Чёртик из табакерки

Обожать Энтони Кроули на расстоянии было легко и приятно — Эзра Фелл знал это почти наверняка, и знание это укреплялось всякий раз, когда он любовался танцовщиком из своей ложи. То есть это была, конечно, не его личная ложа — Эзра Фелл ведь только писатель, пусть и очень известный — но все-таки для мужчины, как для фаната театра и одного из крупнейших меценатов, всегда свободным оставался облюбованный им уголок бельэтажа, откуда отлично просматривалась сцена и где не слишком громко звучала музыка. Впервые он увидел Энтони в современном балете. Эзра, как правило, терпеть не мог современные балеты, но этот ему очень рекомендовали, поскольку «их новый премьер — это просто что-то!». Кроули — тот самый новый премьер — действительно был «чем-то»: ради него мистер Фелл остался, превозмогая отвращение к шумной скрипящей музыке и временами бешено мигающему свету. Гибкое тело с длинными, подвижными конечностями — идеальное балетное тело! — совершало идеальные движения, слишком плавные, сильные и чистые для этого мира. На простой, лишённой декораций сцене Энтони Кроули казался таким же простым и лишенным декораций — он истинно был неприкрытый, пульсирующий огонь, яростный настолько же, насколько и прекрасный. Эзра пожирал это новое, это совершенное, жадно подавшись вперед, и жар от сцены, доходя до бельэтажа, заставлял его плакать, задыхаться и краснеть. Чем больше он смотрел, тем сильнее уверялся в том, что в этом танце чего-то небесного было несравнимо больше, чем чего-то земного. На поклонах Энтони Кроули, раскрасневшийся, блестящий от пота и широко улыбающийся куда-то в партер, казался ему настоящим ангелом. *** Зажигалка протестовала и не желала зажигаться, как зло Кроули не чиркал по колесику. В сыром и ветреном проулке она наверняка сразу бы потухла, но это было все равно — Энтони, находясь в совершенно остервенелом состоянии, хотел только, чтобы она, наконец, зажглась. — Да блять! С-с-сука! Огонек вспыхнул — слабый и жалкий, но достаточный, чтобы закурить, и Энтони с наслаждением затянулся. Его восьмичасовая репетиция только что закончилась, и тело теперь болело нещадно, но физическая боль была мелочью по сравнению с зверем, жрущим его изнутри. Слабак. Сегодня он не мог, как ни старался, поспеть за музыкой. Танец бросил ему вызов, и в этот раз победить не вышло — привычно загоняя себя без жалости, он все же постоянно заваливался в прыжках, не успевал докручиваться и падал, падал, падал, приземляясь слишком неустойчиво от чрезмерной спешки. Кроули всегда был лучшим. В классе, в труппе, на прослушиваниях — всегда. Но ведь и у лучших иногда случаются паршивые деньки. Так, во всяком случае, он говорил себе, нервно затягиваясь в темноте ночи. От сырости у него уже третий день болело колено. Это была старая травма, детская — его повредили еще в детдоме, во время очередной взбучки. До сих пор колено почти не напоминало о себе, но этой осенью разошлось не на шутку. «Конечно, — успокаивал себя Кроули, — в этом блядском болоте (так он называл Лондон) по-другому и быть не может», но на самом деле он ужасно боялся, что попросту стареет. Ему было двадцать девять лет — он стал премьером поздно, непростительно поздно, потратив слишком много времени на выползание из грязи. Его возраст уже считался достаточным для выползание первых «старческих болячек». Определенно, во всем виноват сегодняшний день. Сегодня он просто встал не с той ноги — завтра надо будет попробовать выпрыгнуть из кровати сразу на обе. Телефон дал глухую вибрацию, и Кроули, чертыхаясь, стянул перчатку, чтобы проверить сообщения. «Ты где?» Это писал Хастур — мальчишка из труппы, получивший свое прозвище за угрюмость и необъяснимую любовь к отвратительному желтому комбинезону, портившему всю его бледную красоту. «Не-е-е-е, ну не-е-е, не-не-не», — скороговоркой прошептал Кроули. Он терпеть не мог существовавший здесь обычай собираться вместе по пятницам и бухать в каком-нибудь пабе, и надеялся, что если улизнет незаметно, то искать его не станут. Не то, чтобы он не любил спиртное или пабы, или бухать, но новые люди всегда вызывали у него сложные чувства — что-то вроде неловкого отвращения и бесконечной усталости — и надо было просуществовать вместе на одной территории некоторое время, чтобы пообвыкнуть. «Ау-у????» Хастур требовал ответа. Энтони, прикрыв глаза, выдохнул клуб дыма и, не дав себе времени передумать, написал: «На парковке, я сегодня домой.» Спустя десять секунд в Кроули прилетела тревожная бомба спама: «СТОЙ!!!» «Муха тебя ищет» «С каким-то челом» «Спонсор или чета такое я хз» «Удачи))))» Колено заныло с новой силой. Окурок полетел на землю. Кроули достал еще одну сигарету и вновь начал добывать огонь из зажигалки. День определенно был поганый. Варианта Энтони мог насчитать всего три: либо его похвалят, либо его отругают, либо какой-то извращенец хочет сорить деньгами и трахаться. Надежда в нём всегда умирала последней, его было за что хвалить, и, кроме того, бегство все равно было только отсрочкой