𓂄 𓂁𓂄 𓂁𓂄

      Каменные ступени уходили вверх, неровные, стертые временем и дождями. Грим поднимался осторожно, выверяя каждый шаг, чтобы не оступиться. Камень был сырым, края его сточились, середина — провалена, кое-где в трещины пробивался мох. По спине бил мешок, внутри которого что-то глухо перекатывалось. Он поправил лямку и втянул полной грудью воздух — сырой, терпкий, пропитанный хвоей и утренним дождем.       Наверху туман чуть редел, открывая просторную террасу. По ее краям возвышались пышные ели, протянув пушистые ветви к скалам.       Алтарь возвышался в центре, высеченный прямо в скале. Грим смахнул паутину и налипшую листву, оголив гладкую поверхность. Из мешка выудил ткань, смочил ее чистой водой и протер каждую впадинку.       Через два дня — полнолуние.       В руку лег нож. Грим сжал его до побелевших костяшек и одним движением полоснул правую ладонь. Стиснув зубы, едва разборчиво зашептал молитву. Надеялся, что их с Эрин союз благословят некогда умершие на этой земле люди. Надеялся, что дух его покойной матери будет охранять их благополучие.       Через два дня он бы привел сюда Эрин, чтобы перед эфемерными взорами заявить, что берет ее в жены.       Кровь закапала на алтарь неровной струйкой. Рука дрожала.       Через два дня они связали бы руки длинным отрезом ткани с вышивкой.

      Но маленький глупый Грим не знал, что духам предков безразличны дела живых. Зато кому-то другому — нет.

      Капли падали густо, оставляя темные отметины на камне. Их размывали остатки влаги, они просачивались через маленькие трещинки и исчезали в старом камне.       Грим шумно выдохнул, стиснул отрез ткани между зубов и перевязал себя. Потом поднял глаза к небу — блеклому, размывшемуся в тумане, без солнца, без цвета. Продолжал шептать молитву.

Но слышал лишь я.

