Денди и Бродяга

24. Дырявый котёл Вот так-то, парень. Вот где-то примерно тогда и началась она, наша с ней дружба. Дурацкая, больная, неправильная… С девчонкой. С соперницей. С той, что отняла у меня Джейми. С той, что не захотела его отнять… Она не его одного, она всех нас прибрала к рукам, что уж тут. Рем смотрел ей в глаза и таял. Она теперь вместо матери варила ему аконит и шубу вычёсывала. Хвост плясал перед ней на задних лапах, как собратья его под гаммельнскую дудочку. И только я до последнего огрызался и скалил зубы. Еле отвечал на её вопросы, воротил морду, когда мне казалось, что она меня пытается по шерсти гладить… За спасение жизни я ей благодарен не был – куда там, скорей уж наоборот. Злился, что не дала мне сдохнуть. Злился, и всё равно просиживал у них вечера, растравлял свою ревность, как болячку, и уходил, задыхаясь, когда не мог уже больше терпеть… А потом заползал в свою конуру над гаражом – и не мог заснуть. Не мог, потому что не слышал рядом дыхания Джейми. И тогда я возвращался назад, в Лощину, возвращался псом, невидимый в темноте, и нарезал круги возле дома, держа свой ночной дозор, охраняя их сон, раз уж потерял свой собственный… И ложился спать на крыльце, подыхая от ревности и тоски, и думал, что ни одна душа меня не видит, не слышит и не учует… Пока в одну холодную ночь эта самая душа не вышла на крыльцо бесшумно, как призрак, босиком, завёрнутая в вязаный плед, и не спросила, сев на ступеньки и доставая пачку моих любимых: - Закурить не хочешь, Блэк? Я перекинулся и молча взял у неё сигарету. Она прикурила сама, дала прикурить мне, поёжилась, молча наложила согревающее и закуталась поплотнее. Мы оба молчали. Мне нечего было сказать. В конце концов заговорила она. - Ты достал уже меня, если честно. Скажи прямо, что мне сделать, чтобы ты успокоился? Я пожал плечами. Что я мог ответить? Умри? Уйди? Заставь его разлюбить? Всё было бесполезно, ничто бы мне его не вернуло, моего хозяина… Она заговорила снова: - Ты мне которую ночь подряд спать не даёшь. Ходишь, ходишь кругами, как тень отца Гамлета… У меня от твоей ревности голова уже трещит, хуже, чем от похмелья. Послали боги подарочек – лучше б в детстве камнем с крыши пришибли… Я же эмпат, Блэк. Я все сильные эмоции вокруг себя ловлю, как радар, чёрт бы тебя побрал. Меня не жалеешь, пожалей хоть Поттера: на что это будет похоже, когда его молодая жена на третий месяц брака на головную боль начнёт жаловаться… Если ещё и он вздумает ревновать – я точно повешусь. Мало мне было Северуса… - Эмпат? – переспросил я. – Незнакомое слово. Это вроде легиллемента? - Даже не рядом, – криво, по-пацански усмехнулась она при свете сигареты. – Магия разума – это наука. А то, что у нас… Это так, говорю же, от богов подарочек. С подвохом, естественно. Когда же они без подвоха кому-нибудь что-нибудь дарили… - «У нас» – это у кого? - У таких, как я. Не знаю даже, как и назвать. Суккубы? – слишком громко. Ворожеи? – слишком расплывчато. Присушницы? – давно из употребления вышло. Маглы вообще обычно шлюхами называют, не больно-то заморачиваясь… Таких, вроде меня, и среди сквибок навалом, кстати. И маглы тоже попадаются. Только маглы, конечно, это за магию не считают. Может, и вправду не магия… - Маг-не-тизм… - Вот-вот, что-то вроде. Только «магнетизёр» – это уже другое. Ты же вроде с цыганами общался – у цыганок это часто встречается. Может, хоть у них какое-нибудь название есть для таких, как я? - Вроде нет… У них считается, что каждая ведьма это умеет. - «Умеет», как же! Я тоже лет до шестнадцати думала, что «умею». Препода, дура, сглазила на экзамене ради «превосходно» по СОВ… А потом дошло, что ни хрена я это не контролирую. Только чувствую на расстоянии, когда кто-нибудь очередной клюнет на приваду. И ни отсушить его потом, ни отвадить, ни как-то отцепить от себя эту чёртову приманку – ничего не могу. Пробовала уже. Волосы отрезала после того экзамена, думала, что дело в них… Ни фига. Только с Севом поссорилась. И выяснила заодно, что шагов за двадцать чувствую на себе, как он с ума сходит. Стихийный маг, что ты хочешь. Они все такие. Сплошные нервы. Сам молчит, а в голове у него адский котёл, тысяча перепадов в минуту. И я всё это ощущаю, как барометр, представь себе – всё, что у него там кипит, во всех подробностях. Хороша любовь, да? - Н-да уж… Так ты его поэтому бросила? - Я не бросила. Я не выдержала. Презирай меня, если