Цветы на шрамах

      Часами ранее…       Кайя ехал по ночному Лондону, слегка приоткрыв окно в своём автомобиле. Он только что разговаривал по телефону с матерью и по разговору убедился, что ей лучше. Ну или ему хотелось в это верить. Он рассказал, что они с Суной уже почти месяц в Лондоне. И что у них всё нормально. Нюкхет отреагировала нормально — так, как должна реагировать любая адекватная мать. Кайе хотелось верить, что её заболевание очень скоро окончательно вернуть в ремиссию, и что эта ремиссия будет длиться как можно дольше. Что он больше не будет слышать ту «вторую личность», «вторую мать», которую слышать иногда было до ужаса болезненно, потому что каждый раз это напоминало о прошлом.       Отец очень часто прибегал к физическому насилию. Как по отношению к Нюкхет, так и к сыну. Когда Кайе было лет десять, у «отца» случилась так называемая белка. Он уже и не помнит, от наркотиков это было или от алкоголя, но было. Тогда и случилось то, с чем в итоге приходится мириться в этой жизни. Нюкхет начала потихоньку сходить с ума. За помощью вышло обратиться только тогда, когда психическое расстройство уже достигло своего так называемого «пика». С тех пор у Кайи было «две мамы» и, признаться, он так и не понял за столько лет, в какой конкретно ситуации верх берет та или иная личность Нюкхет. Но сын относился ко всему с пониманием. Его мать никогда не желала ему зла, всегда старалась оберегать, закрывать от ударов отца. И она уж точно не была виновата в своём заболевании, в нём был виноват лишь тот, кого Кайе так противно называть тем самым словом «отец». Вторым виноватым в этом можно было назвать Халиса Корхана, отказавшегося от дочери из-за её замужества. Пусть в чём-то он был прав, и этот брак не принёс ничего хорошего в жизнь Нюкхет (за исключением сына), но всё же он тоже виновен. Но Кайя отказался от мести, ибо он своими глазами увидел, что бумеранг и так долетел до Халиса и его поместья. Единственное, за что можно сказать «спасибо» этой поездке и пребыванию в том доме, так это за Суну. Его нежную, ранимую и прекрасную жену. И Кайя был максимально рад, что у них получилось вырваться из этого кишащего змеями логова. Рад, что их яд не успел до конца отравить Суну и разрушить их брак.       В Суне Кайя с самого начала увидел родственную душу — такую же израненную и лишённую тепла. Тираны-отцы, жертвы-матери и подвергаемые насилию с самого детства дети — их истории отличались лишь тем, что у матери Кайи развилось конкретное расстройство, которое довольно часто проявляло себя в виде истеричности, манипуляций, нервных срывов и постоянных разговорах о мести, о Корханах (уже в более старшем возрасте). Кайя, как уже было отмечено, любил мать, а Нюкхет любила сына и старалась по возможности сдерживаться и ограждать его от своего заболевания, но это далеко не всегда получалось. И логично, что вырасти полностью психически здоровым и эмоционально стабильным в такой атмосфере у него всё равно не получилось бы. Суне же, будучи по своей натуре ещё более нежным цветком, было достаточно постоянного контроля и побоев от Казыма, чтобы тоже не иметь здоровой психики.       Отличие было и ещё в одном. У Кайи за спиной очень многое. То, во что он не особо хотел посвящать Суну, ибо она была девушкой, что росла вдалеке от суровых европейских реалий. Её реалии нельзя назвать менее суровыми, но разница менталитета определенно присутствовала, хоть Кайя и был по вероисповеданию мусульманином. То, через что он прошёл, не охарактеризовало бы его как порядочного верующего человека. Но он сказал самому себе, что впредь с Суной будет полностью откровенен, как и она с ним. Больше не будет никаких недомолвок. Но Кайя откровенно признался себе, что даже и не знает, с чего начать этот долгий рассказ. Грязный, сырой, пропахший травкой и дешевым алкоголем рассказ. Он не знал, как на такие подробности его жизни отреагирует и Суна. Такие вещи обычно люди обговаривают до свадьбы и брака, но их история немного не вписывалась в обычную или «стандартную». Кайя знал, что рассказать рано или поздно придётся. Но ему казалось, что нужно ещё немного времени. Главное, чтоб никто не объявился и не создал проблем.

