Но я то тоже

Я сижу на краю разобранного дивана и докуриваю сигарету. Кажется, я полностью отрезвел после гаша, только чувствую себя странно. Вроде бы поздняя ночь, в окне даже видно белую полоску раннего летнего рассвета, а сна ни в одном глазу. Я оборачиваюсь, вслепую вдавливая окурок в жестяную банку из-под тушенки на полу, что выступает в роли пепельницы, и скольжу взглядом по его фигуре. Толя лежит ко мне спиной, накрывшись пододеяльником без одеяла — чтобы не жарко было — и размеренно дышит. Локоны его отросших волос цвета вороньего крыла, которые я еще пару месяцев назад называл пидорскими, струятся по жесткой перьевой подушке и не скрывают выбритый затылок. Острые плечи тоже не скрыты из-за майки, так что задерживаюсь взглядом на них, замечая еще пару новых синяков. На нем всегда все долго заживало, еще с самого детства, а теперь все еще хуже. Ссадины и гематомы могут держаться неделями, даже если были получены не в уличных драках, а при столкновении с косяком двери. Все это, конечно, круто — приходить в гости, накуриваться вместе под светом неоновой розовой лампы, смеяться до боли в животе и жрать, как не в себя, под приходом, но он явно употребляет что-то еще. Что-то куда более тяжелое, чем обычное курево, иначе откуда такая худоба, бледность и проблемы со здоровьем. Опускаюсь взглядом чуть ниже по руке, до того места, где начинается пододеяльник. Чуть выше локтя белые рубцы шрамов, и пусть Толя мне не говорит, я догадался, что это он сделал сам. А уж почему, остается только предполагать. Под ребрами неумолимо ноет от двух вещей — от того, как я за него переживаю, и от природы этих переживаний. Мы всегда были лучшими друзьями, всегда. Но только лишь недавно я начал понимать, что чувствую что-то большее. Этот человек с оскалой улыбкой, с вечно бегающими глазами, громким каркающим смехом и суетливой походкой для меня уже не просто кореш со двора, знакомство с которым длится больше десятка лет. Я уже его люблю. И этот факт ровно так же противен, как и приятен. Ни с одной цыпой, что клеилась ко мне на квартирниках, ни с одной прекрасной дамой, что пыталась кокетничать в метро, ни с одной Викиной подружкой с шараги я такого не испытывал. Хотя, я ни к кому ничего даже близкого к симпатии не испытывал, даже если машинально отвечал на заигрывания или пьяные поцелуи в угаре тусовки. Может поэтому чувства к нему кажутся настолько сильными в контрасте с пустотой? Может это и не любовь, может у меня мозг поплыл от курева. Но куда девать желание вечно быть с ним рядом и касаться, даже если это неуместно? Я тихо вздыхаю, провожу пятерней по коротко стриженной башке и прикрываю веки, жую губы и недолго думаю, после чего с размаху заваливаюсь на диван спиной. Перекатываюсь, оказываясь лицом близко к его выпирающим лопаткам. Что же, сука, делать? Я всегда с мерзостью относился к пидорам, а теперь пидорские не волосы у Толяна, а я сам. Ирония судьбы, не иначе. Я продолжаю обсматривать его бледную кожу, подложив ладони под щеки, и прислушиваюсь к его спокойному дыханию. Я так часто делаю, когда остаюсь у него на хате после очередного угара или просто так. Интересно, он сейчас спит? А если прикоснуться? Совсем чуть-чуть. Ничего ведь такого, мы же близкие друзья, верно? Я борюсь с этим желанием недолго, всего с полминуты, и немного придвигаюсь ближе, выуживая одну ладонь из-под щеки. Подношу ее к спине, задерживая в воздухе, и кладу поверх майки. Не реагирует. Аккуратно впечатываю подушечки пальцев в ткань и пододвигаюсь еще ближе. Еще пару сантиметров и я совсем прижмусь грудью к его спине. — Ты чего? Замерз, что-ли? — вдруг тихо говорит Толя. Я порываюсь резко убрать руку, но вдруг наоборот замираю, округлив глаза. Он не спит. Какой