хочешь. Да чёрт, если б он мог хоть пару часов подряд не ревновать! Если бы он мог, я бы ещё справилась. Но он не может. А такую, как я, ревновать – это себя не жалеть. - А Джейми разве не ревнует? - Он не ревнует. Ты его ревнуешь. А Поттер, пока счастлив, вообще ни о чём не думает. Просто счастлив, и всё. Понимаешь? Я у него есть, вы у него есть, цель в жизни тоже есть. Пока ему не скучно, он сам себе проблемы выдумывать не будет. Про таких, как он, говорят – цельная натура. - В смысле, слишком прост для тебя, да? - Да нет, нормально. Рядом со счастливым человеком жить можно. А уж если чувствуешь, что это он из-за тебя… Это как для певца аплодисменты. Понимаешь? Кайф, наркотик, лучшая награда. Поттер уж если счастлив, то счастлив на всю катушку – рядом с ним будто солнце не заходит. Замечал за ним такое, да? Ну и вот, я это всё отражаю, как зеркало. Пока ему со мной хорошо, мне с ним тоже. - Ты его не любишь. - Не знаю… Не так, как ты – это точно. Ревновать не стану, если что. Но сама от него первая ни к кому не побегу. Набегалась. - Даже назад к Снейпу? - Даже назад к Снейпу. Гнусно, да? Бросила несчастливого, ушла к счастливчику… Сказал бы мне кто-нибудь год назад, что я на такое способна – по морде дала бы. Мы с Севом с девяти лет вместе, ты ведь знаешь? Ещё до того, как во мне проснулся этот божий подарочек, пропади он пропадом… Это Поттер просто на него клюнул раньше всех, а Северус – тот меня любил ещё в детстве, ещё до всего этого. Я привыкла думать, что он мой настоящий, моя половинка. И вот – на тебе… - Джейми тоже на тебя запал с первого взгляда. Ещё в Хогвартс-Экспрессе. - Ой да не ври мне хоть ты. Сам он это придумал и сам себя убедил. - Не придумал. Я-то его знаю. И кстати, ты мне тоже сейчас врёшь: прекрасно ты видела, что он в тебя втрескался. Самой же нравилось им вертеть. - Кому ж это не понравится, в двенадцать-то лет… К семнадцати осточертело. Всех бы парней оптом отдала за одну-единственную подружку. - Это в мой огород камень? Ну извини, я не хотел… - За что извинить? За то, что с Мэри всё закончилось так же, как с остальными? Забей. Не будь тебя, ещё бы что-нибудь стряслось. Если уж меня собственная сестра на дух не переносит… - Из-за Джейми? - Да причём тут Джейми! С детства. Сама не знает, почему. У Туни, кстати, характер в точности как у Мэри: тоже лёгких путей не ищет. Чувствует, что во мне что-то не так, и всё пытается меня исправить, бедняжка. Починить, как испорченную куклу. Ничего у неё не выходит, она сердится, мы ссоримся в очередной раз, а на следующих каникулах всё сначала. Ничего не попишешь – судьба. - Выходит, мы втроём теперь у тебя теперь вместо подружек? - Дурак ты, Бродяга. Ничего не понял. Какие из вас подружки? Вы мне в придачу к Поттеру достались. Вся стая. Если вас разлучить, вы взвоете хором. А я вслед за вами, потому что ни одна голова на свете такого не выдержит. Я теперь за вас отвечаю, вот и всё. - Так ты поэтому нас провожаешь каждый раз до опушки, как мамочка в школу? - Да пошёл ты к чёрту, Сириус Блэк. Мы докурили молча. Она поднялась, помешкала на пороге и вдруг сказала будто бы невзначай: - Хочешь, заходи в дом. Чего на холоде спать. - Мне нормально. Я хоть в сугробе могу. - Да кто бы сомневался. Так как, будешь сугробов дожидаться, герой, или поспишь в своей кровати, как обычные люди спят? Вашу с ним прежнюю комнату никто не трогал. Там всё как было, так и осталось, даже полотенце с твоим вензелем в ванной. - А Сохатый что скажет? - Не знаю. «Привет» – скажет, наверное. Или, может: «Доброе утро». - А ты ему что скажешь? - Скажу, что ночью Бродяга пришёл. Что, обязательно что-нибудь говорить? - Я не могу. Он меня не звал. – Я представил, как переступаю порог дома, где спит без меня мой хозяин, – не в нашей с ним комнате, а в другой, в которую вход мне заказан; как на моих глазах рыжая входит туда, к нему и закрывает за собой дверь… И тут она сжала пальцами виски. И я увидел, ей-богу своими глазами увидел в свете луны, как на них набухают жилки. Рыжая мне не врала. - Ну вот, опять, – вздохнула она, – и что мне с тобой делать, упрямая твоя башка? Если я сама на диване в гостиной лягу, ты успокоишься наконец? Или всё-таки хочешь, чтобы я своё место тебе уступила? Я так опешил, что рта раскрыть не мог. Она вздохнула и снова опустилась рядом на ступени. - И давно ты знаешь? – спросил я в конце концов. - С прошлого лета, – отвечала