***

      Кайя припарковал машину в гараже, после чего, захватив с собой небольшой тортик и бутылку дорогого вина к небольшому романтическому ужину в честь его повышения, медленно поднимался по ступенькам вверх. Душу грел тот факт, что он поднимается по ступенькам в свою квартиру, где его ждёт его любимая жена. Поднявшись на этаж, он подошел к двери и позвонил в звонок. Внезапно заметил, что дверь открыта. Подумав, что Суна просто забыла закрыться изнутри, он дернул за ручку и вошел внутрь. Торт выпал из его рук, когда он увидел хоть и небольшие, но кровавые подтеки на углу шкафа.       — Суна! — позвал её он, сразу забегая в комнату, в которой девушки не оказалось. И которая так и не отозвалась. — Суна! Где ты? — заметался Кайя, забегая в зал, а затем в ванную, где жены тоже не было. Забежав на кухню, он увидел стоящий на столе штрудель, который Суна приготовила тем вечером, пока он был на беседе по поводу повышения, и записку.       «Братишка, мы с твоей женой отправляемся готовить вкусные вкусняшки к праздничному столу в честь моей свободы. Вот адрес *********, будем ждать тебя. Не опаздывай!»       В груди что-то сжалось. Кайя почувствовал резкий приступ гнева одновременно с помутнением сознания. Чувство внезапной ненависти смешалось с чувством сильнейшего волнения, которое заставила его взяться за голову и упереться спиной в холодильник.       — Блять, блять… Блять! — прошипел он, со всей силы ударяя кулаком в стол, а затем с ноги толкая стул. — Сука! — со стола слетел тот приготовленный для него Суной с любовью штрудель, а следом за ним отправился набор тарелок и чашек, что стоял на столике для нарезки продуктов. Кайя осел на пол, хватаясь за голову. Перед глазами всё плыло, но он нашел в себе с небывалой злостью достать телефон и начать искать в списке звонков тот самый злосчастный номер своего кузена.       Гудки пошли. Каждый гудок отдавался эхом в голове Кайи, но сейчас там было только одно желание — забрать Суну из лап этого урода и как можно скорее. Кайя как никто другой прекрасно знал своего братца, его наклонности, его жестокость и его отношение к женскому полу. Для него никогда не существовало «девочек», «девушек» или «женщин». Были только «бабы». И «насадки для членов». В определенный момент и Кайя так, кажется, думал, но в основном он вообще не особо уделял каким-то отношениям внимание. Ему в тот период не нужны были сами сущности женщин, нужно было только тело для «разрядки». И это всегда было с теми девушками, которые точно так же искали обычный «перепихон», не более. И Кайя никогда не прибегал ни к какой жестокости или излишней извращенности в этом деле — этому хорошо научил «отец», который избивал его мать. И он усёк очень хорошо, что женщина — это не груша для битья. Чего нельзя сказать о его кузене. Итан спокойно поднимал руку на женщину, не считая их в принципе за людей. Он вообще мало кого считал за людей. Даже тех, кому впаривал за деньги наркоту, хоть и сам принимал и, как подозревает Кайя, принимает до сих пор.       Больше всего Кайю напрягало то, что тюрьма сделала Итана ещё жёстче. И, возможно, у него есть какие-то претензии к самому Кайе. Но даже если они есть, то все вопросы будут решаться непосредственно с Кайёй, но не с его Суной. Не с его, блядь, женой.       — Алло!       — Слушай меня сюда, выблядок, — прорычал в трубку Кайя, чувствуя, как у него, кажется, от нервов начинает подниматься температура. — Если ты хотя бы пальцем тронешь мою жену, я тебя переломаю, ты меня услышал? Только прикоснись и будешь до конца своей жизни хрумкать ебаные пюре и ссать под себя, ты меня понял?       — Брати-и-ишка, ты чего? Мы же с твоей женой теперь родственники, как я могу ей навредить?       — Через час я буду на месте, по тому ебаному адресу, что ты указал. Я так понимаю, тебе что-то от меня нужно. Будь добр, можешь начинать говорить, пока у тебя есть эта возможность.       — Ты сейчас не в том положении, чтобы качать свои права, Кайя, — голос на том конце провода похолодел. Кайя хорошо знал этот тон и понимал, что заявился братец, конечно же, с какими-то претензиями. В тот момент молодой мужчина стал мысленно молить Всевышнего о том, чтоб этот ублюдок ничего не сделал с Суной. Что он ей рассказал историю их с Итаном жизни — это Кайя и так уже подозревал.       — Говори, твою мать, — шипел Сонмез, уже предвкушая, как будет ломать тому кости.       — Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов в евро валюте. И твой приезд, конечно же. Мне кажется, братец, тебя следует слегка наказать за то, что после всего нами пройденного ты совсем забыл то, что я для тебя сделал, — последняя фраза прозвучала шуточно, но Кайя уже не слушал.       — В течение часа буду. Дай телефон моей жене.       — А она сейчас занята… Нарезает салатик к нашему праздничному ужину…       — Дай, сука, телефон моей жене! Я хочу слышать её голос! — сорвался на крик Кайя, не выдержав.       — Приезжай и услышишь.       Сбросил. Кайя встал с пола и, игнорируя легкое головокружение, быстро направился в зал. Открыв один из шкафов, он опустился вниз к небольшому сейфу. Ввёл код, открыл дверцу и достал оттуда один из трех мешков с деньгами.       Грязных, пропахших шмалью деньгами. Почему? Да потому что эти деньги лежали неприкосновенным грузом последние пять лет. Это именно те заработанные за продажу наркотиков деньги, которые Кайя не стал «утилизировать». Он и сам не знал на самом деле, по какой причине. Но не стал. Встав на путь исправления и отдав себя когда-то работе 24/7, которая приносила поначалу хоть и неплохие, но всё же не прямо большие деньги, Сонмез решил, что те грязные деньги, заработанные таким де грязным способом, всё же могут ему пригодится. И пригодились: именно с этих денег он доложил сумму на покупку квартиры и машины к тем, что заработал на фирме. И теперь, кажется, пора снова прикоснуться к этому грязному запасу. Один мешок — один миллион евро. Эта сумма кажется такой большой на первый взгляд, но по факту это была именно та сумма, которую они когда-то зарабатывали с братцем «в лёгкую. И не тратили. Разве что на выпивку подороже и на наркотики получше (хотя здесь скорее это делал Итан, нежели Кайя). Кайя не знал, для чего ему такие суммы, ибо в тот период какого-то особого смысла в этой жизни он не видел. Часть «заработанных денег» он хотел вложить в лечение матери, но Нюкхет, которая, к сожалению, оказалась в курсе занятий сына, отказалась. Это был первый и единственный огромнейший скандал между матерью и сыном, после которого они около года не общались.       После мешка Кайя взял пистолет, лежавший под деньгами. Захлопнув сейф, он буквально вылетел из квартиры, направляясь по указанному на бумажке адресу.       — «Я уже еду, Суна… Уже еду. Я не знаю, что он с тобой сделал, я не знаю, что это за грёбаная кровь в нашей квартире на шкафу, но я уже еду. Всевышний, умоляю тебя, сбереги её», — взмолился в душе Кайя, понимая, что это явно была его ошибка. Нужно было усилить меры безопасности после того, как ему первый раз после тюрьмы набрал Мэйсон. Не нужно было вообще после этого оставлять Суну одну. Нужно было даже в офис ездить с ней, она бы сидела в соседней комнате его двухкомнатного рабочего кабинета со своими книжками и ноутбуком, а он бы работал в соседней комнате. И его душа была бы спокойно. — «Это моя ошибка. Блядь, моя ошибка», — начал бить рукой по рулю Кайя, чувствуя, что в груди буквально сводит от этого страха за жену.