неминуемого, так что Энтони просто ждал, вглядываясь в две приближающиеся к нему фигуры, и неспешно затягивался легкой сигареткой с яблочным вкусом. — Ох, Кроули! Ты-то нам и нужен! Это был звонкий голос Мисс Маш — директрисы театра. Она не отличалась добродушием. В общем-то, отбросив тактичность, можно было сказать, что она была злобной бесчувственной тварью, так что за глаза все звали ее Вельзельвул. Только Хастур отличился. Он был, по его собственным заверениям, набожен, и не мог упоминать такие имена всуе, потому звал ее просто — Муха. Почему при этом он не выступал против собственного «позывного» оставалось загадкой для окружающих. Энтони думал, что Хастур-танцор (его настоящего имени Кроули не помнил) попросту не знал, кто такой Хастур-демон. — Вот, мистер Фелл, вот он — наш новый премьер! Она, светясь улыбкой, обернулась к второму человеку — к мистеру Феллу, как понял Энтони — такому же светящемуся улыбкой мужчине средних лет, и, ухватив танцовщика за предплечье, подтянула поближе. Будто презентовала подарок. Кроули поморщился, но подчинился. — Кроули, это мистер Фелл, наш хороший друг. Ты пока не успел побывать ни на одном вечере, так что вы не знакомы очно, — директриса озорно подмигнула, — но ты точно знаком с его творчеством! Ты ведь читал «Грехопадение»? — и, не дожидаясь его ответа, она добавила, явно выслуживаясь перед Феллом: — ну конечно, ты читал! Современная классика! Энтони не читал «Грехопадение». Он не любил читать. Ему плевать было на литературу вообще и на современную классику в частности, а изучить грехопадение он сполна успел еще до старших классов. Тем более, мистер Фелл вовсе не выглядел как специалист по грехам — скорее наоборот, вся его белая фигура будто лучилась светом и мягкостью. — Ну, я побегу, у меня там, — женская рука махнула в сторону театра, — много-много дел. Хорошего вечера! Ну конечно. «Много-много дел…» Мисс Маш стрельнула в Кроули убийственным взглядом — намека не понял бы только мертвый — и, не успел он даже вызывающе ухмыльнуться в ответ, зашагала в обратном направлении, развернувшись на высокой шпильке. Ну конечно. Менялись труппы, менялись театры, менялось руководство этих театров, но не менялось только это , возникшее в самый момент зарождения танца и неискоренимое по своей сути. Если с одной стороны поместить кучу богатеньких любителей «хлеба и зрелищ», а с другой — кучу людей, на профессиональной основе лепящих из своего тела предмет эстетического наслаждения, то неизбежно всплывет человеческая грязь, человеческий стыд, человеческая мерзость и человеческая похоть. От "юного, подающего надежды корифея" — любовника какого-нибудь виконта, до "нашей звезды, нашей прекрасной примы!" — любовницы какого-нибудь короля. «Наш хороший друг», разрумянившись от холода улицы, восторженно смотрел на Кроули. Кроули волком смотрел в ответ. Фелл был ниже на пол головы, и Кроули видел, какой очаровательный хаос устроил ветер на его светлой макушке. Кроули думал о том, что он устал, потому что день сегодня выдался ужасно длинный, и что внешность обманчива, потому что внешне Фелл похож на рождественского херувимчика, и что если его денег хватит на то, чтобы елейным голоском сказать какой-нибудь комплимент — если их хватит на то, чтобы схватить Кроули за руку и потащить в отель, где он обычно трахает своих фаворитов — то ему придется нести свое бежевое пальто в химчистку, потому что Энтони точно блеванет. — Не знаю, что она вам обещала, но я не трахаюсь с друзьями театра, мистер Фелл. Даже если мне предложат за это Ротбарта. Очередная затяжка мерзко горчила табаком. Колено саднило от боли. Между прочим, он жуть как мечтал станцевать Ротбарта! Он не был белокожей балериной из шкатулки — он всегда, с самого начала был чёртиком из табакерки. Внезапным, шумным, пронырливым и пугающим. На теле у него шрамированием была вырезана змея, и её, заодно с щедро рассыпанными выцветшими партаками, приходилось маскировать всякими гримерскими примочками. А в пятом классе он чуть не вылетел из училища, потому что почти сторчался — тогда его спасли только высочайшие результаты по всем профильным предметам, прекрасные антропометрические данные и хлопочущий за воспитанника педагог. Кроули просто не мог быть послушным мальчиком — это шло против шерсти, вставало поперек горла, инфекцией зудело по всему телу. И если директриса думала, что он пересилит себя и ляжет под какого-то толстосума просто потому что это прописано в его должностных обязанностях где-то между строк, то ей стоило изучить его биографию поподробней. — П-простите, вы не… ч-что? Ему кажется, что он не расслышал, и Энтони повторяет снова, затягиваясь в последний раз и метко бросая окурок к предыдущему. Эзра хмурится, уголки его губ опускаются вниз — Кроули думает, что он выглядит забавно в своем недовольстве. Обожать Энтони Кроули на расстоянии было легко и приятно. Обожать его вблизи оказалось гораздо труднее: не огороженный сценой и ее чудесными иллюзиями, он кажется Эзре Феллу самым обычным заносчивым грубияном.