она, – помнишь, как ты посмотрел на наши с ним руки тогда в машине? Я сразу догадалась, что я тут лишняя, а Мэри тем паче. - Постой… Так это из-за меня тогда ты ему отказала?! - Думай как хочешь, – она пожала плечами, – может, и не из-за тебя. Может, из-за Сева. А может, из-за Эйлин. - Из-за кого? - Из-за миссис Снейп. Ох, и отомстит она мне из могилы… Я же ей обещала беречь её сына. И язык у меня не отсох, чёрт. Уберегла, ничего не скажешь. И знала ведь, что Северус без меня бог знает чего натворит; ну, а Поттер – что Поттер, у Поттера ты есть… - Неправда. - Правда. Кто ж ему виноват, что он эту правду в упор не видит. - Он только тебя хочет. - Да. Хочет. Ну вот, хотел – получил. Может, теперь успокоится. Может, ещё надоем ему через год-другой. - Ты его не любишь, – повторил я. - Дурачок, – усмехнулась она, – думаешь, любить можно только по-твоему? Потом задумалась и прибавила: - Хотя знаешь… Может, ты и прав. Может, просто я без сердца родилась. Ну уж извини, какая есть, такая есть... Так что, пойдём спать? И я пошёл за ней, как на поводке. В дом, ещё пахнущий тётей Дореей, в спальню, где мне знакома была каждая половица. Рухнул на свою постель и проспал до утра, как в детстве, без единого сна. Если только не считать сном странный этот наш с ней разговор… Тогда я ещё не знал, что разговор этот первый, но не последний. Говорю же, у Лили Эванс тормозов не было напрочь: всё, о чём другие люди молчат, запросто слетало у неё с языка. И то, что я в ответ не спешил выворачивать душу, смущало её не больше, чем следы моих лап на полу. Ей, похоже, мои откровения не требовались. Главную мою тайну она знала и так. Знала и сохранила. А с меня, кстати, никогда не брала обещания молчать. Доверяла, что ли? И вроде с чего бы ей доверять мне… Как-то в другой раз, кстати, уже много времени спустя, зашла у нас речь и об этом. - Эванс, всё хочу спросить… Почему ты со мной такая? Ну, в смысле, не как со всеми. Говоришь, что в голову взбредёт… Не боишься, что Джеймсу сдам? Она вскинула на меня глаза. Подняла удивлённо брови. - Бояться? Тебя? С ума сошёл, Бродяга? Да я с тобой только и могу покурить спокойно. - А если всерьёз? – немного выждав, спросил я. – Почему ты меня выбрала? Я не просил… - А если всерьёз, то глупый вопрос. Разве сам не чувствуешь? - Чего? - Ничего, в том-то и прелесть. Я на тебя не действую. Вообще никак. С тобой бесполезно что приманку включать, что стерву, что ангелочка. Тебе от меня ничего не надо. Ты не меня хочешь, не меня любишь и ревнуешь не меня. И скрывать от меня тебе нечего, потому что притворяться ты не хочешь и не умеешь. Ты при мне такой, какой ты есть. Вот и я с тобой – такая, какая есть. - А с Джейми? - Сказал тоже. На него-то я действую. - А с ребятами? Она посмотрела печально. Молча покачала головой. Отвернулась. Я не поверил: - Гонишь… Луни на жену друга даже смотреть не станет. - Он и не смотрит. Глаза прячет и мучится совестью. А я ему «ангела» включаю, потому что ему так проще. Он же у нас по натуре романтик. Рыцарь в сером плаще… - И Хвост? В тот раз она отмолчалась. А в задней двери дома в один прекрасный день появилась собачья дверца. Потайная, заговорённая только на меня. На самый крайний случай. Не знаю, о чём Эванс думала, когда предложила Джейми сделать её; мне было сказано только: - И чтоб на крыльце, как наказанный, ты больше не валялся. Джейми, кстати, и впрямь ни разу не удивился, обнаружив меня с утра на кухне. Будто я всегда здесь был; будто ничего странного он не видел в том, что друг заявляется без зова среди ночи, а жена его впускает без спроса. И впрямь, что такого-то? Пёс в доме – это не третий лишний. Это просто пёс. Пришёл он или ушёл, никому нет дела… Утром рыжая вставала раньше нас и убегала на свою стажировку. Домом заниматься ей было особо некогда, да и не по ней было это всё; счастье ещё, что от тёти Дореи осталась умная утварь. Я было хотел им с Джейми ещё на свадьбу подарить домашнего эльфа; куда там! Обругала меня учёными словами, каких я сроду не слыхивал, и велела убираться к чёрту с такими подарками. Причём не возражала, когда я вызывал Твигги на время, завтрак там приготовить или помочь с уборкой. Даже благодарила. Но в подарок принять – ни в какую. Сто раз ей объяснял всё про длинноухих, про то, что для них это не обида… Нет, всё как об стенку горох. Видно, магловская совесть таких вещей переварить не в состоянии. Но если начистоту, я не