Денди и Бродяга

Площадь Гриммо, 12 Даже не знаю, Гарри, как всё могло сложиться, не попади мне в руки это письмо. От мысли, что оно ждало меня уже давно, быть может, целые месяцы, становилось не по себе. Поверил ли я ему? Да, поверил. Роза есть роза: о принесённых клятвах в здешнем мире впустую не поминают. Пусть он сам признавал, что писал по пьяни, пусть нагородил кучу пустых слов, толком ничего не сказав – но если бы речь не шла о чём-то важном, хотя бы для него самого, то этот нож он бы в руки не взял. Не стал бы зря ворошить запечатанное. Оно, брат, этого не любит. Да… Такие-то дела, малыш. Может, и я теперь зря ворошу старый пепел. Но делать нечего: вызвался пить, так не морщись, что не сладко. Так ведь? Короче, я купился. На другой день на службу я шёл как на дуэль. Не то чтобы я опасался Малфоя – да что он мне мог сделать, в конце-то концов? – просто не знал, как подать ему знак и не спалиться. Где-где, а в министерстве спокон веков уши у стен просто гроздьями росли. Поздоровайся я с ним при встрече – и то нашлись бы охотники раззвонить об этом в отделе. Да… За полгода службы я успел смекнуть, что здесь к чему, и понял: ничего, по сути, со школы не изменилось. Факультетские обычаи – они, брат, живучие. Что в школе, что здесь – у каждой команды всегда была своя сторона коридора, невидимая черта, за которую другая не заступала. Даже начальство норовило устроить так, чтобы наши со змеями без крайней служебной надобности не пересекались. Причин тому хватало, сам понимаешь. Твоя мама, малыш, любила дразнить нас тем, что мы с твоим отцом невежды и даже Шекспира в глаза не видали… Дразнила, дразнила, а потом однажды просто взяла с полки старый тяжелый том и стала читать нам вслух. «Ромео и Джульетту», как сейчас помню. Здорово у неё выходило, на разные голоса… Да. Так вот, я ещё подумал: сцена в самом начале, где дерутся сперва слуги, а потом господа, – это точь-в-точь и есть тогдашняя Диагон-Аллея, где схлестнулись языками наши с не-нашими и ждут, кто первый подоспеет на шум: аврорат или упиванцы. А потом, когда входит герцог и обе шайки кое-как разбредаются, огрызаясь – это уж продолжение в министерстве, куда их всех вызвали разбираться. И ещё помню такую мысль: когда эти самые Монтекки-Капулетти встречались во дворце у своего герцога, или в церкви, или где там ещё у них была нейтральная территория… Короче, наверняка вели они себя в точности как мы на службе: ходили друг мимо друга на прямых ногах, каждый со своими и по своей стороне коридора, шерсть дыбом, усы штопором и морды друг от друга воротили, будто в упор не видели друг друга… Да. Клановая война, Гарри, – это странная война, как ни крути. Вроде стоишь с человеком в одной очереди к камину, а всё равно где-то между вами – линия фронта. …Он стоял и трепался с кем-то прямо в вестибюле. Чванный, замороженный, как в школе; на меня даже не глянул. Я уж подумал было, что вчерашнее письмо мне приснилось. Сам я, понятное дело, на него пялиться тоже не стал; прошёл мимо своей дорогой. Но стоило войти в лифт, как набалдашник знакомой трости просунулся в закрывающиеся двери – ну куда ж мы без своих фокусов! – и запах горькой полыни накрыл меня, как волной. Он встал у самого выхода спиной ко мне; люди входили, выходили, и на какой-то миг в толпе нас прижало друг к другу. Он не обернулся, ничем не дал понять, что знает о моём соседстве. Просто чья-то рука мгновенно сжала мою руку, загнула мои пальцы в кулак и тут же исчезла. Лифт остановился. Малфой вышел на своём этаже. В руке у меня остался клочок бумаги. Я смог прочесть записку только минут через десять, уже в отделе за своим столом, пока Джейми перешучивался с кем-то через всю комнату. Там была одна строчка: «Архив. Тринадцатый раздел. В полдень». Я удивился. В архиве громоздились горы папок и леса стеллажей, но незамеченным туда даже Пит не прошмыгнул бы. Архивариус тогдашний может, и был подслеповат, зато у полудюжины его сторожевых книзлов чутьё было, как у миссис Норрис. К тому же в таких лабиринтах каждый звук всегда за милю слышно. Так себе место для тайной встречи. Но выбора не было. Ближе к полудню наши засобирались на обед, а я сделал вид, будто спешу куда-то с поручением и помчался в архив. В тринадцатый раздел нужен был пропуск, и он у меня был. Я оставил его у архивариуса, дошёл до нужного стеллажа и завернул за угол. Никого. Что за чёрт? Я решил подождать и двинулся вдоль полок, но успел сделать только пару шагов. Откуда-то сверху мне под ноги упала свёрнутая газета. Я наклонился поднять её – и тут же провалился в аппарационную воронку. Вот чёрт, и говорил же мне Аластор – не хватать руками что ни попадя! Выкинуло меня в номер отеля, наверняка магловского и дорогущего: пахло деньгами, новизной и форсом… и все запахи перебивала чёртова полынь. Ещё не видя Малфоя, я уже знал, что он здесь. Хребтом почуял, что он меня поджидает и что врасплох себя захватить не даст… Я отскочил в сторону, развернулся к нему и выхватил палочку. Он тоже достал свою, но нападать не спешил. Я сказал: - Говори. - Кое-что на свете не меняется, – усмехнулся он, – всё те же безукоризненные манеры. Я тоже рад тебя видеть, кстати. - Давай к делу, Малфой. Ты оставил письмо. Я пришёл. Говори. Он двинулся в мою сторону кошачьей бесшумной поступью; я отступил, не сводя с него глаз и по-прежнему держа на прицеле. - Говори или я ухожу. - Ну, если ты настаиваешь… – он пожал плечами. – Собственно, дело вполне тривиальное. Во исполнение моей клятвы я предупреждаю тебя, Сириус Блэк: Северус Снейп, мой союзник, ищет твоего Поттера, чтобы убить его. Говорю тебе об этом, дабы не причинить зла молчанием, но впредь пусть бережёт себя сам. Ты доволен? - Только и всего-то? – хмыкнул я. – Тоже мне, новость. - Согласен, факт вполне предсказуемый, – продолжал он как ни в чём не бывало, – но видишь ли, тут возникает конфликт интересов. Я хочу получить гарантии, что в случае смерти твоего Поттера ты не станешь мстить за него. - С ума сошёл? – у меня от такой наглости едва язык не отнялся. - Отнюдь, – выдал он, разглядывая собственные ногти, – не забывай, это ты связал мне руки. Мой друг ищет схватки с твоим другом, а я твоими стараниями вынужден наблюдать это со стороны. Так что одно из двух: либо их встреча не должна состояться, либо… - Либо? - Либо ты освобождаешь меня от клятвы. - С чего это вдруг? - С того, – он опустил палочку и сделал ещё шаг, глядя мне прямо в глаза, – что мы больше не в школе, где можно напасть толпой на одного и отделаться штрафными баллами. Ставка в нынешних наших играх – смерть, мой милый. И я клянусь тебе – заметь, на этот раз клянусь абсолютно добровольно – что если хоть волос по вашей вине упадёт с головы Северуса, то будь что будет – я нарушу Клятву Роз. Останусь сквибом, но твой Поттер будет мёртв. - Угрожать мне вздумал? – прорычал я, уже выбирая момент для удара. Он скрестил на груди руки и скривил губы, глядя на меня как на грязь. - Ну разумеется, – пропел он с этой их мерзкой фамильной протяжечкой, – гриффиндорская справедливость в действии. Тот факт, что я вопреки собственным интересам пришёл предупредить тебя, из твоей памяти уже благополучно испарился. Ты ведь обрёк меня на предательство, ты понимаешь это? Или ты ожидаешь, что я смирюсь? Скажи, сам бы ты смирился на моём месте? Не скажу, Гарри, что я и впрямь поставил себя на его место, но всё же задеть меня ему удалось. Он как-то понял это и подобрался на полшага ближе. - Ты мне должен, Сириус Блэк, – голос его опять изменился: теперь он звучал низко и твёрдо, как у заклинателя. – Ты ничего не обещал мне, и всё-таки ты мне должен. Если у тебя есть честь, она говорит сейчас, что я прав. Ты потребовал от меня того, на что сам пойти не готов. Признай это или докажи, что это не так. - Что ты от меня хочешь? – сдался я. - Клятву, – он приблизился ещё на шаг. – Такую же клятву, как ты взял с меня: ни делом, ни бездействием, ни словом, ни молчанием… Только взамен трёх имён мне нужно всего одно. Имя Северуса Снейпа. - Да ты белены объелся… - Как хочешь, – его голос подёрнулся льдом, – теперь я на деле знаю цену гриффиндорской чести. Я задумался. Он сверлил меня замороженным взглядом. - Ладно, – нехотя пообещал я, – клятву не клятву, но слово даю: ни я, ни парни первыми к нему не полезем и встречи искать не будем. Доволен? - Этого мало, – как ни в чём не бывало заявил он, – вам и незачем искать встречи. Вы уже нанесли ему удар, и теперь очередь за ним. Северус будет мстить, и он в своём праве, даже ты не посмеешь этого отрицать. - Если вызовет по-честному на дуэль – будет в своём праве, – проворчал я. – Если вздумает в спину бить – пусть пеняет на себя. С клеймёными у нас разговор короткий. - И кто же виноват, что он оказался в числе, как ты изволишь выражаться, «клеймёных», м? – прищурился Малфой. – Не те ли, кто травил его с детства и отбил его невесту? - Слышал уже эту песню. Не дави на жалость, никто его за руку не тянул. - А что совершил бы ты, – он понизил голос, глядя в упор, – если бы у тебя отняли единственное сокровище на свете? На меня на миг будто стужей дохнуло. - Не твоё дело, – еле вырвалось из мгновенно охрипшего горла. - Вот видишь, – спокойно пожал он плечами. – У каждого своя граница, и что за нею – лучше нам никогда не знать… Не пытайся быть беспристрастным, всё равно это не в твоих силах. Обещай лучше, что не допустишь их встречи. - Да с какой стати?! Джеймс от какого-то слизня прятаться не станет! - С такой стати, – он перешёл на тот низкий, рокочущий шёпот, от которого у меня вдруг сбилось дыхание, – что это коснётся меня и тебя. Кровь между нами – это не то, чего я хочу. Ты ведь тоже её не хочешь, не так ли? - Ты о чём, Малфой? Между нами не то что кровь – между нами давно война. Мы враги. Нам даже разговаривать с тобой, и то уже не о чем. И нынешний разговор был лишний. Не сегодня-завтра то ли ты меня убьёшь, то ли я тебя. - Уверен? – промурлыкал он, почти касаясь моих губ дыханием. – Уверен, что сможешь убить меня? До сих пор у тебя, знаешь ли, не получалось… - Вспомнил тоже! – я вогнал ногти в ладони, чтобы не дрогнул голос. – Это всё было сто лет назад. В прошлой жизни. Забудь. - Не могу, – он приблизился уже вплотную, – не могу забыть. А ты можешь? - Да, – через силу выдавил я непослушными