кошмар. — Ч-чего? — хрипло спрашиваю я, чувствуя, как мышцы во всем теле сковывает, словно цепью. — Рука у тебя дрожит. Я смотрю на свои пальцы и действительно замечаю, что они подрагивают. Я этого не почувствовал. Сухо выдыхаю через рот и отвечаю: — Ну да. Замерз. Это так тупо звучит, потому что на самом деле, пусть летние ночи и прохладные, морозными их уж точно не назовешь. А еще мне пиздец жарко сейчас, так что я откровенно лгу. Но Толя шепчет «ладно» и ведет плечом назад, отчего моя рука прижимается к его спине еще сильнее. Я сглатываю, наблюдая, как при движении перекатываются его суставы, и посылаю все нахуй. Чтобы ткнуться носом в его затылок, мне понадобилось всего одно слабое движение головой вперед, и вот я уже вдыхаю еловый запах, осевший из-за нашего недавнего раскумара на волосах. Я бессовестно опаляю его шею дыханием, прикрыв веки, а он тихо вздыхает, но ничего не говорит. Я веду носом чуть ниже, по трапециевидной мышце, собирая запах кожи, а потом коротко касаюсь пересохшими губами. Он вздрагивает и подается корпусом тела назад, сам прижимаясь спиной к моей груди. Пиздец. Моя ладонь проскальзывает под его рукой, обвивая грудь, а Толя тут же хватается за запястье, будто я собираюсь отпрянуть через пару мгновений. Да нихуя, вы че, прикалываетесь. Я наоборот притягиваю его еще ближе, снова целуя в плечо и выбивая из него еще один вздох. Он получается у Толи какой-то страдальческий, будто бы болезненный. Я чувствую, как второй рукой он движется по запястью и переплетает пальцы наших рук, похолодевших от волнения, и, бля буду, ощущение это очень приятное. Впервые в жизни я жалею, что так часто ходил на турники, потому что огрубевшие подушечки ладоней и пальцев не позволяют в полной мере ощутить влажный мороз его кожи. Он оглаживает большим пальцем костяшку моего и я будто слышу, как он улыбается. Я не знаю, как, но я точно уверен, что он давит лыбу. Как и я сейчас, пусть и крайне скромную. Мы лежим так, в обнимку, пару минут, в течение которых я думаю — а что будет завтра? Мы, типа, просто все забудем? И вообще, как так получается, что два лучших друга столь нежно прижимаются друг к другу в предрассветных бледных лучах, лежа на старом скрипучем диване в постсовковой квартирке? Конечно, если возникнут вопросы, можно списать все это на остатки наркотиков. Ну, я вот точно трезв, а что на счет Толи? Он еще под кайфом или осознанно позволяет мне дышать в его шею? Кароче, что бы то ни было, нельзя упускать такую возможность близости, так что я решаю продолжить. Я приподнимаю голову и оставляю еще один поцелуй, теперь более долгий, за ухом, перед этим носом откидывая мешающие пряди волос. И он опять не выказывает сопротивления. Тогда я выскальзываю рукой из его хватки, но только чтобы спуститься ею чуть ниже, юркнуть под пододеяльник и нащупать подол майки. Осторожно, будто лезу в щиток с электричеством, запускаю пальцы под одежду. Честно, по ощущениям от щитка не особо отличается, потому что меня тут же пробивает током. Кожа под одеждой у Толи горячая и такая же сухая, как и на плечах. Уверен, что и такая же бледная. Он немного ерзает и дышит уже сбито, когда я ползу рукой вверх, прощупывая полоску волос на животе, впадинку под ребрами и сами ребра, выпирающие из-за худобы. С интервалом в пару секунд я продолжаю целовать его шею, иногда подключая язык, но пока не решаясь использовать зубы, хотя вгрызться и оставить несколько отметин желание присутствует. Может, позже, если получится. Он дергает ногами, стаскивая с себя пододеяльник, так что теперь я могу видеть оголенную из-за задранного подола майки талию и поясницу. Не знаю даже, что чувствую больше — нарастающий восторг, возбуждение от вида изгибов или боль в