сильно-то и огорчился. Если уж тётя Дорея сама их завести не пожелала, значит, были причины. Может, ей тоже не по нутру была мысль о длинных ушах в доме. Да… А теперь вот думаю – дурак я был, что не настоял на своём. Может, в тот проклятый Хэллоуин длинные уши бы и пригодились… На кой драккл ей вообще сдалась эта стажировка? Какая из неё медиведьма, из рыжей стервозы? Её хлебом не корми было – дай покопаться в книгах, позадавать вопросы, побиться над загадками без отгадок… Какой интерес ей был в том, чтобы горшки чистить, менять простыни да отмерять казённые зелья? Больничным зельеваром она уж точно быть не мечтала. Почему не пошла учиться дальше, хоть в Оксфорд? Однажды я так и спросил, сидя ночью с ней всё на том же крыльце. И в ответ услышал: - У меня все жизненные планы прахом пошли в одночасье, Блэк. Всё, о чём мы вдвоём с Северусом мечтали, без него не имеет смысла. Биоалхимия, универсальные вакцины, колдогенетика… Одной мне такое не осилить. Это ведь он гений, а я так – просто хорошая память да любопытный нос. Таким, как я, в настоящей науке цена полпенни за дюжину. Ну и куда без него мне было податься, с моим-то непонятным даром? - В смысле, с «маг-не-тиз-мом»? - Будь у меня из даров только этот, и жить бы не стоило, – фыркнула она. – Должна же я хоть на что-то годиться… Вот, к примеру, растения могу воскрешать. Хочешь, покажу? Протянула руку, сорвала у крыльца пожухший бурый стебелёк пырея – и он зазеленел на моих глазах, пошёл в рост, пустил корешки… Я аж башкой замотал – нет, не примерещилось. Палочки, кстати, в тот раз при ней не было. В кухне на столе осталась, я точно заметил. - Видишь? – спросила она, воткнув травинку обратно в землю. – Магия жизни. Мелкую живность могу возвращать практически с того света, если успею. Животных покрупнее лечить хуже выходит, но тоже могу. Боль, тревогу, панику чувствую у них и успокаивать получается на раз… Если трансфигурирую мёртвое в живое, то чары годами держатся. Слагхорну рыбку из лепестка как-то подарила в шутку; так он пишет, она у него до сих пор жива. Только нужен всё-таки клеточный исходный материал: листик, веточка, щепка… С черепахами из чайника такое не прокатит. - И людей лечить, значит, можешь? - А человек что – не животное? – пожала она плечами. – Говорю же, я эмпат. Эмоции и боль у всех одинаковые. Вопрос только в затрате сил. Если буду это делать по-своему, надолго меня не хватит. Значит, надо научиться лечить, как все лечат. - Зачем? Ведь на самом-то деле ты целителем быть вовсе не хотела? - Мало ли, что я хотела… – Она опять затянулась. – Светилом колдомедицины мне, скорее всего, не бывать. В лучшем случае – просто удачливым врачом с лёгкой рукой, как дома сказали бы… Но ведь если что-то можешь делать – делай, так ведь? За всякий дар надо отдаривать. Даже если он с подвохом… - Постой-постой… Так Джейми ты спасла, ну, в тот раз, тоже… по-своему? - Разве что чуть-чуть, – улыбнулась она, – губы ему разжала, ну, может, горло… Остальное рябиновый отвар сделал. Или поттеровское упрямство. Он с того света вернулся бы мне назло, лишь бы на своём поставить. Ты ж его знаешь. - Я его знаю… - А вообще-то, – она опять задумчиво смотрела в никуда, – останься я у маглов, была бы экологом. Но у вас ведь даже науки такой нет. Да что там науки – вы даже проблемы такой знать не хотите. - Так что ж на герболога не пошла, раз такая умная? - Сказал тоже! Гербология, как мы её в школе учим – чисто прикладная дисциплина. Вырастить, сорвать, пустить на ингредиенты. До науки тут ещё как до Альфы Центавра. Колдобиологию вообще надо начинать с нуля. Надо базовую теорию изучать, надо сравнивать, вносить коррективы, надо ехать в сокрытые земли, наблюдать растения в естественной среде, и животных заодно с ними… Кому-то это всё еще предстоит. Может, даже и нам – если переживём войну. - Переживём. Ты же с Мародёрами связалась, забыла? Нас, брат, так просто не возьмёшь… - Ну, вот видишь. Выходит, выбирать мне не приходится. От врача на фронте есть толк, по крайней мере. А учиться дальше пойду, если выживу. Делай, что должно, и будь что будет – так ведь?.. Э, да ты уже носом клюёшь, Бродяга. Пойдём спать. О нас с Джейми – ну, в том самом смысле – она меня не расспрашивала. Рассказал ли он ей что-нибудь сам, или она сочла, что без него всё знает, или на фиг ей было не интересно, что и с кем Джейми делал до неё – чёрт её разберёт. А вот я её про носатого как-то