губами. - Лжец, – было последнее, что я услышал. Как же близко, оказывается, всё это время она была: тайная дверь в другой мир. Мир, где время остановилось полтора года назад. Мир, где с тех пор не прошло ни дня, где всё оставалось как было, где ничего не успело изгладиться из памяти. Я надеялся, что время давно всё стёрло? Ха! …Только он умел целоваться так: словно хотел то ли убить, то ли спастись от смерти. Только с ним у меня подгибались колени, отключался слух, мозги отшибало как по команде. Меня опять утянуло в знакомую бездну: жаркую, шёлковую, нестерпимую, пахнущую чем-то терпким и горькой полынью… И снова явь и сон поменялись местами, и сном была вся моя жизнь, а явью – лето, и Блэкстоун, и его мурлычущий смех над ухом, и стук его сердца рядом с моим… Наверное, он рассчитывал сделать всё по-другому: с шиком, с выдумкой, как всегда. Наверное, я рассчитывал, что сумею вырваться, уйти от него прежде, чем наделаю глупостей. В результате ни хрена мы оба не рассчитали. То ли всё-таки слишком много времени прошло, то ли магия наша взбесилась одновременно, но нас подхватило обоих как штормовой волной и швырнуло чёрт знает куда… Я почувствовал, как на спине разворачиваются нарисованные крылья, услышал клёкот – или мне померещилось, не знаю – ощутил знакомый привкус крови, отчаянный рывок и взлёт, и всё это не отпуская его плеч, не разжимая рук… Чёрт, мы кончили в тот раз оба одновременно, от одних поцелуев, даже не раздеваясь… Стыд и позорище. Плесни мне виски, а? От таких воспоминаний впору утопиться в стакане. Как только вернулся слух, я понял, что вокруг творится что-то не то. Где-то хлопали двери, перекликались встревоженные голоса, чьи-то приглушённые шаги прошуршали за стеной, видимо, в коридоре… - Ты электричество погасил во всём квартале, Блэк, – послышался рядом тихий смешок, – сделай милость, верни обратно, пока они эвакуацию не объявили… Я сморгнул, ничего не понимая. Когда снова открыл глаза, в щель из-под двери пробивался свет. Суета стихла. Я оглядел себя: сижу на полу, прислонившись к стене, мантия комом, свитер задрался, штаны съехали, волшебная палочка укатилась чёрт знает куда… И довольная рожа Малфоя – прямо перед глазами, стоило повернуть голову. Малфоя. Да чтоб мне пусто было… Что я творю?! И в довершение всего, он протянул ко мне руку, будто хотел отвести волосы с лица. Манжета была расстёгнута, рукав задрался и из-под него показался край Метки… Меня будто рывком кто вздёрнул на ноги. Он остался сидеть, только улыбка его кривилась всё злее, пока я призывал палочку и наскоро приводил одежду в пристойный вид. - Возьми портключ, – подал он голос, – будет странно, если ты вернёшься через дверь, в которую не выходил… Ничего не скажешь на прощанье? - За Снейпа своего не дрожи, он ни мне, ни Джейми на хрен не нужен, – ответил я, – и больше мне не пиши. Никаких дел у меня с тобой не осталось. - А как же клятва? – ухмыльнулся он. – Или ты освобождаешь меня от неё? Чёрт! На это у меня ответа не было. А он, видя, что я молчу, осклабился ещё злораднее: - В следующий раз я могу прислать Патронуса, если хочешь… - Сдурел? – огрызнулся я. – Голова на плечах надоела? Да и какой, к чёрту, «следующий раз»? Ты в шпионы теперь записался, что ли? Клятва такого не требует! Он поднял бровь и посмотрел на меня. Да так посмотрел, что любой – не только я – без слов бы почувствовал себя болваном и проникся его превосходством. - Милый мой, эту клятву никогда не приносили втайне. Её давали взаимно и открыто, чтобы иметь оправдание перед своим сюзереном… Но подозреваю, что если я сообщу о ней моему сюзерену, то никаких оправданий мне он не найдёт. Я же предупреждал, что ты надеваешь мне петлю на шею… - Так на кой драккл ты клялся, Малфой? Если понимал, к чему это тебя приведёт? А? Он опять поиграл бровями и глянул так, что меня в краску бросило: - Это ты меня спрашиваешь? Я онемел. Открыл рот и снова закрыл. В голове было пусто. У меня в мозгах не укладывалось ни то, что он сказал мне, ни то, что хотел сказать. Как это у него получалось? Ещё сутки назад я его помнить не помнил и знать не хотел, и вдруг как по щелчку пальцев оказался кругом перед ним виноват и в долгу по гроб жизни. А он подождал немного и подлил масла в огонь: - Я говорил тебе, помнишь: нельзя поймать другого и самому не попасться… У всякой цепи два конца. Ты держишь в руках мою жизнь, но признай: если по твоей вине я погибну, тебе уже не отмыться. Моя смерть останется на твоей совести. И хуже всего, что об этом станет известно. Подобные секреты, знаешь ли, всегда выходят наружу после смерти одной из сторон… Тебе многое придётся объяснять, не правда ли? Я молчал. Я не знал, что сказать ему, Гарри. Получалось, что он и вправду отдал свою жизнь в мои руки. Шутя, на «слабо», из-за пары поцелуев. Просто потому, что я бросил ему вызов, а он не захотел отступить. Да… И как, спрашивается, я теперь мог признаться, что никакой это был не вызов, и что я думать не думал, как далеко эта клятва может его завести? Сам я ни на что подобное и впрямь не подписался бы. Но и откреститься, заявить, что я, мол, не при делах и за язык его не тянул… Такое у честной шпаны из пригорода называлось «западло». Думай обо мне что хочешь, но шакалом я не был, чтобы удрать в кусты. «Если у тебя есть честь», – сказал мне Малфой. Слышать такое из уст врага… Да лучше уж нож под ребро. Короче, что теперь делать, я понятия не имел. А он опять немного помедлил, будто давал мне время оценить расклад, и наконец спросил: - Так ты освобождаешь меня от клятвы? Мысли мои разом повернули и всем стадом помчались в другую сторону. Освободить от клятвы? Дать ему полную волю строить козни на пару с его драгоценным Снейпом? И если б ещё они нацелились на меня, но речь-то шла о Сохатом! - Перебьёшься, – выдал я в конце концов. Он рассмеялся довольно, будто подловил меня на чём-то. - И почему я не удивлён? Ну что ж, мой милый, тогда придётся придумать план. Если я каждый раз стану подкарауливать тебя возле лифта, кто-нибудь в конце концов может сложить два и два. Тем более, что лифт этот, знаешь ли, мне совершенно не по пути. Мой департамент вообще расположен в другом крыле… - Тогда какого драккла ты что ни день толчёшься в нашем коридоре? Он выгнул брови дугой и расплылся в улыбке: - Так ты меня всё-таки видел? А я-то грешным делом уже решил, что на мне мантия-невидимка. - Не валяй дурака, – буркнул я, – откуда мне было знать, что у тебя на уме? Я, кстати, и сейчас не знаю. Может, кто-то из ваших работает в Правопорядке, а ты помогаешь ему с вербовкой. Он возвёл глаза к потолку: - Всё-таки есть неизменные вещи в этом мире… Как же я скучал по твоей причудливой логике. Каждый раз, как мне кажется, что ты уже ничем не можешь меня ошарашить, ты выдаёшь что-нибудь в этом роде и ставишь меня в тупик… Ты всерьёз считаешь, что я стал бы заниматься чем-то незаконным на службе? И ты действительно даже не заподозрил, что же такое мне вдруг потребовалось буквально у порога аврората? Я пожал плечами. - Это было не моё дело. Да и сейчас не моё. И кстати, почему не послал записку служебной почтой, раз уж приспичило поговорить? - Чтобы ты её вскрыл у всех на виду? Или сообразил, что она от меня, и сжёг не читая? Или ещё лучше, кто-нибудь другой решил бы разобраться с ней вместо тебя? - Хоть бы кто и прочёл, невелика потеря. Анонимка и анонимка. К нам их знаешь, сколько приходит? - Вот именно. И среди этих «знаешь, скольких» где-то затерялась бы моя. Каковы шансы, что ты прочёл бы её? А если и прочёл, то понял бы, от кого и зачем? К тому же имя Северуса я бумаге бы не доверил. - Тебе не угодишь. Так что ты предлагаешь? - Служебной запиской будешь получать от меня координаты в архиве, как сегодня. Только цифры: раздел, стеллаж, номер полки, где будет ждать портключ. И если впредь встретишь меня в коридоре, будь любезен, не лети мимо на всех парах, как Хогвартс-Экспресс, а хотя бы попробуй задуматься, случайно ли я тут оказался и нет ли тому важной причины… - Стоп. Темнишь, Малфой. Твои записки я уже получал, и письма тоже. Нисколько ты не боялся тогда, что они попадут в чужие руки. Всё что угодно прекрасным образом можно доверить самоисчезающей бумаге или чернилам. И он ухмыльнулся самой бесстыжей своей ухмылкой: - Боишься риска? Хочешь получать важную информацию на блюдечке, даже пальчики не испачкав? Или, – его брови опять выдали какой-то похабный намёк, – я так сильно на тебя действую, что ты не ручаешься за свою гриффиндорскую добродетель?.. Разводка на «слабо», Гарри, элементарный детский приёмчик… И я попался. Я, бывалый уличный пёс, дал себя поймать, как слепой кутёнок. Говорю же, малыш, в этой игре у Гриффиндора нет шансов против Слизерина. Назад я вернулся с тем же портключом и на то же самое место. Даже обеденное время ещё не кончилось. Я забрал на выходе пропуск и бегом помчался в отдел. На бегу было куда проще не думать о том, во что же это я опять влип, чёрт меня побери… Малфой-Мэнор, малый кабинет Хм… Значит, вот в каком свете тебе это представили? Выходит, что я сам, по собственной инициативе якобы навязался ему со своими услугами? И при этом из твоего поля зрения как-то выпал тот факт, что мою клятву он всё-таки не отменил… А тебе не пришло в голову, что первый долг порядочного человека на его месте состоял бы именно в том, чтобы вернуть мне свободу? Теперь, когда всё между нами было кончено, – по крайней мере, с его стороны, – когда ничем возмещать мне ущерб от клятвы он больше не собирался… или всё-таки собирался? Ты прав, ничего конкретного в моих обязательствах не было. Но я вполне сознавал, что это ненадолго: ровно до тех пор, пока о нашей с ним связи не прознает Дамблдор. А он мог прознать в любую минуту. Всякую клятву, как и всякий закон, можно толковать весьма расширительно, знаешь ли. Старый казуист легко доказал бы своему юному ученику, что любое телодвижение Пожирателей Смерти представляет опасность для Ордена Феникса – а значит, и для охраняемых лиц; следовательно, моя задача отныне – доносить обо всём, а уж что опасно, что нет, они разберутся сами… На тот момент я ещё не мог считаться шпионом в полном смысле этого слова, но и не заблуждался на свой счёт: сделать меня таковым не составляло труда. И наверняка заманчивая эта перспектива маячила где-то в подсознании у