***

      — Малышка, wake up!       Суна распахнула свои глаза от внезапно окатившей её холодной воды. Девушка в панике забилась как рыбка, которую выкинули на сушу, и тут же скорчилась от дичайшей боли, которая пронзила всё её тело. Было больно сделать даже самый неглубокий вдох. Руки задрожали, и она почувствовала, как её накрывает паника. Она вспомнила, как её били догами по рёбрам, вспомнила хруст собственных костей и то, как она начала сплёвывать кровь. Суна даже не успела ничего понять, что и как произошло, но это всё было в тысячу раз больнее того, что она проживала до этого момента.       — Суна, твой муж уже в пути к нам! — радостно заявил Итан, ставя неподалеку от девушки какой-то кусок зеркала, который, казалось, просто отломали от какого-то зеркала побольше. — Приведи себя немного в порядок, а то я тебя помял чутка… Переборщил, так сказать. Братик всё же не так груб был со мной, чтоб я аж так на тебе отыгрался…       Суна зажмурилась. Кайя уже был в пути, и это сейчас было единственное, что вселяло надежду в её душу. Потому что если судить по ощущениям, то девушке казалось, что этот урод сломал ей несколько рёбер. А ещё она боялась, что если сделает какое-то действие, например, решит привстать или перейдет из горизонтального положения в вертикальное, то у неё может начаться внутреннее кровотечение и она просто умрёт, захлёбываясь собственной кровью. Эти страшные картины пугали даже сильнее всего того, что с ней происходило в поместье Ихсанлы.       В какой-то момент Суне начало казаться, что даже если приедет Кайя, то она может до следующего дня и не дожить. Ей было так больно сейчас физически, что она просто лежала в углу и хрипло стонала. Абсолютно любое шевеление отдавалось резкой болью на фоне перманентной боли в грудине, животе и голове.       — Не можешь встать что ли? — Итан подошел к хрипящей девушке и присел рядом с ней. Суна, которая лежала лицо в пол, краем глаза посмотрела на него, как на самое последнее чудовище в своей жизни. Со всей злостью и ненавистью, что только могла она испытывать. В следующий миг мужчина схватил её за волосы и с силой потянул наверх так, чтобы она встала. С уст Суны сорвался крик, она согнулась в три погибели, при этом вцепившись в руку своего мучителя.       — Да что ты за животное такое?! — что есть силы прокричала она, хотя этот крик вышел ей боком — ещё большей интенсивной болью в грудной клетке.       — Ух ты! Муженька ты тоже так называешь? — искренне удивился Итан, взглядывая в сморщенное болью девичье лицо. — А ведь мы с ним одинаковые…       — Он не… Он не такой… Он совсем не такой, — хрипела Суну, начиная мотать головой и желая вырваться. Хотелось сесть и свернуться в клубок — так было не настолько больно.       — Сейчас, может, и нет… Но он был такой, дорогая Суна, — улыбнулся Мэйсон, восторгаясь от этой гримасы боли. — Как давно ты его знаешь, мадемуазелька, м? Знаешь ли ты вообще его, если ты даже не была проинформирована ни о его прошлом, ни о его семье? Знаешь ли ты его настоящего, Суна?       — Я… Я тебе не… Не верю, — шипела в ответ девушка. — Мой муж не…       — Знаешь, мне тебя даже жаль, — признался вдруг мужчина, слегка нахмуриваясь. — Ты кажешься мне такой невинной и чистой, что я вообще не понимаю, как ты могла заинтересоваться таким, как Кайя… И как Кайя мог заинтересоваться чем-то таким, как ты… Неужели мой кузен до такой степени стал «хорошим мальчиком»? — размышлял он, всё так же держа Суну за волосы, пока та старалась хоть как-то устоять на дрожащих ногах, чтоб не упасть и не лишиться клока волос.       Внезапно раздался сигнал машины. Несколько сигналов. Очень громких.       — О, твой муженёк приехал! — подобием искренней улыбки засверкал Итан, отпуская Суну. Та повалилась на пол, зажмуриваясь от боли. — Я пошёл встречать, ты догоняй, — кинул он Суне и чуть ли не вприпрыжку побежал на выход.       — «Кайя… Кайя приехал, он уже тут… Давай, Суна… Твой муж там, давай…» — сказала сама себе девушка, собирая все свои силы в кулак и закусывая нижнюю, чтоб не кричать от боли. Встать не получалось, поэтому единственное, что оставалось, так это ползти в сторону выходя, превозмогая всю адскую боль, что сейчас пробивает её тело. — «Я не до конца понимаю, что всё это значит, Кайя… Я не знаю, зачем объявился этот мужчина, я не знаю, что вообще думать об этом всём, но я хочу, чтоб мы просто оказались в нашей квартире…».