душе от того, какой он все-таки худой. Прохожусь рукой вниз и задерживаюсь на талии, едва касаясь пальцами края джинсов. Я не выдерживаю и слегка впиваюсь губами в кожу шеи, на что Толя моментально и ошеломляюще реагирует — прогибается в спине со сдавленным мычанием и тычется задом в мой пах, уже давно начавший твердеть. Наверняка он это чувствует, блять, как же это все неправильно. Очень неправильно… Я привстаю на локте, беру его за плечо и переворачиваю на спину, сам нависая сверху. Сначала мимолетно думаю, что не стоит, а потом все равно делаю это — перекатываясь, сажусь на него, коленями упираюсь в постель, а ладонями по обе стороны от его головы. Он лежит смирно, раскинув руки, смотрит блестящими глазами сквозь прикрытые темные веки, тяжело дышит, как и я, и в его взоре читается непонимание вперемешку с вожделением. И нотки страха, что я могу понять. Будь я на его месте, лежал бы я под собой, опаляемый серьезным взглядом, я бы тоже напрягся. Может быть он сейчас думает, что все это была проверка на вшивость, и сейчас ждет наказание за откровенное пидорство, но я же такого не задумываю, пусть и хмурюсь. Это по привычке. Я мимолетно смотрю ниже, опускаясь по шее, и быстренько окидываю взглядом приоткрытый впалый живот и начало ребер. Бледные, как и думал, и тоже видно пару синяков. Я закусываю щеку изнутри и не ебу, че делать дальше. И первый яркий рассветный луч будто подсказывает, просачиваясь через ветви стоящего во дворе дерева, преодолевая потертые занавески и оглаживая его лицо. Я смотрю на этот луч, подсвечивающий его тонкие искусанные губы. И смотрю довольно долго, пока не чувствую, как по предплечью ползут длинные пальцы. Ладонью Толя оглаживает шею и задерживается на скуле, а потом аккуратно скользит на затылок, слегка надавливая. — Ты трезвый? — спрашиваю я тихо, пока не поддаваясь напору руки. — Как стеклышко, — шепчет Толя в ответ, и я ему верю, ибо смотрю в глаза теперь тоже подсвеченные золотом солнца, и вижу только ясность. И тогда поддаюсь, сгибая локти и наклоняясь. Прикрываю веки и накрываю его губы своими. Вот теперь пути назад точно нет, и на дурь ничего не спишешь. Да, это все очень неправильно. Эта мысль исчезает, когда я чувствую его горячие губы. Все это правильней некуда, иначе мое сердце не колотилось бы так сильно. Я просто жмусь своими губами к его, будто я пиздюк, не умеющий целоваться, и чувствую прохладную ладонь на затылке, слегка прижимающую ближе. Ненадолго отстраняюсь, чтобы заглянуть в его глаза. Толя шумно выдыхает, когда мои губы исчезают с его, и жмурится, будто боится открывать глаза. Потом-таки открывает и часто моргает, а затем слабо улыбается. Я заражаюсь, но улыбаюсь лишь одной стороной губ. Я до сих пор не в силах поверить, что это действительно происходит, но его поглаживающие касания не дают выпасть из реальности. И эта реальность меня очень устраивает, и я очень хочу еще. Хотя, конечно, все это, ебать того рот, неправильно. Я прижимаюсь к его губам снова, уже более нетерпеливо, и слегка сминаю, а он отвечает на поцелуй. Робко и неуклюже, будто никогда не целовался, но податливо. Я неконтролируемо грубовато проникаю языком в его рот, отчего Толя дышит еще более сдавленно, да и у меня самого будто весь воздух из легких выбило. Одной рукой я перестаю упираться в подушку и снова заползаю ей под майку. Эта хуйня меня бесит, так что поддеваю пальцами ткань, сжимаю и тяну наверх, прерывая поцелуй. Толя тянется губами за моими, видимо думая, что я закончил, но потом понимает и привстает на локтях, позволяя мне снять верх. Я откидываю майку в сторону, она повисает на подлокотнике дивана. Смотрю на оголенный торс недолго, ибо Толя обхватывает мою шею руками и снова притягивает к