моего противника: его изначальная решимость разорвать между нами любую связь явно пошла на убыль, стоило ему осознать все выгоды своего положения. «Перебьёшься». Его излюбленный ответ, воплощение цинизма и пренебрежения. А чего стоила интонация, с которой он цедил сквозь зубы это своё словцо… «Перебьёшься». Он обращался со мной, как с грязью у себя под ногами, он словно нарочно бросал мне вызов, делал всё, чтобы мне захотелось выбить из него эту наглую спесь, заставить заплатить за неё, а заодно поучить его хорошим манерам… Малфои никому никогда не спускают обид – такова была шестая заповедь твоего деда. По вине этого неблагодарного щенка я по-прежнему лишён был возможности помочь другу. Слава Мерлину, помимо Северуса на тот момент трое безвестных юнцов из противоположного лагеря едва ли кому-то были интересны; и всё же в беседах внутри нашего ордена я старался избегать определённых тем. Как только речь заходила о непосредственно боевых действиях, я прекращал разговор либо отходил прочь. Меня называли белоручкой и чистоплюем; откуда им было знать, что чувствует магловский смертник в поясе из динамита, пытающийся избегать толпы… Клятва спала, но могла взорваться в любой момент, подобно мине. Самой надёжной защитой от неё было неведение. Я принял меры предосторожности. Никто и ничто не могло бы связать меня с мятежным кузеном твоей матери в глазах свидетелей. Я действительно обзавёлся связями в Департаменте правопорядка, но я обзаводился ими повсюду. У твоего деда были широкие интересы; против краткой сводки свежих министерских сплетен к завтраку он никогда не возражал. Я нашёл ряд убедительных причин, чтобы свободно разгуливать по всему зданию в любое время, но при этом никто и никогда не видел меня в неподобающем обществе. Я был вне подозрений. Связь между нами могла раскрыться лишь по вине моего соучастника. А вот в его надёжности я был, как всегда, отнюдь не уверен. Более того, он внушал мне всё более серьёзные опасения. Видишь ли, с некоторых пор беготня по коридорам практически прекратилась. При наших всё более редких столкновениях он по-прежнему не отлипал от своего Поттера, но теперь я воочию наблюдал их совместное продвижение по иерархической лестнице. Они больше не бывали одни и не шли позади старших, как парии. Они явно прошли наконец свою инициацию и были приняты в избранный круг. И внимание, которое уделяла им обоим вся верхушка дамблдоровской партии, ничего хорошего мне не сулило. Площадь Гриммо, 12 Весной, Гарри, нас с твоим отцом впервые взяли в настоящий рейд. Так вышло, что орденская работа началась для нас гораздо раньше служебной: на службе нам всё ещё доверяли только антиаппарационный купол держать да конвоировать арестованных, когда в Ордене мы уже давно и в стычках участвовали, и в разведку ходили. Приходилось. Людей не хватало. А те, которые были… Понимаешь… Славные они все были ребята, но вот когда доходило до дела… Настоящих боевых магов было среди нас – раз, два и обчёлся. И вот когда тот, с кем у тебя только что сердца бились в такт под короткую речь Дамблдора, тотчас после этого начинает неуклюже снимать очочки перед учебным боем и мягкой, непривычной к драке рукой лезет в карман за палочкой… Н-да. И ты представляешь себе, что вот ему, может статься, завтра выпадет прикрывать тебе спину. А ещё верней, что тебе придётся смотреть, как в первом же бою его убьют у тебя на глазах. Какое уж тут боевое братство… Ты как-то спрашивал меня про Фрэнка с Алисой… Что мне было сказать? Что до сих пор понять не могу, как этот маменькин сынок вообще оказался в Ордене, да и в аврорате заодно? Жена была побойчее него, но тоже паинька. Послушная девочка. Ручная. С такими вот пухлощёкими лапушками вроде неё только Лютный и штурмовать, ага… Вообще из всего семейства я, моя бы воля, в боевой отряд взял только Железную Августу. С чего она сама воевать не пошла, кстати, по сей день ума не приложу. Об неё бы и кузина Беллс, и красноглазый все клыки обломали. И на фига она пустила вместо себя сына с невесткой? Даром пропали оба. Вряд ли у бедняжки Алисы хоть одна вражеская смерть есть на совести, да и у муженька её тоже… Да. Пообещай только, что Невиллу ничего из моих слов не передашь. Совсем иное дело была Гестия: красивая, резкая, злая, острая, как ассагай. Та о казённой службе слышать не хотела: не терпела над собой начальства. Особенно, по её словам, идиотов… А без идиотов у нас никак, ни одна служба без этого не обходится. С ней бы я, пожалуй, в разведку пошёл; но подле неё бедолага Джонс вечно торчал на страже, как часовой. Трясся над ней, как над фениксовым яйцом: боялся, чтобы не убили, не увели, не отняли… И ясен день, он-то меня и невзлюбил на дух с первого же дня. Даже словом перекинуться не давал с молодой женой, куда там в разведку. Больше года пришлось выжидать ради одного-единственного разговора. Какая уж тут дружба… Сам он, кстати, в бою в подмётки жене не годился. Только путался под ногами. И вот с таким-то составом предстояло нам воевать. Ха! Думаешь, я дурак был и не видел, чем дело пахнет? Может, не на первой, но на пятой тренировке точно, оказавшись в паре со Стерджисом и обезоружив его трижды за полминуты, я достал пистолет и сунул ему: - На, прикинь к руке. Я покажу, как пользоваться. - Ты что делаешь?! – заорали на меня разом несколько голосов. Но кретин я был бы, если бы ждал чего-то другого. - Что? – обернулся я. – Уравниваю шансы, что же ещё. Или мы тут собираемся мученически сдохнуть, или победить. А как вы собрались побить в честном бою противника, который на честь чихать хотел? Который маглов берёт в заложники? Который вербует наёмников в Лютном, а не добровольцев вроде вас? Его зверьё драться учится раньше, чем ходить. Там каждый новобранец – отморозок не хуже меня. И про честный бой там слыхом не слыхивали. У них одно слабое место: маглов эта шваль чистокровная знать не знает и считает за что-то вроде громарогов. Тамошнего оружия они в глаза не видали и в руки взять боятся. Ну так бейте их туда, откуда они удара не ждут! - Это нарушение Статута! – вякнул Подмор, бледный, как макаронина. - В каком месте? – ощерился я. – Давай, умник, процитируй мне, где и какими словами Статут запрещает пользоваться магловским оружием на глазах у маглов! Сами же рассказывали, что больше половины стычек случаются по ту сторону Барьера. Там не ствол, а палочку достать – нарушение Статута. А я вам как раз предлагаю вполне законный выход. И тут стало тихо. Сам Дамблдор встал и огладил бороду. - Ты был бы прав, мальчик мой, – начал он мягко, но под этой мягкостью ничего хорошего не было, – если бы всякая победа не имела своей цены. Победить врага, научившись думать, как он, действовать, как он, словом, превратившись в него, – это опасный путь. Ещё опаснее – победить врага, превзойдя его в злодействе. Поверь, боевое преимущество он быстро наверстает: суеверный страх пройдёт очень скоро, и магловское оружие появится в их руках так же, как и в наших, – но вины за то, что научили их этому, мы не снимем с себя никогда. И кстати, ты забыл, что в магловской Британии тоже есть законы, и стрельба на мирных улицах вызовет там панику. Нас сочтут за бандитов, и страх мы будем внушать не меньший, чем наши противники. Подумай об этом на досуге… - Уже подумал, – меня несло без оглядки, сам своей наглости удивлялся, – и ничего умнее не выдумал. Их больше. Люди их боятся. А надо, чтобы перестали. Если придётся кому-то для этого геройски погибнуть в неравном бою – ладно, за себя я согласен. Но чёрт меня дери, вот этих тут всех по очереди хоронить – это уж чересчур! Я на такое не подписывался. - Никто тебя здесь и не держит, – сквозь зубы процедил Питер Джонс. Всё, они меня довели до греха. - Давай, иди сюда, – обернулся я к нему, – становись рядом с приятелем. Пистолета у меня больше нет, только палочка. И если с нею я вас двоих разом не уделаю за полторы минуты, то будь по-вашему: заткнусь и больше рта не открою. А если не продержишься и полутора, то подумай о том, что я сказал. О том, что у чистокровных боевиков – а тем паче у дикарей – всех детей растят примерно так же, как меня мамаша растила. Там таких, как я, в каждой дюжине по двенадцать. Ещё и похлеще. - А ты нас тут что, запугать хочешь? - Ага. Мечтаю. Становись давай, бесстрашный ты наш. Уделал я их секунд за десять. Потом уж задним умом подумал, что Джонса бы стоило пожалеть, не позорить на глазах у любимой женщины. Хотя что толку? Артист из меня никакой. Только хуже бы вышло. - А всё-таки в чём-то малый прав, – протянул задумчиво Гидеон, – что скажешь, командир? - Скажу, что надо тренироваться, а не уши развешивать! – рявкнул Шизоглаз. – Дисциплина! Подготовка! Бдительность! Буду повторять вам это, пока не запомните! Понимаешь, Гарри, я твоей бабке обещал беречь твоего отца. А идти в бой с напарничками вроде Стерджиса или Фрэнка значило рисковать жизнью Джейми, помимо их собственной. Как только я понял, что Аластор советов сопляка слушать не станет и не пойдёт против Дамблдора, я упёрся всеми четырьмя. Заявил, что пока я жив, с Джеймсом в пару не поставят никого, помимо меня и Рема; что Хвост работать будет только в разведке и только в связке с нами, что тактику свою и оружие мы выбирать будем сами и что за собой я оставлю право подозрительные наводки проверять в одиночку. Аластор на это хмыкнул и упёр руки в бока. Я тоже. Он выхватил палочку. Я выставил щит. Он крутанул глазом и в обход щита послал в меня весь хлам, который нашёлся в комнате. Я ушёл в перекат и недолго думая всадил ему нож с пяти шагов в деревянное колено. Н-да… Что смотришь, крестник? Бывало и такое дело. Я, брат, был наглец понаглее твоего Драко. Когда, хоть кровь из носу, требовалось поставить на своём, то проще выходило так, чем словами. Шизоглаз сам любил выкидывать номера ещё почище моего; он и нам скорее простил бы наглость, чем трусость. Другой бы командир, понятное дело, такого непочтения терпеть не стал. Но другого командира и мы бы с Джеймсом над собой не признали. - Стар становлюсь, – прокряхтел он притворно, вытаскивая нож из деревяшки, – молокососы на пятки наступают, в отставку пора… – и на полуслове запустил им в меня обратно. Ха! Этот фокус я уже знал и не повёлся. Ладонью выставил щит, перехватил его и поймал. В конце концов нож мой