разок спросил. Ну не укладывалось у меня в голове, как можно было клюнуть на такого страхолюда, когда Джейми всё время был рядом! Что она в нём нашла? - Даже не лезь в это, Блэк, – был ответ. – Не поймёшь. Северус – это лучшая половина меня… Или так мне казалось когда-то. Мне бы сестрой его родиться. Близнецом. А ещё лучше – братом… Тогда бы всем было счастье. – Помолчала и добавила, глядя в темноту: – Знаешь, в детстве у нас с ним была одна душа на двоих. И оба мы, похоже, её потеряли. - А Джейми как же? – напомнил я. - Поттер? – усмехнулась она. – Поттер – это другое. Совсем другое. Лучше не спрашивай, всё равно ничего толком объяснить не смогу… Чистая химия. Два компонента, которые в сумме дают взрыв. Тот случай, когда всё вышло из-под контроля и пошло кувырком, а ты это видишь, но всё равно дух захватывает… У тебя так с кем-нибудь было? - Даже не понимаю, о чём ты, – наполовину соврал я, до крови закусывая губу. - Говорила же, не поймёшь, – вздохнула она, – только зря себя накрутил. И зачем было спрашивать? Но мне надо было, понимаешь? Мне надо было понять, сам не знаю что и не знаю, зачем… Ревность, брат, – самая идиотская штука на свете. Мне мало было дневного Джейми: я хотел его всего, хотел его рядом, хотел, чтобы тайн от меня по-прежнему не было в его жизни. И в то же время понимал, что сдохну от боли, если открою его последнюю тайну. Сдохну, но всё равно ничего не пойму. А он и правда был с ней счастлив, со своей рыжей, чёрт её побери. Счастлив каждую минуту этих трёх оставшихся лет. Она не врала, он и впрямь светился, будто рядом с ним не заходило солнце. Он это умел, мой вожак, мой хозяин… Я грелся в них каждый день, в лучах этого солнца. Он шутил, дурачился, тормошил меня; я с шестнадцати лет не помню, чтобы с ним было так легко. Вот только сердце его было не здесь, и мысли его были не здесь, и секрет его счастья, его незаходящее солнце, тоже было не здесь. Как бы ни старались на службе, чтобы нам с ним жизнь мёдом не показалась – всё было без толку. Ничто не могло погасить его, солнце моего Джейми. На одну шутку у него находилось десять, на одну подколку – сотня ещё похлеще; даже против воли все улыбались ему навстречу. Да… Такой он был, мой Сохатый. Я видел, что он нравится людям, что у Аластора при виде его разглаживаются морщины, Долиш скалится, как последний дурак, что встречные секретарши и стажёрки млеют и заливаются краской от его улыбки. Я гордился им, как только пёс может гордиться; люди, брат, так не умеют… Ты думаешь, я не знал, что в отделе меня считают хамом и бесстыжей тварью? Ха! Да лучшей похвалы для меня не нашлось бы на свете. Так и следовало, по пёсьему моему разумению: пусть видят, какую сволочь он сумел укротить, мой хозяин… Пёс, которого не боятся – это не пёс, а левретка. Пусть любят Джейми, но пусть помнят, что за него есть, кому постоять. Ты ведь это понимаешь, верно? Короля играет свита, – так, помнится, рыжая говорила. Тот, у кого она есть, эта самая свита, кого любят, но при том знают, что с ним шутки плохи, – такой повсюду будет вожаком, где бы ни оказался. А Джейми был для этого создан. Для того, чтобы вести за собой. Нам с ним обоим впору пришлась эта новая жизнь. Как перчатка по руке. Правила службы нас не слишком стесняли: мы ещё в школе приноровились находить лазейки в любом заборе. Мы и здесь не ходили в пай-мальчиках, только здесь это было к лучшему. За лишней нашивкой гнаться не было нужды ни мне, ни ему: у нас были дела поважнее. И что бы там ни напридумывал твой отец, Аласторовой шавкой я тоже не был. Знаешь, иному человеку начинаешь доверять сразу, иному – годы спустя, а иному – после первой драки. Так вот, сразу доверять Шизоглазу мне было не с чего. Слишком свежа была в памяти переданная Питом фраза насчёт «спятившей блэковской суки». И я видел, что он мне тоже не доверяет в ответ, да ещё как! Я ведь тоже был блэковский сучонок, самого что ни на есть высшего разбора. Чёрта с два бы я стал это скрывать или кому-нибудь позволил забыть об этом. И когда матерущий одноглазый вожак при виде меня вздёргивал губу, то я, наглый переярок, скалился в ответ всей пастью, ни шагу не уступая. Но… После первой же тренировки, когда я еле-еле ушёл от молниеносной череды его ступефаев, когда он заставил меня прыгать и падать ничком, и скользить на брюхе, а я его – вертеться волчком на деревянной своей ноге… Задеть его мне, конечно, не удалось даже