себе, жадно, но неумело целуя. Я не противлюсь, я и сам еще не насладится в полной мере его губами с привкусом каннабиса и черного чая с лимоном. Толя тычется языком в мой, пытаясь вести поцелуй, но он внатуре неопытен в этом, так что инициативу все равно перенимаю я, одной рукой сползая по грудной клетке вниз. Подхватываю его под спиной и рывком подтягиваю вверх, отчего его пах скользит по моему, а он тихо и смущенно стонет в мои губы. Блять, хочу еще. Я отрываюсь от его губ, и прежде чем он успевает снова схватить меня за шею и утянуть к себе, склоняюсь к груди, аккуратно припечатываясь губами к ребру. Толя вздрагивает и прикусывает костяшку пальца, когда я прохожусь по горячей коже языком вверх, облизывая впадинку между ключицами, и останавливаюсь на шее, которую Толя любезно открывает, повернув голову вбок. Теперь я уже не осторожничаю, я просто не могу, так что грубовато исцеловываю шею, втягивая кожу губами, прикусываю и оставляю пару багровеющих засосов, каждый из которых сопровождается сдавленным стоном и ерзаньем снизу. Снова приоткрыв рот для укуса, я чувствую, как по спине под футболкой ползут руки, холодными касаниями обжигая позвоночник и лопатки. — Сними, — шепчет он прямо в ухо, пока дергает за ткань, и это звучит как мольба. Я коротко киваю и завожу руку за затылок, одним движением стягивая одежду. Она отправляется к Толиной майке. Я возвращаюсь к шее, потому что мне все мало, и параллельно чувствую, как Толя настойчиво и нетерпеливо щупает мышцы на руках и плечах. А потом скользит ими по спине, щекотливо так, что у меня аж все внутри сжимается, и задерживает ладони на бедрах. Я порываюсь возразить, потому что для меня это это выглядит так, будто я какая-то телочка, которую лапают, но потом он сжимает пальцы до приятной боли. И ладони у него крупные, так что большие пальцы уже заходят на территорию паха, едва ли не касаясь стояка. Толя вдруг дергает руками на себя, мои бедра податливо следуют вперед и член трется об его собственный. От неожиданности я вздыхаю ему в шею и снова вгрызаюсь в пульсирующую венку рядом с кадыком. Толя тихо усмехается носом и ведет бедра назад, потом снова дергает на себя и так раза три или четыре, я точно не скажу, ибо у меня голова кругом от того, как все это возбуждающе и приятно. А Толя еще, гад такой, будто специально дышит мне прямо в ухо, горячо и соблазнительно, так что все мои мысли, чтобы прекратить, испаряются, толком даже не успевая зарождаться. Я отрываюсь от шеи и впиваюсь в его губы, еще более грубо целуя, одной рукой сжимаю ткань подушки, другой оглаживаю его талию. Мы целуемся уже, как звери, потому что, походу, оба раскрепостились и не хотим церемониться. Толя то притягивает меня ближе — будто есть, куда, блять, ближе — то порывается привстать на локтях, но и я не просто истуканом сижу. Жмусь, не специально напористо, из-за чего он и не может приподняться. Хочется дернуться бедрами вперед самостоятельно, ой как хочется, но что-то внутри все равно удерживает. Я и так наворотил слишком много, отчего мои принципы чуть ли вслух не скулят, а уж тереться своим членом о чужой я не хочу. Ну, то есть, хочу, но я же не пидор. Кароче, я запутался. Хорошо, что есть Толя, который действует отточенно. В общупывании моей спины, рук и шеи он явно лучше, чем в поцелуях, хотя я, в общем-то, не жалуюсь и на них. Его ладони снова оказываются у меня на бедрах, сминают кожу через ткань спортивок, пальцы почти накрывают ягодицы, но ускальзывают куда-то вперед. И хорошо, иначе я бы совсем опешил. Однако, без чувства культурного шока Толя меня оставлять не хочет, потому что пахом я чувствую его правую руку. Я сильно дергаюсь и с возмущенным полувздохом полустоном отрываюсь от его губ. Он