вернулся в ножны, а мне дана была полная воля воевать по-своему. Кстати, мало времени спустя я убедился-таки, что начальник наш не глупее меня. Подмор с Джонсом у него так и остались отвечать за вербовку, а Фрэнк с женой даже на службе работали всё больше по ликвидации заклятий, где мозги нужны, а не клыки и когти. Умел-таки беречь людей старый чертяка. Кое-кого даже уберёг несмотря ни на что… Короче, мы вчетвером составили собственное боевое звено. Координатором к нам пошёл Бойд МакКиннон; опытнее его в Ордене были только Аластор да сам Дамблдор. И что ещё было важно, Бойд по именам знал десятка два или три упиванцев, которых не нашлось бы ни в одном министерском списке. Доказательств против них не было, вишь ли. Ха! Орден – это не служба, там, брат, другие правила… Раз нужны доказательства, мы добудем. Хвост пробирался в дома, я прикрывал его снаружи, пока он ставил прослушку или следящие чары. Врать не буду, спец из него вышел отменный. Цены ему не было. Мне всего и оставалось делов, что охранять его от сов да следить за улицей на всякий случай… Да. Вскоре информация на нас лавиной посыпалась: имена, явки, места встреч. Так что шпионы в стане врага нам, брат, были без надобности. Мы обходились своими силами. Прибывали на место первыми, не дожидаясь, пока они сделают дело и развесят на полнеба свою Морсмордре, – прибывали и лупили их без пощады. Не соблюдая правил. Каюсь, Дамблдора я не послушал. Когда у противника численный перевес и куча подлых трюков в рукаве, тут не до честного боя. Пистолет при мне был всегда, и жизнь мне спасал раз двадцать, если общим счётом за два с половиной года. Да… Задумывался ли я, кто стоит против меня под маской? Боялся ли по случайности застрелить того, с кем трахался целую жизнь назад? Нет. Вот как под Веритасом говорю – нет, не боялся. Может потому, что давно приучил себя к этой мысли. А может потому, что не сомневался – узнаю его в ту же секунду. Раньше, чем увижу. Узнаю… и что дальше? Я не загадывал. Не скоро ещё мне пришлось искать ответ на этот вопрос… Иной раз мне казалось, малыш, что служба, учёба – это всё понарошку. Служба, где какой-нибудь увалень в форме, который и на поле боя-то прибывал к шапочному разбору, когда наша битва давно была кончена, – и тот был старше меня по званию, да ещё с важным видом учил меня чему-то. Где начальник, только вчера или сегодня ночью прикрывавший мне спину, сегодня делал вид, что едва помнит, как меня звать. Где в коридоре запросто можно было наткнуться на незнакомую рожу со знакомым запахом, и по запаху этому узнать одного из тех, с кем пару суток назад встречались на тесной дорожке. Наткнуться и пройти мимо на прямых ногах, вздыбив хребет, но делая при этом вид, будто друг друга в упор не заметили. Ещё одна польза от пёсьего носа: я теперь этих сволочей узнавал повсюду, стоило встретить в бою хоть раз, или даже просто учуять след на месте убийства, на которое мы опоздали. Вся их маскировка мне была по хвосту метель, как твоя мама сказала бы. Ну, а мы в бою масок не носили, так что они тоже знали, с кем разминулись. Знали, зубами щёлкали, но поделать ничего не могли. Ха! Занятная всё-таки штука – клановая война. Наверное, расскажи я обо всём Дамблдору, многих бед бы удалось избежать. Но я молчал. Мы все четверо до сих пор сохраняли даже от своих нашу общую тайну – а зря, от чутья моего и от Питовой аниформы много больше могло быть пользы… Но мы были Мародёры. Нас было четверо, и наши тайны были только наши. Те мушкетёры из магловской книжки ведь тоже не всё говорили своему королю и своему капитану. И со своими врагами разбирались сами. Сдать кого-то – пусть даже врага – вообще было не по-гриффиндорски. В школе ведь мы не стучали на слизней, верно? Вот так и вышло, что я даже про Снейпа Дамблдору ничего не сказал. Подумал: поймаю с поличным, тогда и сдам. Потому что убивать Сопливуса я и без всяких Малфоев не стал бы. Всё-таки у нас у всех четверых был перед ним немалый должок. Да… И уж тем паче не смог бы я никому рассказать про свои шашни с сыном Старого Эйби. Со стыда сгорел бы на месте. Клятва… Клятва его к тому времени мне самому поперёк горла встала. Ну не мог я её отменить, Гарри, не мог! Они со Снейпом ненавидели твоего отца. А я дал слово тёте Дорее. Я почему-то не сомневался ни минуты: может, ради своего красноглазого Малфой на рожон лезть и не станет, а вот ради приятеля убьёт и глазом не сморгнёт. Слизень, что поделать: сперва своё и свои, а потом уж всё остальное. Прямой был резон держать его на строгом ошейнике. Единственная, кому я сказал про носатого в тот же день, была твоя мама. - Сопливус твой к упиванцам подался, Эванс. Ты знала? - Догадывалась, – вздохнула она, – куда ж ещё его могло занести, если все друзья наверняка уже там… Напишу Слагхорну, что ли, может хоть он повлияет. Он его раньше звал к себе в ассистенты. - В ассистенты? Этого? – хмыкнул я. – Забудь, Эванс. Да и Слагхорн ваш теперь связываться не станет. Побоится. На что спорим? - Ни на что, – фыркнула она, – даже кнат на него не поставлю. Сама знаю, что Слагхорн тот ещё жук… Но больше делать нечего. Других путей к Севу у меня теперь нет. Я для него считай что умерла. И ни написать ему, ни предостеречь его не могу. Право потеряла. - Да хорош уже его жалеть! – не выдержал я. – Он не маленький. Всё, родничок зарос, зубки прорезались. Пусть сам за себя отвечает. Она отвернулась и замолчала. Переживала из-за этого гада. Странная штука – сердце, верно? Иной раз само не знает, чего хочет… …Она была смелая, твоя мама. Очень смелая. И всё-таки в бой мы её старались не брать. Не потому, что плохим она была солдатом – вот уж нет, всяко получше Алисы Лонгботтом! – а из-за её дара. Магия жизни, знаешь, с войной не больно-то в ладах. Можно её и вовсе лишиться из-за убийства. Бывали случаи. Но главное даже не это… Просто твой отец бы не пережил её смерти. Вот без всяких фраз, в самом прямом смысле. Понимаешь? Для него это было всё равно, что собственное сердце из груди вынуть и подставить под удар. Никакое подспорье в бою того не стоило. Она злилась, доказывала ему что-то, он соглашался, обещал и опять уходил тайком от неё. Не мог ей объяснить, в чём дело. Но ты-то понимаешь, верно? «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». А наши рейды… Не такие, прямо скажем, это были дела, куда стоило брать с собой своё сокровище. Не подумай, что я стыжусь, Гарри. Убивать убийц – честное ремесло, тем паче в бою, а не безоружных, да ещё когда их двое на одного. И всё же мы без слов понимали: это не для Лили. Если уж она даже в квиддиче не видела смысла… И на войну тоже смотрела по-своему. - Что толку в вашей грызне, Блэк? Вот выиграли вы вчера схватку. Два трупа, трое пленных, сами целы, слава богу. Довольны? А что это изменило? На их место завтра найдутся другие пятеро. Воюешь с осиным роем – ищи гнездо. Воюешь с муравейником – убивай царицу. Планы по ликвидации главаря у нас есть? - Это Дамблдора надо спрашивать… - Спрашивала. Улыбается, шутит, уходит от ответа. Что происходит, Бродяга, ты вообще понимаешь? - Должно быть, не так это просто, Эванс. В смысле, убить тёмного мага, свихнутого на бессмертии. - А без этого ничто не имеет смысла. Так, как сейчас, воевать можно ещё лет сто. - Значит, будем воевать. - Ясно. Головой подумать всё-таки не судьба. Продолжаем играть в игры… Я не возражал. Грешен, но мне эти игры нравились, Гарри. Нравился риск, борьба, погоня. Нравился вкус победы – пусть неполной на этот раз, но добытой своими руками, вырванной своими клыками. Нравилось не глядя чувствовать плечо твоего отца рядом со своим плечом, его дыхание в такт со своим. Нравилось это чувство слияния с ним в одно: спина к спине у грота, как в пиратской песне поётся – хоть убей не помню, где её слышал… Нравился боевой хмель в голове, когда кажется, что невозможного нет, и сама смерть, глядя на нас, знай себе чешет в затылке. И драка с сильным противником нравилась тоже: глаза в глаза, зуб на зуб, воля против воли, кураж против куража… В бою с таким врагом испытываешь себя, обтачиваешь до самой сути – и в нём тоже видишь самую суть, то, что в нём есть от зла, а что от человека. Не умею лучше сказать. Ты ведь меня понимаешь, Гарри, да? Правду сказать, настоящий враг нам попадался нечасто. Шваль из Лютного горазда была только налетать всей кучей, как помойные шавки, да разбегаться врассыпную, когда получала отпор. Серьёзными бойцами безносый рисковать не любил. Тогда ещё не любил. Зато уж если удавалось застать такого на месте… Этого кайфа я даже твоему отцу не уступил бы. Словно вся твоя жизнь собирается в одну точку и пылает в тебе, как огонь. Все инстинкты заостряются до предела, каждая жилка звенит, все нервы поют, как струны – и вот ей-богу, я чувствовал в такие мгновения, как орёл на спине расправляет крылья… Будто тоже радуется свободе, сукин сын. Будто тоже помогает мне драться. Когда мы с ним одолели Эбинезера Селвина, этот чёрт крылатый на радостях так орал – я уж испугался, как бы свои не услыхали. Да… Было дело. Я уже говорил тебе, Гарри, да? В хорошего врага будто влюбляешься, пока с ним дерёшься. Будто в зеркало смотришь: в себе видишь его, в нём видишь себя. Хорошего врага хочешь не хочешь, а начинаешь уважать после драки: видел уже, на что он способен, уже знаешь его. Не диво, что в старые времена случалось людям вот так вот и замиряться, и даже брататься после хорошего боя. Знаю, не наш случай, в нашей войне так было нельзя… Менять сторону ни нам, ни им было не с руки, да и некуда. Но всё же когда от Крауча пришёл приказ пленных не брать… Даже сказать тебе не могу. Будто он нам всем в рожу плюнул, ей-богу. Понятно же было само собой, что красноглазый ответит тем же. А нас спросили? Воины мы им или цепные шавки, в конце-то концов? Война это или бойня? Права была твоя мама… Знаю, что из-за этого приказа Аластор собачился насмерть с начальством. Знаю, что в конце концов победил. Но до тех пор… Ослушаться он не мог: служба есть служба. А мне этот чёртов приказ стал поперёк глотки! Тех, кого щадить не стоило, мы и так не щадили. Но добивать того, кому смотришь в глаза и видишь себя? Это как – по-людски вообще? Потому, что мы, псы, такого не понимаем. Может, мы и дерёмся без правил. Может, защищая хозяина и убьём кого угодно. Но