      Светлые ресницы дрогнули, когда с губ сорвались последние слова: «Я клянусь быть этой женщине верным спутником и защитником до конца своей жизни. Да будет так». Кровь сочилась через светлую ткань, запекаясь от тепла его руки.       Грим опустил голову и обратил взор к алтарю, надеясь, что его молитву услышали. Надеясь, что все пройдет гладко.       Он дернулся от резкого удара по голове сзади и схватился за ноющий затылок.  Обернулся, но за его спиной никого не было. Зато под ногами ровно лежала книга: старая и потрепанная, толстая, с пожелтевшими страницами.       История обернулась бы иначе, найди он в себе силы пнуть ее ногой и бросить со скалы в ущелье. Чтобы писание утонуло, страницы размокли, и выведенные на них слова никто бы не смог прочесть. Но книга слишком ладно легла в руку, одурманивая сознание сильнее, чем смех Эрин. Взор застелил туман, оставив место одному лишь названию, выведенному красными чернилами на первой странице.       «Писание Дэтры. Единственно истинной богини, любящей человеческий род».       Дурман, не оставляющий шанса спастись.       Грим не помнил, как сел на ближайший камень. Как стал читать, всматриваясь в страницы. Книга была на устаревшем диалекте, нетронутая особенностями нынешнего языка, но все равно худо-бедно читалась. Он вспомнил, что уже слышал о Дэтре, но забыл, как детскую сказку. Детские воспоминания нахлынули: матушка, ласковый голос под потрескивание печи; тень, пляшущая на стене, будто живая. После смерти матушки он больше не слышал этого имени. После смерти матушки никто не ждал Дэтру в этих краях. А сказка была… не такой, как в книге.       «Сначала были лишь Дэтра и Эртес — воплощения света и силы, милосердия и мужества. Они бродили по бескрайнему белому туману, а затем создали весь мир. Населили его людьми, наделив их умом и свободной волей. Дэтра учила людей любви и доброте, даровала им плоды земли и покой в сердце. Эртес же хотел сделать их сильными, непобедимыми перед жестокостью природы. Они были равны — мать и отец рода человеческого, что вместе направляли своих детей к жизни в мире и гармонии.       Но человеческий путь оказался трудным. Слабые и смертные, люди умирали от болезней, голода, зимних стуж и летнего зноя. Их бренные тела не выдерживали тяжести этого мира. Дэтра день за днем утешала их души, исцеляла раны и просила терпения у стихий. Но Эртесу было больно смотреть, как его творения гнутся под тяжестью своего бытия. Он стыдился, что создал их такими хрупкими.       Как грозовые раскаты прозвучали его слова: «Я дарую вам часть себя». И однажды, спустившись к сильнейшим из людей, он явился им в человеческом облике. Эртес взял клинок, рассек свою плоть, и кровь его полилась в чаши. «Пейте, и станете подобны мне. Пусть ваши тела окрепнут, а жизнь ваша станет долгой».       И люди испили его кровь. Они обрели силу, которой никто из смертных прежде не знал, и стали вести за собой других. Их лица были отмечены его кровью — и так будет и у далеких потомков. С их помощью были построены первые великие города, поднялись новые народы, а империи потянулись к звездам. Эртес благословил их: «Идите и правьте. Пусть мир склонится перед вами».       Но чем выше люди поднимались, тем глубже падали их сердца. Сила Эртеса дала им власть, а вместе с ней пришли жадность, зависть и гордыня. Они больше не могли жить в мире. Люди стали делить себя на высших и низших, придумывать законы и иерархии, пока наконец не затопили мир реками крови.       Дэтра смотрела на это с невыразимой печалью. Она обняла бы каждого, но ее милосердия было недостаточно, чтобы сдержать нарастающий хаос. Тогда она решила спасти людей от проклятия крови. Дэтра сошла к ним, приняв плоть смертной женщины, чтобы очистить мир от даров Эртеса и вернуть людям простую, мирную жизнь.       Но Эртес узнал о ее замысле. Его гнев был подобен буре. «Ты смеешь противиться моему дару?» — вскричал он. В ярости он схватил Дэтру, вырвал ее дух из тела и спрятал ее плоть в тайном месте. От ее прежнего облика остались лишь глаза, что стали глазами всего живого. С тех пор Дэтра смотрит через них на мир, безутешно рыдая по своей утраченной плоти.       Ее дух больше не мог вернуться в край, где ее имени не произносят. С каждым словом молитвы Дэтра пыталась вернуть мир в их сердца и молила каждого мужа беречь себя для своей семьи.       Но дети Эртеса правили миром. Они вели войны, возводили крепости и поднимали знамена на полях сражений, тогда как дети Дэтры трудились в лазаретах и храмах. Они пели песни о доброй богине и шептали молитвы за тех, кто шел на битву.       Когда мир снова погружался в хаос, правители, трясущиеся за свои престолы, стали бояться последователей Эртеса. Их сжигали на кострах, забивали камнями и пронзали копьями — во имя добра и порядка. Но кровь Эртеса была все еще сильна, и пока она текла в венах людей, войны не прекращались.       Дэтра молча смотрела на это через тысячи глаз. Она благословляла тех, кто нуждался в защите, молясь, чтобы хоть кто-то из них смог вернуться домой.              И только один Эртес гордо улыбался, глядя на чудеса, что люди создавали на крови своих сородичей.

      Я знаю другую легенду, но решил показать именно эту.

      И писание это — ключ к миру и доброте. Ключ, чтобы тысячи взоров богини распахнулись во всех городах и деревнях, дабы одарить человечество божественным теплом и светом».       Грим перелистнул страницу. К тому времени солнце почти что вошло в зенит, и серые тучи рассеялись, оголяя клочки чистого голубого неба. Книга никак не выходила их рук — от нее шло то же тепло, что и от Эрин. Притягательное, необъяснимое, заставляющее сознание вопить бежать, а тело — остаться. И прочесть дальше. Прочесть вслух ее имя, что приведет в этот край тысячи милосердных чистых глаз.       «Но лучше бы тебе почитать духов предков и дальше», — её слова — напоминание о том, что нужно сжечь это писание. Эрин наверняка что-то знает. Она знает, что мир кто-то создал, а небосвод — это ложь. Только вот большего сказать не могла, а Гриму что-то мешало спросить. Надавить, добиться ответов. Ее треклятый дар, непонятный, но чарующий.       Грим провел пальцами по старой странице. Горло перехватывало, но он сказал вслух, чуть хрипло, едва слышно:       — Дэтра…       Книга выпала из рук, глухо упав на камни страницами вниз. Грим вздохнул полной грудью, будто она его наконец отпустила. Тень за его спиной оскалилась и сгинула подальше.

      Зато пришел кто-то другой.