близко, но все его атаки я выдержал. Еле-еле, на пределе сил, но всё-таки устоял на своих двоих. - Ах ты паршивец малолетний, – просипел он, когда мы оба, вымотанные вусмерть, пытались отдышаться, высунув языки, – чтоб мне пусто было, но уши я тебе всё-таки надеру! - Я Блэк, – отрезал я, глядя ему прямо в лицо, – ничего не выйдет. Мы все психи. И убийцы. - Будешь мстить мне за тётку? – спросил он, не отводя живой глаз, маленький и умный, как у крупного зверя. - А надо? – прищурился я. - Нет, – ответил он просто, – но право имеешь. Там были мои люди. Я один за них отвечаю. И так это прозвучало… не сумею сказать. Правильно. По-мужски. И враньём от него не пахло – пахло усталостью и печалью. Я понял, что тут ловить мне нечего: он и впрямь не знал, что произошло. Но этого было мало. - Джеймс тоже будет вашим человеком, – сказал я. – Откуда мне знать, что такое не повторится? - Ниоткуда, – признал он. – Одно могу тебе пообещать: не под моей командой и не по моей вине. Я перед ним в долгу. А долги я не забываю. И вот тут я поверил. И кстати, слово своё он сдержал. Ни в чём упрекнуть его не могу: Джейми и впрямь погиб не под его командой и не по его вине. А по моей. Словом, парень, вот это как раз оно и было: доверие с первой драки. Аластор Шизоглаз Грюм оценил меня, посмотрел в глаза и принял в стаю. И молчаливое условие моё принял тоже: он отвечает за Джейми, когда меня рядом нет. Принял в уплату долга перед его родителями, а не передо мной; но и это было правильно. Я не подумал о том, что сказали бы дядя Альфард или тётя Дорея. Это была другая сторона жизни: та, на которой уже не оглядываются на семью. Ты ведь тоже не спросил отца, нужна ли ему твоя месть, когда принимал метку… Так-то, племянник. А ты удивить меня думал, что ли? Ясное дело, я всегда был в курсе, что меня мало кто жалует из тех, с кем судьба сводила. Мы, Блэки, сильны только врагов наживать, куда бы нас чёрт ни занёс; а уж насчёт друзей – это не по нашей части. Дядя Альфард один такой уродился во всей фамилии, к кому люди тянулись… Да. Мы, прочие, так не умеем. Друзей у нас бывает мало и удержать удаётся не всех. Сам знаешь. …Между тем подошли и прошли сперва Хэллоуин, а там и Рождество; сперва я, а там и все мы пятеро по очереди встретили девятнадцатый свой день рожденья… Мы в ту пору часто собирались вместе в Годриковой Лощине. Рыжая варила пунш, зажигала свечи, подкидывала можжевельник в камин для запаха… В доме она менять ничего не стала, всё оставалось как при тёте Дорее. Иногда казалось, что тени прежних хозяев сидят с нами, довольные, у огня, она с рукодельем, он с газетой, и слушают нас вполуха, и улыбаются одними глазами. Да… Счастье жило в том доме, жило, пока сам он стоял, словно его закляли на любовь прежде, чем заложили фундамент. Не было для меня на свете места желаннее… и страшнее. Потому что обманывать себя получалось недолго. Потому что в такие вечера я один видел свечи, прежний уют и улыбчивые тени умерших. Джейми видел только свою жену. Помню его лицо в свете бенгальских огней, помню, как он хохочет, запрокинув голову, показывая беззащитную шею, как встряхивает волосами при внезапном резком движении, или как потягивается по-кошачьи, заведя руки за затылок, выгибаясь всем телом… У меня перехватывало дыхание, когда он так делал. Было время, когда я ещё верил: это он для меня, это оттого, что я на него смотрю… Да. Было и прошло. Теперь-то слепым надо было быть, чтобы не понять, кому это он на самом деле сигналит, кого заманивает, на кого расставляет эти свои ловушки… Даже если он делал вид, что не смотрел на неё – всё равно и лицо его, и тело, всё настроено было на рыжую, подставлялось под её взгляд, словно под колдокамеру. Он говорил с ней одной, даже когда обращался к кому-то из нас; он молчал для неё, смеялся для неё, дышал для неё… Запах желания не лжёт, его ни с чем не спутать; и этим запахом от Джейми несло за милю, стоило Лили появиться вблизи. Женитьба не успокоила его – куда там! Он только в раж вошёл, как наркоман, которому дали вдоволь его отравы. Он её хотел, её одну, каждую секунду, когда смотрел на неё; он говорил с ней на тайном языке, он её соблазнял у нас на глазах… Смотреть на это было невозможно, мне часто казалось, что я ослепну, оглохну, потеряю нюх – так ясно всё это читалось в нём, так обжигало… Он целил в неё, а попадал рикошетом в меня. Понимаешь? Да… Вижу, что понимаешь. А она, конечно, видела