раненого в поединке мы не добиваем. Даже по приказу не всегда. Есть всё же какие-то вещи. Зачем я это всё вспоминаю сейчас? Да был один случай… Отряд вербовщиков мы накрыли в Лютном прямо во время служебного рейда. Новобранцам позволили разбежаться кто куда – пусть радуются, что живы остались, – а двух прожжённых мерзавцев с полудюжиной охраны прикончили без всякой жалости и трупы оставили валяться на мостовой. Имеющий глаза, мол, увидит. И подумает трижды, стоит ли связываться со смертью… И вот, когда дело уже было сделано, вдруг из подворотни слева что-то послышалось или тень шевельнулась, не знаю… Короче, спасибо псу – успел крутануться и отпрыгнуть за долю секунды до того, как оттуда вылетела огненная змея – или петля, или плеть, не понял – и хлестнула прямо по нам. Твоего отца я чудом оттолкнул с её пути, а вот двое старших, что были с нами… Лучше не буду тебе описывать, малыш, что сотворила с ними эта штуковина. - Хватай их, бегом в Мунго! – крикнул я Джеймсу. – Я прикрою! Он послушался, слава Моргане. Я рванул вперёд, прямо туда, откуда хлестал огненный бич. - Агуаменти Максима! Поток воды встретился с огнём и вскипел на лету, переулок заполнился паром. Заклятья замелькали в тумане, как трассирующие пули – видал когда-нибудь? Нет? – со скоростью, какой я отродясь ещё не встречал. Я не стал отвечать, чтобы не выдать себя, просто нырнул под них, метнулся вправо, влево, потом прыгнул вперёд, прямо туда, откуда они летели – и сбил с ног что-то мелкое, тонкое, как подросток, и вёрткое, как пружина. Меня пнули коленом, ударили острыми локтями и вывернулись каким-то немыслимым изгибом, будто суставов не было. - Врёшь – не уйдёшь! Я чудом перехватил тонкое запястье, рванул на себя – и мне в руку тут же впились острющие зубы. Я зашипел, выпустил палочку, закреплённую на шнурке, и второй рукой сжал чьё-то горло – такое цыплячье, что и раздавить недолго. Зубы разжались, раздался полузадушенный кашель, в живот мне снова впилось мелкое колено – но замаха настоящего не получилось, я давил своим весом… И тут кончик волшебной палочки упёрся мне в рёбра. Вот чёрт! - Умираем, но не сдаёмся, да? Я мог сломать ему шею. Мог, конечно. Да чёрта с два! Не мог. Ни за какие коврижки. Вместо этого попытался пережать сонную артерию, чтобы вырубить. Казалось бы, попробуй-ка, поколдуй наощупь, со стиснутым горлом, да при последнем издыхании… И всё же кончик палочки, раскалившись, прожёг мне мантию и теперь поджаривал бок. Я тем временем, кажется, всё-таки нащупал артерию, горячий пульс заколотился под моими пальцами, рука, сжимавшая палочку, обмякла… туман рассеивался, но в подворотне было темно, и я наклонился, чтобы разглядеть лицо. Капюшон его свалился, шикарная шапка тёмных кудрей разметалась вокруг головы. Прямо подо мной запрокинулось бледное личико, тёмные колечки волос налипли на лоб, помутневшие огромные глазищи в бахроме таких ресниц – хоть на палец наматывай… Девчонка! От неожиданности я её выпустил. Она взвилась на ноги, но тут же пошатнулась, захлебнулась кашлем – и всё равно выставила палочку перед собой, собираясь драться. Вот же чертёнок! - Извини, – признался я, – я было за пацана тебя принял. - И что? – сверкнула она глазами. - Знал бы, что женщина, руки распускать не стал бы. Душить – тем более. Извини. - А детей душить, значит, можно? – съехидничала она. - Тоже раньше не приходилось. Я тебя просто вырубить хотел. - И как? Не расхотелось? - Зачем ты в драку полезла? – спросил я вместо ответа. - Там были слуги моего сюзерена. - Мразь это была. Торговцы человеческим мясом. Самая последняя гниль даже по здешним меркам. Это до какой же выгребной ямы опустился твой «сюзерен», что связался с ними? - Не моё дело. Долг есть долг, и клятва есть клятва. И тут я узнал её. - Ты же Паркер, верно? Как тебя там – Мелинда? - Долго вспоминал, Блэк, – фыркнула она. – И нет, не Мелинда. Нос у тебя не дорос – по имени меня называть. - Круто дерёшься, – признал я, – чем это ты нас? - Так я тебе и сказала, салага, – прищурилась она. – Закончим, что начали, или, может, ещё поболтаем? - Отдышалась? – усмехнулся я в ответ. – Тогда валяй. Первый удар за тобой. Она ударила раньше, чем я договорил, и тут же ушла из-под ответного удара – быстрая, как кобра, молниеносная, как стриж – Мелисса Паркер, вспомнил я наконец, Мелисса, а не Мелинда… Это, скажу я тебе, было похлеще танца на лесной полянке. Она плясала с огненным своим бичом, как циркачка на канате, как цыганка с шалью, как тень над костром, пока я не погнал на неё сплошной щит из пламени и огонь не поглотил огонь. Она металась по площадке, как искра, жалила, как оса, дважды чуть меня не задела. Я тренировался тогда каждый день, да ещё с мастерами, каких поискать – но такого! Я забыл всё на свете, время застыло, мир сошёлся в фокусе на кончике её палочки, жизнь и смерть качались, как на качелях, на лезвии ножа. Что-то похожее вспоминалось мне смутно, чьи-то глаза, такие же шалые, чей-то такой же отчаянный натиск, перед которым мне пришлось отступить… Давно – не сейчас. Сейчас не было ничего, кроме круга и скользящей неуловимой фигурки в нём напротив меня. - Не устал, Блэк? - Да ты что, только разогрелся! - Ну как скажешь… Но тут раздались хлопки аппарации, и сразу же над нами сомкнулся купол. Сохатый привёл подмогу. Чёрт, в жизни никогда она ещё не была так некстати! - Отойди, Блэк! – прогремел голос Гидеона. - Не сметь! – заорал я. – Она моя! Убью, кто сунется! - Да ты в уме, мелкий? Приказ же был – пленных не брать! - А что, здесь кто-то уже сдаётся? – через моё плечо бросила им эта заноза. – Отойди, Блэк. – И снова им: – Налетай, ротозеи! Кому билет на его собственные похороны? Бесплатно и только сегодня! Кто первый в очереди? И с каким же, чёрт её подери, залихватским видом собиралась она умереть, эта пигалица… - Да в задницу себе засуньте ваш приказ! – рявкнул я, поднимая палочку вверх. – Фините Инкантатем! Купол разлетелся к херам в клочья, противница моя отсалютовала мне, как шпагой – и была такова. А я остался разбираться с разъярённым Гидеоном, обиженным Джеймсом, да потом ещё и с Аластором на закуску. И только изрядно времени спустя, уже сидя на гауптвахте, вспомнил наконец, что это за давнее чувство такое мне померещилось в горячке нынешнего поединка. Драться с ней – это было почти как фехтовать с Малфоем. Малфой-Мэнор, малый кабинет. …Разумеется, она рассказала нам едва ли не в тот же день. Рассказала шутя, посмеиваясь, в своей вечной манере, но тем не менее не стала скрывать, что впечатлена. Впечатлена не столько дурацким рыцарством противника, сколько полным отсутствием инстинкта самосохранения: - Этот салага меня даже не разглядел! Вслепую, с голыми руками на неизвестную опасность – да ещё прямо в лоб! Чему их там учат на Гриффиндоре? Чёртов берсерк, ну и силища у него… Каково с ним биться? Примерно как с Хогвартс-Экспрессом: увернуться можно, остановить едва ли. Её голос был не одинок, знаешь ли. Почти все, кому повезло – или не повезло, смотря по углу зрения, – столкнуться с твоим родственником на узкой дорожке, на подобные сравнения не скупились. В том случае, разумеется, если им при встрече удалось уцелеть. А этим, как ты понимаешь, похвастаться могли далеко не все. После того, как курсант-первогодок фактически обезглавил род Селвинов, засадив в Азкабан одного из лучших бойцов в Британии, его имя поминалось в сплетнях куда чаще, чем мне того хотелось бы. Сам я, как уже говорилось, в подобных беседах играл роль слушателя и судить мог исключительно со стороны. Впрочем, большинство моих ровесников из приличного общества до поры до времени рассматривали войну как своеобразный джентльменский спорт. Основная боевая нагрузка ложилась на наёмников; функция чистокровных более или менее сводилась к роли офицеров в армии прошлого века. Одни из нас планировали операции, другие их возглавляли, третьи использовали их результаты. Даже те, кому не посчастливилось в бою, до поры до времени имели шанс отделаться арестом и попасть под очередной негласный обмен пленными. Приказ Крауча лишил их такой возможности. Очередной недолгий период «джентльменской войны» в очередной раз с треском провалился. Эбинезеру Селвину не суждено было воспользоваться возможностью выкупа: он умер в тюрьме через несколько лет. Приказ не брать пленных, к твоему сведению, имеет две одинаково острых грани. И вторая из них – это его подтекст: «в плен не сдаваться». Всякая жестокость к врагу всегда вызывает симметричный ответ. Крауч не мог не знать, что бьёт по своим подчинённым; однако куда сильнее его акт призван был ударить по третьей стороне конфликта. Дамблдоровцы не были, разумеется, связаны его приказом, но пострадали от его последствий. Отмежеваться от политики министерства они не могли: слишком многие из них занимали там официальные посты и должности. Что до подданных Лорда, то отличать авроров в форме от авроров в гражданском им даже в голову не пришло бы. Война всё быстрее и неотвратимее перерастала в резню. Станешь ли ты осуждать меня за то, что я не рвался активно поучаствовать в этом безобразии? Тем временем Северус по-прежнему меня беспокоил. Он не жаловался, конечно же нет; ты ведь знаешь, это не в его духе. Но он терял интерес к жизни. Он разработал великолепную модификацию молодильного зелья – ту самую, длительного действия, благодаря которой твоя тётка даже после тюрьмы выглядела моложе своих сестёр. Бесплодие как побочный эффект мало волновало дражайшую Беллу, но сам изобретатель был недоволен собой и вознамерился устранить этот недостаток. С полгода он провозился над своей задачей… и внезапно остыл, махнув на неё рукой. Прежде ничего подобного с ним не случалось. Он довёл до совершенства свой вариант Оборотного; он по-прежнему создавал непревзойдённые амулеты, варил зелья, воскрешая рецепты порой тысячелетней давности, но в масштабе его дарований всё это выглядело так мелко… Идея мести уже не владела им всецело, но беда была в том, что вместе с ней у него исчезал последний стимул к жизни. Он начинал понимать, что никакая месть не вернёт ему его рыжую музу: она ушла навсегда. Возможно, все его планы в жизни были связаны с нею больше, чем я мог предположить; во всяком случае, ни работа, ни Млисс, ни друзья, ни твой покорный слуга больше не могли отвлечь его от