видит мое удивление и сглатывает, смотрит в глаза с выжиданием и ничего не делает — просто держит ладонь поверх стояка, не сжимая, не поглаживая. Сука, знает меня, как облупленного. Спрашивает взглядом, ждет моего вердикта. А я и сам не знаю, какой вердикт выносить. Во мне сейчас борются два мнения, аки две враждующие группировки у нас во дворе. Очевидно, что я не могу в секунду стать самым гейским геем и накинуться на чей-то член, или сунуть свой в мужскую руку и, упаси Господь, куда-то еще. Мне все еще кажется, что это жутко противно, противоречиво и противоестественно. Как много слов с корнем «против». Казалось бы, этого достаточно, чтобы скинуть его руку с паха и ограничиться поцелуями и укусами, а в идеале вообще все прекратить, забыть и никогда об этом больше не говорить. С другой стороны — это Толя. Тот, которого я люблю, которого я с таким трепетом обнимал, которого целовал сквозь нехватку воздуха. И это все так на меня не похоже… Хочется ему довериться, как я это делал всегда — беспрекословно и без сомнений. Еще и любопытство. Впервые такое сильное, касаемо взаимодействий с кем-то. Может, довести все до конца? Кажется, я думаю уже слишком долго — бывает, зависаю порой — и, как всегда и было за многие годы нашей дружбы, Толя аккуратно возвращает меня в сознание. — Вань? — шепчет он на выдохе, перед этим сдунув с носа каким-то образом упавший локон волос. Я очухиваюсь и уже второй раз за последние полчаса посылаю все нахуй. Перевыполняю план по посылам нахуй, если честно. Напоследок щурюсь, якобы взвешивая все «за» и «против», хотя, конечно, решение уже принял. Склоняюсь ниже, упираюсь своим лбом в его и прикрываю глаза, потому что неловко, а потом робко веду тазом навстречу руке. Толя с облегчением выдыхает — видать, думал, что я таки захочу остановиться — и сжимает ладонь. Ведет большим пальцем по стволу и обводит головку через ткань, а я пытаюсь сдержать стон, поджимая губы. Ладно, пока это не так неприятно и страшно, как я думал. Но если он полезет в трусы… И он лезет. Только я осознаю это, как прохладные пальцы уже смыкаются кольцом вокруг члена. — Бля-я-я-я, — тяну я то ли с разочарованием, то ли с наслаждением, я и сам не понял. Но мое «бля» очень быстро срывается на тихий, сиплый и жутко бесстыдный стон, потому что он сжимает ладонь посильнее и проводит вниз, выворачивая запястье из-за неудобности позы и мешающих спортивок. Это не противно. Это пиздец как приятно, радоваться мне этому, или нет, решу потом. А пока Толя накрывает левой ладонью мой затылок, волосы на котором встали дыбом, и правой рукой продолжает. Дрочит, прям как профессионал, лучше, чем я сам себе в подростковые пубертатные годы. Интересно, он делал так с другими парнями? От этого мысленного вопроса во мне вдруг вспыхивает ревность. Так глупо, но вполне в моем стиле. Нет, ну правда. Если быть честным, я, наверное, еще давно, еще до армии, подозревал, что Толя не только по девушкам. Подозревал, просто не признавал в силу своего характера и убеждений. И пока я был на службе, он ведь мог куралесить тут, с кем захочет… Нет, нельзя об этом думать, особенно сейчас, иначе я подскачу и пойду бить ебальники несуществующим врагам. Обо всем — причинах и следствиях — мы поговорим потом, а сейчас я снова возвращаюсь в ощущения его ладони на члене. Кажется, ему и правда неудобно, так что я пересиливаю смущение и неловкость, такие незнакомые для меня чувства, и чуть привстаю на коленях, самостоятельно стягивая спортивки сразу с бельем ниже бедер. Плюхаюсь обратно, перестаю жмуриться и смотрю на Толю. А он слабо улыбается, довольный то ли собой, то ли ситуацией. В общем, довольный лежит, как слон, пока на его шее темнеют следы моих укусов. Я ненадолго