и слышала всё – и краснела, и отводила глаза, и притворялась, что её это всё не касается… а потом, внезапно затихнув, вдруг хваталась пальцами за виски. И тут я, опомнившись наконец, вскакивал как подорванный и начинал прощаться, даже не дожидаясь ребят, и, вылетев пробкой из дома, аппарировал прямо с крыльца. А потом, через сутки-двое, возвращался, не выдержав ломки. Возвращался поздно ночью или под утро в уснувший дом, крадучись, в Бродягиной шкуре, пробирался через свою дверцу внутрь и ложился спать на полу в кухне, смиренно дожидаясь, пока она не спустится вниз, босая, в своём лёгком ночном балахоне, вся пропитанная запахом Джейми, не сядет напротив, не протянет мне вечную пачку «Мальборо» и не спросит: - Закурим, Блэк? Псам снятся только самые простые сны; так почему много лет в тюрьме и даже после неё, стоило смежить глаза, как нёбо моё вспоминало аромат и вкус сигаретного дыма, а над ухом раздавался её хрипловатый в темноте голос, произносящий всего два слова: - Закурим, Блэк? Н-да… И настал день… Ночь. Час между волком и собакой, серая предутренняя, предрассветная хмарь, самый скверный час в сутках… Настало то утро, говорю я, через день после памятного, долгого, как пытка, вечера, когда Джейми дурачился, и заигрывал с ней, и лучился блаженством, любовью, похотью, аж жаром от него несло, словно от саламандры… И видно было, что он совсем потерял голову от неё, так что нас уже не стыдится… Должно быть, то был вечер пятницы, потому что, сбежав от них без памяти, я сутки с лишним носился псом по улицам, по предместьям, по каким-то пустошам, пока не приполз на стёртых лапах всё к тому же порогу и не поскрёбся жалко в знакомую дверь, не решаясь даже войти… И вот тогда-то она вышла ко мне, вспрыгнула по-мальчишечьи на перила, умостилась на них, как нахохленный воробей, закурила и после долгой-предолгой паузы произнесла: - Больше так невозможно, Бродяга. У меня упало сердце: я давно ждал, что она вот-вот укажет мне на дверь, ждал, зная, что это лишь вопрос времени, ждал, как приговорённый, которому вот-вот назначат день казни… А она опять затянулась и продолжала: - Ты или меня с ума сведёшь, или себя. Надо что-то делать. Уж не взыщи, нормального выхода я не вижу, так что сделаем по-ненормальному. К Пасхе жди от меня подарок. Раньше едва ли получится. А до тех пор как-нибудь потерпи. Загасила сигарету, щелчком отправила в никуда, соскочила с перил, наклонилась потрепать меня по голове – я так и не перекинулся – и ушла в дом. Я в тот раз остался снаружи. Бродил вокруг сада без сна, ничего не понимая и не зная, чего ожидать… На Пасху наёмная сова принесла мне свёрток с бархатным футляром внутри. А в футляре обнаружились три вещи: продолговатый флакон с прозрачным зельем, густым, как патока, прядь волнистых ярко-рыжих волос и записка: «Подробности при встрече. Увидимся вечером». Ты догадался бы, будь ты на моём месте? Нет? Я тоже не посмел догадаться. Слишком это было невероятно, чтобы поверить. Я стоял столбом, смотрел на локон её волос в собственной руке и упорно продолжал ничего, ну ровным счётом ничего не понимать… Вечер в их доме в тот раз прошёл для меня как в лихорадке. Ожидание и любопытство – враги всякого пса; они меня измотали хуже, чем страсть и ревность. Прощаясь у дверей, Эванс улучила мгновение, чтобы шепнуть мне: «Возвращайся через два часа». Через час пятьдесят пять минут я стоял на крыльце с бьющимся сердцем и ждал. Она вышла ко мне, свежая и прибранная на этот раз – успела душ принять, – прислонилась к стене и скрестила руки на груди. Сказала: - Поговорим здесь. Он спит, конечно, но мало ли… - Что за зелье? – спросил в ответ я. - Оборотка. Экспериментальный рецепт. Даже не спрашивай, чей. На себе уже проверила, не сомневайся. Действует шесть часов. Побочки не даёт. Столовую ложку экстракта разведёшь в стакане воды. Дальше объяснять? Я сглотнул. Голова закружилась. Голос был словно чужой, когда я спросил, как последний идиот: - Это… твои волосы? - А тебе ещё чьи-то нужны? – усмехнулась она в темноте. – Если засыплешься, вали всё на меня. Но лучше всё-таки не рискуй. Сдаётся мне, что если Поттер узнает, он нам с тобой это крепко припомнит. Причём обоим. Мало не покажется. Так что попробуй сперва дома с обычным зельем, потренируйся, привыкни двигаться в новом теле. Разница есть, сам увидишь. Самое сложное – походка. Вроде пустяк, а на деле… - Постой, – прорвало меня