потери. Мы с ним вновь подолгу беседовали в ту пору; он по-прежнему искал забвения в книгах, но на смену Альберту Великому и Трисмегисту пришли внезапно Боэций и письма Цицерона. Он увлёкся философией, но утешения в ней, увы, не нашёл… Зато Лорд был весьма доволен его трудами. Не в первый и не в последний раз я убедился, что криминальный ум воспринимает всякое знание или талант исключительно как отмычку. Будущее магической науки его не интересовало. Его занимало собственное будущее. Алхимик нужен был ему ради вечной жизни, а зелье Северуса, несомненно, было шагом в этом направлении, и шагом немалым. Побочный эффект едва ли что-то значил в его глазах: того, кто не собирается умирать, не волнует продолжение рода. И тех немногих избранных, кого Лорд, возможно, взял бы с собой в свой бесконечный путь, он безусловно предпочёл бы видеть молодыми, привлекательными и принадлежащими исключительно и только ему, а не стареющими и многодетными. Он не любил делить с кем-то верность своих людей, будь то даже их собственное потомство. Пусть тебя не обманывает извечный вопль во славу семейных добродетелей: подобная пропаганда всегда предназначена для плебса и для посвящённых низшего уровня. Через семью человеком легко манипулировать, Лорд усвоил это не хуже твоего деда. В Ближний же круг допускались только те, кто ставил интересы господина и повелителя превыше семейных. Твоя тётка Беллатрикс, не задумываясь, по одному щелчку его пальцев собственноручно прикончила бы родителей, мужа и сестёр, чем и заслужила свою благую часть. Её муж и деверь были её марионетками и собственной воли не имели, так что шли с нею в одном комплекте. Весь прочий состав за время моей службы Лорду сменился полностью, и причина каждой замены всегда была в том, что посвящённый не выдерживал искуса. Любовь к кому-то или чему-то вечно стояла на пути к идеалу вассальной верности; право, не знаю, откуда в его больном мозгу возник этот идеал. Он заставлял очередную избранную им игрушку отречься от всего и вся, кроме поклонения ему. Подозреваю, что даже плотская связь не играла здесь большой роли: это был всего лишь очередной искус, элемент посвящения, знак то ли особого благоволения, то ли особой благодати… В сущности, больше всего это напоминало структуру зарождающейся религиозной секты. Том Риддл отличался от бесчисленных магловских пророков и лжепророков только одним: те уверяли себя и весь мир, что получают откровения непосредственно от бога, а Лорд явно стоял на пути к тому, чтобы объявить богом себя самого. Богу требовались апостолы. Апостолам он обещал некую долю своей божественности; единственным условием была слепая, бескорыстная, беспредельная верность. На моей памяти ещё несколько человек, помимо Беллатрисы, попались на эту удочку, но ни один из них испытания не пережил… Помимо прочего, изобретение твоего крёстного имело ещё одно преимущество: зелье надо было время от времени принимать повторно. Таким образом, владея им, бывший приказчик «Горбина и Бэркса» получал в свои руки власть Зевса на Олимпе или Одина в Асгарде: власть оделять своих присных непреходящей молодостью или отнимать её по своему желанию. И разумеется, он позаботился о том, чтобы нигде в другом месте они её получить не смогли… Оформить патент на своё зелье и выпустить его в продажу автор отныне был не вправе без согласия сюзерена, и согласия этого он никогда бы не получил. Полагаю, что Северус это понял, поэтому постепенно свернул эксперимент под видом неудачи. Свою порцию успела получить Белла. Остаток опытной партии Лорд приберёг; подозреваю, что впоследствии он испытал его ещё как минимум на двоих фаворитах. Оба они, повторяю, умерли молодыми, так что действие чар не успело проявиться в полной мере. Сам я отказался от предложенной чести. Твоё будущее появление, знаешь ли, было дороже. Твоему крёстному ещё предстояло осознать весь ужас своего положения. У него была теперь собственная лаборатория, были неограниченные ресурсы, было время, была библиотека и возможность пополнять её, не стесняясь в средствах… У него было всё – и ничто из этого ему не принадлежало, как и сам он не принадлежал себе. От него требовали боевых зелий, ядов, Оборотного, Веритасерума для допросов и вновь боевых зелий. Свободное время ему надлежало тратить на поиски Философского Камня; все иные исследования не были под запретом, но Лорда совершенно не интересовали. Северус по-прежнему вполне мог подать заявку в Гильдию, но так и не сделал этого. Вероятно, он уже отдавал себе отчёт в том, что никакие дипломы и звания не изменят отныне ничего в его будущем. Он оказался в пожизненном рабстве, как и я, и как впоследствии ты сам. Правда, рабом он был очень ценным, но это как раз лишало его даже призрачного шанса получить когда-нибудь свободу. Его при жизни превратили в джинна, обречённого до конца дней творить чужую волю вопреки своей собственной. Ближайшее сравнение – магловский химик, неосторожно попавший во власть шайки наркоторговцев… Впрочем, извини, я заговорил на непонятном тебе языке. Ты спрашиваешь, страдал ли от подобной же участи я сам? Милый мой, я не был свободен ни дня в своей жизни, вплоть до тридцати шести лет, да и тогда обретённая свобода обернулась краткой передышкой, не более… За мной всегда стояла тень отца. Моё положение было по-своему уникально: я единственный из приближённых никогда не клялся Лорду в преданности паче семейной. Он догадывался, что власть его надо мной заканчивается там, где начинается власть отцовская; он пытался прощупать её границы, но так и не преуспел. Я не был его безраздельной собственностью: меня сдали ему в аренду на весьма жёстких условиях. Это давало мне невиданные привилегии… Увы, лишь до тех пор, пока отец был жив. После его смерти, во время второго своего пришествия Лорд, как ты знаешь, вволю на мне отыгрался… Однако в ту пору, о которой идёт речь, он был весьма благосклонен. Мой первый совет пришёлся ему по вкусу, и он пожелал ещё. Какого я мнения о таком-то и таком-то? Кого я рекомендую внедрить в министерство на такую-то должность? Не думаю, чтобы он впрямь руководствовался моими ответами; скорей уж, испытывал меня самого. Я понимал это и тщательно взвешивал каждое слово. Приходилось блюсти осторожность: прослыть наушником было не в моих интересах. Лорд руководствовался девизом «разделяй и властвуй»; не он первый, не он последний. Увы, ничто не ново под луной… Так что я не удивился бы, если каждое моё слово дошло до объекта нашего обсуждения или до отвергнутого мною кандидата. Моей задачей было выказать беспристрастность, в то же время никого не оскорбив. Поверь мне, это труднее на деле, чем представляется на словах; вообще все труднейшие задачи на слух обычно кажутся элементарными. Расстановка сил в ордене на тот момент была адски сложна: сторонники войны открытой и войны тайной, сторонники постепенного захвата власти и молниеносного переворота, старая аристократия и наёмники, консерваторы и анархисты, приверженцы Монтегю и Селвинов, а также самозваные потомки угасших родов со своими претензиями… Всё это, как водится, старательно ненавидело друг друга и что ни день радовало повелителя интригами. Ему же, в свою очередь, доставляло удовольствие стравливать нас между собой, при этом оставаясь равно безразличным к чаяниям всех. Все его решения всегда принимались внезапно и без учёта чьих бы то ни было мнений. Божеству надлежит быть непредсказуемым. На тот момент всё вроде бы указывало на правоту твоего деда: применялась тактика тотального запугивания с целью постепенного захвата ключевых постов. Крауч со своей стороны занимался тем же самым. В сущности, сложись всё иначе, он был бы прекрасной кандидатурой на должность министра от нашей партии; к несчастью, его высокомерие не позволяло ему идти на компромиссы. Тот, кто желает всей полноты власти, не удовлетворится блестящим мундиром марионетки. Наше противостояние могло бы длиться годами и десятилетиями, к обоюдному удовлетворению сторон; к несчастью, в дело в очередной раз вмешалась третья сила и нарушила равновесие. Дамблдор, как я уже говорил тебе, всегда провозглашал себя сторонником законной власти, но никогда не воспринимался самой властью в качестве такового. Его альянс с Грюмом представлял собой немалую угрозу даже в те годы, когда последний был в опале; что уж говорить о временах, когда в его руках сосредоточилась едва ли не вся реальная военная сила. Всё началось примерно за год до описываемых событий, когда после долгого сопротивления Визенгамот принял наконец закон о превентивных мерах против террора, неосторожно поддержанный самим Краучем; не знаю, сыграла или нет здесь какую-то роль гибель Чарльза Поттера, но по времени эти два события стоят подозрительно близко друг к другу. Закон этот буквально развязывал руки любому, на ком была форменная красная мантия, и помимо прочего давал право стражам порядка привлекать себе на помощь гражданских лиц. Последствия его я описывать не буду: ты ещё в детстве имел возможность оценить все его прелести. Обыватели, в чьи дома отныне врывались без ордера, обыскивали без пощады и уходили без извинений, тут же взвыли от возмущения; кресло под Краучем зашаталось, и вскоре Грюм пришёл ему на смену. Закон, разумеется, отменён не был; более того, впервые за долгие годы командование авроратом и руководство хунвейбинами из Ордена Феникса оказалось в одних и тех же руках. Фактически власть министерства повисла в воздухе: пресловутая монополия на легальное насилие наконец-то принадлежала Дамблдору и его креатуре. Последствия не заставили себя ждать. По Лютному Переулку буквально прошёлся стальной каток – или прополз дракон, если такое сравнение будет для тебя наглядней. Заполыхали все шалманы, притоны и клоповники, Азкабан переполнили толпы злосчастных оборванцев – тех, кому повезло остаться в живых. Лорд лишился одной из главных своих кормовых баз, а заодно потерял и дешёвый источник пополнения. Министерство же было в ужасе: до них наконец дошло, какое чудовище они выпустили на свободу. Но к тому времени у них уже не было никакой реальной силы, чтобы противостоять этому светлому террору. И вот тогда-то твой дед и сделал свой гениальный ход… Впрочем, я забегаю вперёд. На тот момент, до которого мы дошли, у меня были иные заботы. Резня, повторяю, усилилась и становилась всё более хаотичной, а имя кузена твоей матери было у всех на языке. Не прислушиваться к обсуждению последних новостей «с поля боя» становилось выше моих сил. И волей-неволей некая нежеланная и совершенно излишняя для меня информация начала-таки изредка просачиваться мне в уши… Площадь Гриммо, 12 Пара недель или чуть меньше прошло спокойно. Хотя какое, к чёрту, спокойствие при таких новостях? Аврорат гудел, как улей, Орден поднимали по тревоге едва ли не каждую ночь. Мы не высыпались и ходили злые, как мантикоры. Пожирательские налёты стали страшнее: теперь они зря не тратили силы, пугая маглов за Барьером или лавочников в Косом, а били по семьям кого-нибудь из наших и сразу насмерть, если мы не успевали их опередить. Мы втроём почти не бывали дома. Хвост и я даже спали частенько в аниформе, где-нибудь на наблюдательном посту: я на улице, он в своей нычке, в доме у кого-то из УПСов. Сохатый в своей мантии занимался, по сути, тем же самым, но чаще всё-таки днём. Лили пропадала в Публичной библиотеке, в магическом отделе: у неё были свои какие-то планы, в которые она нас не посвящала. И вот в таком нормальном бардаке, в нормально безумный день, когда я клевал носом за служебным столом, подумывая уже махнуть рукой на все отчёты и спокойно на них выспаться, передо мной приземлилась записка. Служебная, ага. Пахнущая полынью. Сон как рукой сняло. Я развернул её и прочёл: «13. 