опускаю свой взгляд вниз. Видеть свой член в чужой руке в принципе непривычно, а уж в мужской — Толиной, тем более — вообще за гранью понимания. Но то, какие волны удовольствия прокатываются по телу при каждом толчке руки, заставляют забыть о сюрреалистичности ситуации. Пусть Толя и в джинсах, я все равно вижу и его стояк. Шумно выдохнув после очередного толчка чужой ладони, я немного выпрямляюсь и веду руками по его груди, а затем и животу, вниз. Пальцы немного подрагивают, когда я хватаюсь за ширинку и пытаюсь суетливо расстегнуть. Он вздыхает, кажется, порываясь что-то сказать, но я шикаю, призывая к молчанию. Все равно знаю, что скажет «Тебе не обязательно это делать» и бла-бла. Еще бы, блять, не обязательно. Но разве я бы делал, если бы не хотел? Удивляет лишь то, что я действительно хочу. Поэтому и расстегиваю сейчас, как на зло заедающую, молнию. Толя убирает с меня свои руки, чтобы не мешать, а я стягиваю его панковские узкие джинсы в заплатках и нашивках, которые всегда с интересом рассматриваю, ниже. Для этого мне приходится чуть сползти назад, а Толя приподнимает бедра. И пока я там вожусь, он пользуется моментом, подрывается с подушки и валит уже меня на диван. Меняя позицию, он теперь оказывается сверху с членом наголо. Которым, кстати, прижимается к моему. Такие странные ощущения. Горячо. Возбуждающе. И его взгляд такой… хитрый. Ну, жук. Теперь уже он припадает губами к моей шее и без стыда трется бедрами, отчего я аж в спине прогибаюсь, как какая-то сучка. Но кайфово же. Притягиваю ближе за затылок, подставляя под язык и губы кадык, и прикрываю веки. Лишних мыслей, наконец, не осталось. Есть только он. А Толя, пожалев мою шею и даже почти не покусав, снова выпрямляется на руках. Точнее, на одной, потому что второй обхватывает оба члена, дергая бровями от удовольствия. Я ж так и не заценил видок, когда стягивал с него штаны, так что сейчас, замерев ладонями на его плечах, смотрю вниз. Интересная картина, однако. У него что, больше, чем у меня? Мысль смешная, она очень быстро пропадает после того, как Толя ведет рукой вниз. Чуть более робко, чем когда дрочил просто мне. «На пробу», видимо. Чувства совсем другие. Какие-то более пошлые, откровенные, будоражащие. Мне даже нравится вид того, как в его большой ладони помещается сразу оба члена, а уж ощущать голую кожу своей собственной — это вообще до искр в глазах, которых пока нет, но точно будут, если я кончу. Да уж и не «если», а «когда», потому что чувствую, что возбуждение у меня на максимуме. Слишком Толя меня раззадорил, что, опять же, удивляет. Я смотрю на него, закусившего порозовевшие и влажные от поцелуев губы, и умиляюсь выражению лица. Локоны его челки падают на вспотевший лоб и спутываются, так что я провожу рукой, зачесывая назад. Это несильно помогает, волосы все равно лезут обратно в глаза, но Толя этого будто и не замечает. Томно и тихо дышит, становясь чуть громче, дергает ресницами. Постанывает, распаляя во мне еще больше чувств. Такой он красивый в своей неидеальности. Он всегда таким был или я только сейчас по-настоящему взглянул на него? Изнутри меня переполняет странная смесь чувств. Все переплетается и липнет к ребрам и сердцу одновременно: и страсть, и любовь, и возбуждение, и восхищение. И близость скорого оргазма. Я и сам не замечаю, как надрываю легкие в дыхании и стонах, однако куда более сдержанных, чем Толины — его стоны уже нехило так наполняют комнату и отскакивают от стен. Он склоняется, дышит мне прямо в губы, я ловлю его вздохи, сжимаю плечи чуть сильнее и вжимаюсь затылком в диван. Думаю, что теперь все будет по-другому и даже радуюсь этому. Толя сопровождает последние толчки ладони смазанным поцелуем. А вот и искры в глазах.