      Тихий и холодный ветер внезапно пробежал по террасе, а волосы поднялись, будто по ним прошлась невидимая рука. Ветер взвыл, проникая в каждую трещину камня, в каждый угол, клубясь за спиной незримым духом. Холод проник в кости, но буря внезапно стихла, лишь еловые лапы слабо покачивались от ласковых дуновений.       Грим почувствовал, как холодный пот и дрожь прошли по спине. Кто-то нежно поцеловал его в макушку, заставив обернуться. На него смотрели со всех сторон тысячи глаз с налитыми кровью радужками — их очертания виднелись прямо в воздухе. Они пристально разглядывали каждую частичку кожи, заглядывали под одежду, сновали под кожей и извивались в каждой кости. Они не моргали, смотрели неотрывно, выжидая. Выжидая, пока незримый дух не возьмет оцепеневшего Грима за шею.       «Я не могу исполнить твоей молитвы», — донеслось у уха.       Невидимая рука заставила его запрокинуть голову и увидеть все.       На небе сверкает алой дымкой закат. К облакам струится черными лоскутами дым от пожара, обуявшего небольшой городок. Всюду крики и душераздирающие вопли. Кровь льется ручьями из каждого угла. Ребенок, свернувшись в калачик в разрушенном доме, оплакивает бездыханное тело своей матери. Держит ее за руку и умоляет очнуться.       Люди бегут, пытаются скрыться от хищных взоров, но их настигают стрелы, вонзающиеся между лопаток. Плечистый мужчина с проржавевшим мечом в руках падает жертвой разбойников.       Грим не видел своих рук. Не видел себя. Это — лишь страшный сон. Видение. Но оно заставляло содрогаться. Он попытался отвернуться, закрыть глаза, но не выходило.       Одна картинка сменялась другой. Всюду разрушения, горе и разбой. Трое мужчин, закрыв лица масками, тащили в конюшню молодую девушку. Она извивалась, вопила, умоляла отпустить ее. Взвыла, когда ее руку вывернули до треска костей. Слезы градом текли по веснушчатым щекам.       Дыхание перехватило. Хотелось думать, что этот сон вот-вот прекратится, обернется призрачной дымкой, как и проклятая книга, которую он не выбирал брать в руки. Невидимая рука цепко держала его за волосы.       Заставляя смотреть, как рыжие волосы рассыпаются по грязному сену. Смотреть, как ее бьют по лицу и вопят заткнуться. Как задирают подол платья. Выворачивают запястья, раздвигают ноги и насилуют несколько раз, пока багровый закат не сменяется ночью.       А потом вонзают клинок в живот и оставляют лежать. Лежать, истекая кровью и содрогаясь в беззвучной истерике.       Тонкий шрам белой полоской лежал у нее на животе. «Грим, я совсем ничего не помню».       Над ней, умирающей, склоняются тысячи глаз. Что-то шепчут, и она слабо кивает в ответ, а затем закрывает глаза. На приоткрытые пересушенные губы капают божественные слезы. Она лежит на грязном сене, пока ночь не сменяется днем два раза. Рана на животе затягивается сама собой, рука встает на место, а кожа приобретает идеальный светлый оттенок, на щеках окропляясь здоровым румянцем.       Она становится Эрин. Такой, какой Грим знает ее. Впитавшей с божественной силой все о мире, но потерявшей собственную память.       В голове начинает звучать наперебой: «Элнор, Элнор!» — белокаменный город к северу отсюда. Эрин про него рассказывала. Потом спешно добавила, что они никогда туда не поедут.       Рука отпустила его голову. Глаза растворились в воздухе, уносясь вниз по склону к отшибу горной деревни.       Грим все еще сидел на том камне с писанием Дэтры под ногами. Ветра не было, яркое солнце слепило, падая прямо в глаза. Тело била предательская дрожь, а сердце рвалось в бешеный галоп.       Вот от кого бежала Эрин. От той, чей дух не может прийти в края, где ее имя забыли. Эрин не искала свой дом, не искала воспоминания. Лишь спасение среди скалистых горных вершин. Но отчего было то спасение? Ее тонкие ступни были сбиты в кровь, а в глазах читался ужас. Она говорила, что не умеет рисовать глаза. А знает ли Эрин, что уже давно умерла в страшных муках?       Грим сам бы не хотел того знать. Писание Дэтры осталось лежать на террассе. Страницы слегка зашелестели, когда Грим сорвался с места.