04. 11. Сейчас». Раздумывать было некогда. Я сунул её в карман, сорвался с места, буркнул Джеймсу какую-то чушь и бегом помчался в архив. Нёсся как очумелый, ничего не соображая спросонок, не глядя ни по сторонам, ни под ноги… И конечно же, не добежал. На повороте длинного коридора, где в этот час, как назло, не было ни души, вдруг приоткрылась дверь вечно закрытого на ремонт служебного туалета – и меня как заклинанием втянуло туда. Прямо в водоворот из чёрного атласа, белых волос, низкого наглого смеха, табака и полыни… Целая вечность прошла прежде, чем я смог оттолкнуть его. - Сдурел? - Не мог ждать, – проурчал он, расстёгивая мой ремень, – пять минут до архива – это слишком долго… - Да ты… И тут я захлебнулся воздухом, когда он внезапно опустился передо мной на колени. Где-то, когда-то Этого ты уже никому не расскажешь, Сириус Блэк. Ты отшатываешься к стене, но здесь слишком тесно, до стены меньше полушага – и Малфой следует за тобой, пачкая атласную мантию в цементной пыли. За стеной раздаются чьи-то шаги, но Малфою, похоже, нет до этого дела – а через секунду и ты уже об этом не помнишь. Запечатана ли дверь? – А, да не всё ли равно… Форменная красная мантия взлетает вверх – ты едва успеваешь поднять руки и выпутаться из неё, прежде чем она сама собой повисает на ближайшей двери… На губах Малфоя – ухмылка предвкушения. Он держит тебя за бёдра, трогает твой член языком, растягивает удовольствие, прежде чем втянуть его в себя и начать свою адскую музыку, сопротивляться которой невозможно, немыслимо, просто не получается… Ты стонешь и, спохватившись, тут же закусываешь губу. Малфой вскидывает ресницы и стреляет в тебя насмешливым взглядом. Даже на коленях слизеринец по-прежнему сохраняет власть. Жертва больше не делает попыток к сопротивлению: твои руки бессильно царапают кафель стены, голова запрокидывается, закатываются глаза… Блондин делает глотательное движение горлом. Ты невольно вскидываешь руку и впивается зубами в собственное запястье. Судорога сводит мышцы впалого живота. Люциус чувствует, что ты вот-вот кончишь, и замедляет движение. Его руки с бёдер нагло перемещаются на ягодицы, сжимают их, мнут, массируют, раздвигают… Ты невольно подаёшься вперёд, ты не в силах думать, не в силах сопротивляться, когда в тебя проникает палец – для сопротивления уже слишком поздно… Малфой отрывается от своего занятия, чтобы прошептать пару заклинаний, ты чувствуешь знакомый щекочущий холод внутри, но всё это не важно, совершенно не важно, значение имеет только волшебная жаркая теснота, которая внезапно исчезла, райская музыка, которая прервалась… ты дрожишь, еле сдерживая стон разочарования. - Ну-ну, мой хороший, – шепчет знакомый голос, – потерпи, я знаю, знаю, сейчас будет лучше… Жаркий рот возвращается, но пальцев уже два, они ведут свою партию, вступают в диссонанс с музыкой горла и языка, отвлекают, оттягивают долгожданный финал… И вновь остановка. Ты уже чуть ли не в голос воешь сквозь закушенный кулак. - Ну на-адо же, какой тесный, – глумится насмешливый шёпот, – ты был мне верен всё это время, волчонок? М? В самом деле? Ну-ну, тише, тише, я знаю, я тоже соскучился… Сейчас.. Пальцы задевают заветную точку, из глаз сыплются искры, горло исходит беззвучным воем, колени разъезжаются… - Не-ет, так не пойдёт, – тихо смеётся голос, – я с тобой ещё не закончил… Резкий рывок, подсечка – и ты, потеряв равновесие, делаешь невольный шаг вперёд и почти падаешь, ухватившись расставленными руками за край раковины. В запылённом зеркале перед собой ты видишь собственное лицо – ошалелое, с искусанными губами, с мутными глазами и тёмным румянцем на скулах – и лицо Малфоя, склонённое над твоим плечом. - Ты непозволительно хорош сейчас, мой зверёныш, – щекочет ухо горячий шёпот, – ты умудряешься хорошеть всё больше при каждой нашей встрече… Ты ведь знаешь об этом, м? Ловкие, властные руки задирают футболку и терзают соски. Тебя выгибает дугой, но тут рука ложится тебе на спину и наклоняет вперёд, как покорную куклу. - За всё надо платить, мой милый, – Малфой слегка прикусывает ему ухо, – надеюсь, хоть этот урок ты выучил, м? Если нет, придётся его повторить… Первое проникновение мучительно, почти как два года назад, но тело вспоминает и привыкает гораздо быстрее. Мгновение спустя ты уже не чувствуешь боли – только адскую жажду, сжигавшую тебя, оказывается, все эти месяцы напролёт, пока ты усилием воли заглушал её в себе, оставляя за гранью сознания… Ты снова мучительно закусываешь губы, запрокидываешь голову и тихо вскрикиваешь: зубы Малфоя на миг впиваются тебе в шею. - Вкус-сный, – шипит Малфой, зализывая укус, – мой зверёныш, мой, мр-р-р… Он начинает двигаться – и твоё тело окончательно выходит из повиновения. Оно выгибается само, само подаётся навстречу толчкам, вздрагивая от нетерпения, оно ловит общий с партнёром ритм и скользит в нём, бездумно, бесстыдно, тая от удовольствия… - Хор-рош-ший мальчик, – урчит тебе в шею довольный голос, – вот так, да, ещё… Ты не в силах больше сдерживать стон – ты всхлипываешь, хватаешь ртом воздух, ловишь зубами собственное плечо… - Терпи, мой милый, – горячий язык обжигающим движением проходится вдоль хребта, – придётся тебе почувствовать на собственной шкуре, каково было мне все эти годы. Н-да-а, на собственной бар-рхатной, смуглой шкур-рке… Ты не можешь больше терпеть, всё тело горит, горло разрывается изнутри… В самый острый, самый мучительный момент под дверью вдруг раздаётся чьё-то шарканье и голоса. Снаружи несколько раз сердито дёргают дверь. - Чёртова хозяйственная служба, – бурчит чей-то надтреснутый баритон, – третий год ремонт, они что там, в спячку залегли, что ли? Аллохомора!.. – Вот дрянь, не действует. - Да ладно тебе, тут другой в двадцати шагах, – отзывается невидимый собеседник. Вы замираете, как застигнутые преступники, затаив дыхание, обоих сотрясает нервный неслышимый смех; Малфой ладонью зажимает тебе рот и впивается поцелуем в шею, пока пальцы свободной руки скользят по твоей груди, задирая футболку до самого горла, откровенно играя с сосками, спускаясь вниз по обнажённому животу и возвращаясь обратно… И всё это ты видишь в зеркале, в запылённом зеркале над раковиной служебного туалета: себя, расхристанного, с зажатым ртом, беспомощную игрушку в чужих руках – и Малфоя, с шальной улыбкой, с бесстыжим взглядом, от которого негде укрыться, Малфоя, нагло пожирающего глазами ваше общее отражение. Глазами, прозрачными, как вода, а сейчас тёмными, как шторм, затягивающими, как водоворот… Ваши взгляды встречаются в зеркале, и время останавливает ход. Сколько секунд так проходит – или не секунд, а минут? Или часов? Шаги удаляются. Можно перевести дыхание… нет, нельзя. Нельзя, невозможно, потому что Малфой срывается с места в карьер, первым же толчком попадая в ту-самую-точку, и каждый толчок повторяют отражения в проклятом зеркале, и ты не в силах отвести глаза, словно кто-то заставляет тебя смотреть… Потому что это ты, никто иной, как ты сам, смотришь на себя помутневшими глазами, до белизны костяшек вцепившись в свою опору, это ты не способен сопротивляться – только бессильно подмахивать, подвывая сквозь чужую ладонь; ты даже криков сдержать не можешь… Потому, что это он, твой враг, твой морок, опять держит тебя в своих руках, обладает тобой, имеет тебя, и гримаса неприкрытого, торжествующего наслаждения на его лице – это его победа и твоё поражение. Потому что тебе самому наслаждение уже рвёт жилы и выкручивает суставы, потому что подгибаются ноги, потому что отказывает слух, сквозь шум в ушах донося до остатков сознания только шелест и удары крыльев, да победный крик орла на спине… Оргазм выгибает тебя в дугу, сотрясает, как под током в тысячу вольт, ты ничего уже не видишь, перед глазами взрываются ослепительно-белые звёзды, одна за другой, ещё и ещё, пока последний, самый мощный взрыв не выбрасывает тебя в надзвёздное пространство на распростёртых крыльях, в обнимку с тем, чья рука по-прежнему зажимает тебе рот, пока другая крепко держит тебя поперёк груди. Площадь Гриммо, 12 Чёрт, без обид, Гарри, но мне надо это запить. Не смотри на меня, просто налей. Прошу тебя. Я сам не знаю, как после такого поднять на тебя глаза. У меня не осталось оправданий, Гарри. Я больше не мог сказать себе, что это ещё не измена, раз у него нет метки. Она была. Я её видел своими глазами. Я не мог пообещать, что это случилось в последний раз и на этом всё кончено: я уже давал себе такое обещание и не сдержал слова. Я не мог себе верить. Я не отвечал больше ни за свои слова, ни за собственную… короче, ты понял. Ей-богу, ты сейчас не можешь презирать меня сильнее, чем я сам себя презирал в ту минуту. В себя мы пришли, конечно же, на полу. На чертей похожие, мятые, все в пыли… да плевать, хоть бы и так. Грязнее я от этого точно не стал. Молча вылез из-под