* * *

Мы сидим, так и не одевшись до конца. Я курю, подперев спиной настенный ковер, и все еще чувствую, как подрагивают ноги. Толя жмется спиной к моей груди, пристроившись между ног, и молчит. И я молчу. Как обычно, это молчание не вызывает у меня неловкости — с Толей мы можем молчать сутками, бля буду, и оба ничего не надумаем и не обидимся. Но теперь, очевидно, все равно в воздухе витает недосказанность. Толя вздыхает и чуть-чуть кашляет, когда я случайно выдуваю особо сильное облако дыма. Удивительно, как он не любит сигареты, при этом раздувая плюхи так, будто для него это уже воздух. Он запрокидывает голову мне на плечо, тычась в него затылком, а я позволяю себе кое-что несвойственное. Я вообще сегодня много что себе позволил несвойственного. Нежность. Припадаю щекой к его волосам и смотрю куда-то в пустоту. — А ты давно… — начинает, наконец, Толя шепотом, — любишь? Если любишь, конечно… Я усмехаюсь. Его вот эта сентиментальная натура… Ему бы больше подошел образ эмо, а не панка. Очаровательно. — Люблю-люблю, — говорю я с неимоверной легкостью. До этого я и представить не мог, что скажу это вслух. И в мыслях-то страшно было произносить. Продолжаю: — Почти сразу, как вернулся из армии. — Давно, — тянет он, немного лукавя. Так-то я дембельнулся в начале лета, но порой и правда кажется, что это было слишком давно. Я сползаю носом к его плечу и тихо целую, так и оставшись дышать в его распаленную и еще не остывшую кожу. Не подумал бы, что я такой тактильный, оказывается. — А ты? — И сам не понимаю. — В смысле? — Ты будто всегда мне нравился. Но понял я это, наверное, только когда ты ушел в армию. Тяжело было без тебя два года тут куковать. Он подтягивает ноги к груди и обхватывает руками, подбородком упираясь между колен. Я понимающе мычу. — Толя. — А? — Скажи честно… — я замолкаю, будто набираясь смелости на вопрос, — Ты ведь не только куришь? Он затихает. Словно даже перестает дышать. А значит, я попал в точку. Еще немного помолчав, он выплевывает что-то вроде скомканного подтверждения моим догадкам, то ли «Да», то ли «Ага», то ли просто невнятное междометие. Мне вдруг становится очень грустно. — Но я делал это только потому, что не мог справиться со своими чувствами, — заговаривает он более четко и громко и чуть поворачивает голову ко мне, — Знал, что не смогу признаться, вот и глушил себя, как мог. — Почему? — Не смог признаться? — Ага. — Ты бы меня отпиздил. — Ну что ты! — я сдавленно смеюсь, чуть не подавившись дымом. Толя тоже хихикает, но не сильно искренне. — А что? Я же не знал, что ты… Что, э-э-э… — так и не найдя слов — слава Богу не выдает «Что ты тоже пидор» — он говорит: — Боялся я тебя, кароче. — Прости. — Ты не виноват. Мы оба снова замолкаем, я закуриваю вторую, а свободной рукой приобнимаю его за талию, оглаживая большим пальцем выступающие ребра. — Но теперь я знаю, — говорит он снова и трется носом о мою скулу, — А значит, могу прекратить. — Это очень хорошо, — отвечаю я без тени иронии и прикрываю глаза. Впервые чувствую себя так спокойно и расслабленно. И теперь очень хочется лечь спать.