него, привёл в порядок одежду, сполоснул морду под краном, призвал мантию с двери… Он смотрел на меня с такой сытой блаженной рожей, что у меня кулаки зачесались вмазать ему. Но я только спросил: - Ты за этим меня выдернул? Чтобы трахнуться в служебном сортире? - Ну… – протянул он в самой мерзкой своей манере, – в этом есть некая классика жанра, ты не находишь? Признаюсь, это была одна из моих давних фантазий. Ты, знаешь ли, предоставил мне вполне достаточно времени, чтобы пофантазировать. А поскольку мы оба теперь большую часть дня проводим в одном и том же здании, мысль прямо-таки напрашивалось само собой… К тому же здесь разрушительные последствия твоего оргазма едва ли кого-нибудь удивят. – Он показал на трещину, пробежавшую через всю стену и потолок. – Кстати, ничего подобного не случилось бы, будь на тебе мой подарок. - Иди к чёрту, Малфой. Доволен, что подловил меня? Тогда вспомни, чем кончаются все истории про любителей ложной тревоги. У меня тебе и так веры нет, а уж после сегодняшнего… Может, я и дурак, но второй раз на эту наживку не клюну. Можешь больше записок не присылать. - М-м-м… Пожалуй, я с тобой согласен. После полутора лет перерыва ощущения и впрямь невероятные. Зная тебя и твою прямую связь между силой оргазма и последующим выплеском злости… - Можешь изощряться сколько влезет. Я ухожу. И тогда он проговорил совсем другим голосом, быстро и твёрдо: - Сегодня в Сомерсете. Точного места не знаю. Но чтобы ни тебя, ни твоих чёртовых приятелей там не было, ты понял меня? - В Сомерсете? Когда? - Не знаю. Скоро. Быть может, уже сейчас. Я вылетел оттуда пулей, забыв даже дверь захлопнуть, не то что попрощаться. Прямо сейчас! И он молчал, скотина! В Сомерсете? Кто у нас в Сомерсете? Там засада? Надо предупредить Дамблдора! Я влетел в отдел, убедился, что все пока на местах, включая Джеймса, и не задерживаясь промчался прямо в кабинет к Аластору. - Кто у нас в Сомерсете? Только что подслушал, там будет засада! - Где подслушал? – естественно, спросил он. - Нет времени! – отмахнулся я. – Вызывайте лазутчиков, наверняка кто-то из них раскрыт. Зовите Дамблдора! Начальник глянул на меня серьёзно обоими глазами – и метнулся к камину. А я кинулся назад к твоему отцу и по пути спохватился: - Хвост! Где Хвост? Питова служба состояла не в перебирании бумажек, а в беготне по домам со всякими дурацкими опросами, так что никто и никогда не мог сказать, где этот пройдоха находится прямо сию минуту. Служебным временем он вовсю пользовался для орденских дел и запросто мог сейчас сидеть где-нибудь в слуховом окне или на стропилах, подслушивая чужой разговор. Послать ему Патронуса, сам понимаешь, было никак нельзя. Я послал его твоей маме. Понадеялся на её золотые поводки… - Лили, где Питер? Он цел? Пока она отвечала мне, пока Сохатый тряс меня, допытываясь, в чём дело, мимо вихрем промчался Аластор – когда надо, нога ему не мешала. Подняли весь Орден и весь аврорат. Мы были на месте буквально за минуту до Пожирателей и за пять минут до тревоги. В Сомерсете оказался дом одного из наших. Его семью мы спасти успели, дом – нет. Какая-то тварь вызвала Адеско Файр, за что и поплатилась. Спрашиваешь, как поплатилась? Ну, людей-то мы вывели. А когда оказалось, что ловушка пуста, то одного из наёмников просто слизнуло языком, в буквальном смысле слова. Адский огонь всегда забирает жертву. Если никого другого не достаётся, значит возьмёт того, кто вызвал. Да… Хуже всего, что на эту потеху змеерылый тогда пожаловал лично. Если бы по тревоге туда к ним примчался обычный патруль, то дело обернулось бы совсем скверно. Сам знаешь: заклятья от этой твари отскакивали. Хренов упырь, нежить проклятая… Права была твоя мама: если мы не могли одолеть его, никакие победы не имели смысла. Пока мы косили его шушеру, он просто выбирал любого из нас и забивал, как скотину. Не будь с нами Дамблдора, кого-нибудь мы в тот день точно бы недосчитались… Пока старик разбирался с самим упырём, мы с ребятами прикончили ещё парочку его шавок. Остальные дали драпака, а нам было не до погони: пришлось же ещё и пожар тушить, а это, брат, будет покруче любой драки. Короче, так себе получилась победа. Но хоть все живы остались, и то ладно. Если бы не Люц… У того чувака из Сомерсета детей было четверо. Старик с Аластором вдвоём после возвращения устроили мне допрос по всей форме. Я соврал, что подслушал, дескать, в сортире разговор двоих шестёрок: мол, весело будет сейчас в Сомерсете. Мол, они (в смысле, мы), ещё не знают, какой им припасён сюрприз. – Каких шестёрок? – Вроде один был покойный Грэмли (тот как раз погиб в стычке). Другого не узнал. Поверили мне или нет, не знаю. Сомневаюсь, честно говоря. Больно пристально с тех пор начальник стал на меня поглядывать… Но что мне было делать? Не мог же я смолчать и отсидеться в кустах, пока кто-то другой пошёл бы на верную смерть… О том, что с неудачного налёта красноглазый ублюдок наверняка вернулся злющий, как гидра, и во что могла встать Малфою его инфа, я старался не думать. Этого чёрта голыми руками не возьмёшь. Авось выкрутится. Малфой-Мэнор, малый кабинет Разумеется, он не подумал, а как же иначе? Напротив, странно было бы, если бы он в кои-то веки принял в расчёт мою безопасность. И конечно же, последствия не заставили себя ждать. Лорд ещё проявлял в то время некие остатки логического мышления, поэтому, сорвав первую злобу на ком попало, он не продолжил бушевать, а провёл дознание со всей возможной дотошностью. Всех, кто хоть каким-то краем был причастен к подготовке сорванного акта, он допросил лично – с легиллеменцией, разумеется. Иными словами, попросту выпотрошил им мозги в поисках утечки информации. Ничего, естественно, не нашёл, что опять-таки не улучшило его настроения. К счастью, Северус, Розье и Мелисса в число подозреваемых не вошли, а мой собственный ментальный блок заведомо лишал допрос всякого смысла. Но этот же самый блок не позволял и снять с меня подозрения. В качестве способа установить мою вину или невиновность ему оставалась лишь старая добрая пытка… Нет, не бойся, этого не случилось. По крайней мере, ещё не в тот раз. Тогда, по правде сказать, меня спасло скорее отсутствие почвы для подозрений, чем оправдания. Моё участие в злополучном рейде никоим образом не предполагалось, и никто не упоминал о нём в разговоре со мной. Разумеется, я мог что-то услышать случайно (как на самом деле и произошло). Но представить себе, чтобы меня, наследника богатейшего рода, высокомерного сына могущественного отца, подкупили или шантажировали – такой абсурд не мог прийти в голову даже параноику. А в силу каких ещё причин я мог бы проболтаться? Лорд не нашёл ни одной, потому и не подал долгожданного знака дрожащей от нетерпения Белле… Тех, к кому якобы благоволил, он в те времена ещё не пытал собственноручно. Предоставлял это удовольствие ей. Жест, не лишённый своеобразной психологической тонкости: вся ненависть жертвы в результате доставалась фаворитке, вся благодарность за избавление – милосердному повелителю. Чем сильнее его подданные ненавидели друг друга, тем больше зависели от него… Он умел быть расчётливым, пока болезнь или проклятие ещё не до конца пожрали его мозг. Та же его расчётливость одновременно служила мне защитой и превращала эту защиту в мираж: каковы бы ни были его обязательства перед моим отцом, на твою тётку они не распространялись. Охранять меня от неё он не был обязан. Погибни я от её руки – этот прискорбный факт остался бы сугубо семейным делом между Абраксасом Малфоем и Кигнусом Блэком. Милая перспектива, не правда ли? И вполне реальная, как ты мог убедиться на собственном опыте… Так что да, твой двоюродный дядя чуть было не похоронил меня заживо ради собственных – вернее, дамблдоровских – интересов. Моя жизнь по его милости и впрямь повисла на волоске… Но когда его занимали подобные мелочи? …Стоил ли того секс? – Ну ты и наглец, мой бесценный отпрыск… Не ждёшь же ты, в самом деле, ответа на свой вопрос? Позволь взамен процитировать одну из главнейших заповедей твоего деда: Малфои могут рисковать, но Малфои не заключают сделок, в которых выгода многократно не превышала бы риск. И это единственный ответ, который ты от меня услышишь. Площадь Гриммо, 12 Я виноват, Гарри. Знаю, что виноват. Недаром после того дня долго ещё не мог смотреть на себя в зеркало… Не мог поднять глаза на твоего отца. Избегал как мог твою маму. Запирался в гараже и до поздней ночи возился с байком, чтобы ни о чём не думать. Ха! Избегать Лили, если она хотела тебя видеть – это было всё равно, что идти без вёсел против течения. Она просто взяла и сама явилась ко мне в мастерскую. Одна. - Что с тобой творится, Бродяга? - Ничего. - Дурака не валяй. Я тебя слышу, забыл? Если это не моё дело, так и скажи. Но лучше бы мне знать, что ты там себе напридумывал. От тебя виной разит за милю. Напортачил где-то? - Можно и так сказать. - Поделиться не хочешь? - Не хочу. - Ладно. Но учти, ты мне нужен бодрый и бдительный, а не кислый и с поджатым хвостом. Нам с тобой ещё войну выигрывать, забыл? - Нам с тобой? - А ты думал без меня обойтись? – подмигнула она. То ли она шутила, то ли нет, до сих пор не знаю… Может, тогда он уже был у неё – план, как в одиночку выиграть войну. Да… Может и не шутила, но больше ничего мне не сказала тогда. Только по волосам потрепала – совсем как тётя Дорея… Я мотнул башкой – и сам не заметил, как мне полегчало. Будто узел какой-то развязался внутри. Что тут сказать… Умела она это, твоя мама. А ушла она в тот раз со словами: - …И помни: мы с тобой ещё не договорили! Может, в конце концов она и добилась бы своего. Может, я и выложил бы ей всё, как на духу. Может – как знать – даже отбросил бы гонор и решился бы попросить совета. Вот только договорить нам с ней было не суждено, не в тот раз и никогда. Потому что совсем недолго оставалось ей быть прежней Лили. Совсем близко уже была та черта, которая и её короткую жизнь тоже расколола на «до» и «после». Тем летом это и случилось, малыш… Летом семьдесят девятого, за год до твоего рождения. Да… Тебе ведь рассказывала тётка, верно? В то лето погибли вторые твои дед и бабка, Гарри. Разбились в машине на мокром шоссе где-то в Озёрном Краю. Девятнадцати лет от роду твоя мама, Лили Эванс Поттер, осталась круглой сиротой.