наконец, – ты что, серьёзно? Скажи, ты с ума сошла, Эванс, да? Или это я рехнулся и мне всё это в бреду мерещится? - Не хочешь – не настаиваю. – Она пожала плечами. – Была бы честь предложена. Только не обессудь, Блэк, других идей у меня нет. Разве что подкинуть Поттеру мысль насчёт групповухи… Хочешь? Только боюсь, он не оценит. - Что?! - Вот видишь, и ты не оценил. Да я и сама не в восторге. Тогда что? Развод? И что в таком разе этот бешеный выкинет? Вас с ним рассорить? Нет уж, настолько я ещё не спятила, что бы ты там себе не думал. Продолжать как есть – никаких сил не хватит. Признаться ему – только жизнь себе отравить. Его-то как раз всё устраивает так, как есть. Так может, пусть и дальше устраивает? Раз он сам ничего замечать не хочет… Я опять сглотнул. И ещё раз. И ещё. Проклятый флакон вдруг потяжелел в кармане. Ладонь, сжимавшая его, вспотела. - Это предательство, – выдавил я из себя севшим голосом. - Оно самое. – Рыжая закурила, не предложив мне. – Только выбор у нас с тобой невелик. Можем благородно страдать и дальше, пока не сорвёмся, и кто-нибудь кого-нибудь не убьёт. Можем честно поставить Поттера перед выбором: или я, или ты. Вот только не завидую я тому, кого он выберет. Потому что счастлив тогда он больше уже не будет, наш золотой мальчик, а когда он несчастлив… Тебе лучше знать, что это такое. - Знаю. - Вот видишь. И тут у меня вырвалось наконец то, что кипело на душе с самого начала разговора – да что там, задолго до этого, чуть ли не с самой свадьбы, кипело и время от времени слетало-таки с языка: - Эванс… Он тебе совсем не нужен, что ли? Настолько не нужен, что ты его сейчас напрокат мне отдаёшь, вот так запросто… как вещь? Она щелчком уничтожила сигарету и посмотрела мне прямо в глаза. Серьёзно посмотрела. Ох, и зенки у неё были, парень… Не захочешь – запомнишь. - Понятия не имею, с чего я это взяла, – заговорила она не сразу, – но с чего-то взяла: любовь должна приносить радость. Я должна приносить радость, Блэк. Кто-то меня так задумал: судьба там или боги, или магия – не знаю. Кто-то, кто меня этим самым даром наградил. А на деле я вокруг себя с тех пор, как лифчик стала носить (прямо так и сказала, ей-ей), каждый день вижу – что? Зависть? Злобу? Ревность? Мордобой? К чёрту такую жизнь. Поттер – первый, с кем у меня получилось так, как надо. Я это не позволю испортить, Блэк. Кто бы это ни подстроил, кто бы ни посмеялся так надо мной – пусть знает, что цирк закрыт. Я ему или ей больше не игрушка и не наживка на крючке. Сев был последней каплей. Довольно с меня. Тебя я этой прорве не скормлю. Я её вообще больше кормить не собираюсь. Хватит, поразвлеклась за мой счёт, пора и мордой об порог. С какой стати вокруг меня кто-то вечно должен мучиться? С какой стати ты обязан платить разбитой жизнью за мои дела? Если вина тут моя, то мне и ответ держать. За всякий дар надо отдаривать, помнишь? И если для этого придётся пустить тебя к мужу в постель – ничего, как-нибудь переживу. Ты на это имеешь право, Блэк. Ты сам знаешь. - С чего ты взяла? – упёрся я, хотя горло уже перехватило… Она прищурилась в ответ… Кого-то мне этот прищур напомнил. - Точно хочешь, чтобы я вслух сказала, Блэк? Я ведь многое слышу, забыл? То, что ты терпишь от Поттера, никто другой бы терпеть не стал. Он ведь всё знает про тебя, верно? Я не ответил. Она усмехнулась в полутьме. - Ну, вот видишь. Знает и даже не думает тебя пощадить. Хочет всё сразу: и меня, и твою любовь; а во что это тебе обойдётся – не его дело… Так что он тоже отчасти это заслужил. Мы все будем квиты, Блэк. Может, это и подло. А может, и справедливо. Ты пострадавшая сторона, так что решать тебе. – Она повернулась и взялась за дверную ручку. – Если надумаешь, дай знать. Если нет… Тогда не держи зла, я хотела как лучше. Просто иначе я не умею. Такая уж, видно, уродилась: плод неудачного эксперимента, суккуба недоделанная, хромая Психея… Не сердишься? Я покачал головой, как во сне. Невозможно было на неё сердиться. Всё-таки она умудрилась как-то растопить моё сердце – Лили Эванс Поттер, отмороженная на всю голову, ненормальная, как Чеширский кот… Она улыбнулась мне, шмыгнув носом: - Тогда пока? – и протянула мне пакет из «Галереи». – Возьмёшь? Я заглянул внутрь: девчачьи джинсы, футболка, домашние туфли… бельё. И флакон Оборотного зелья. Обычного. Я помедлил, и она добавила: - Всё новое, не морщись, только этикетки срезаны. Я и так чуял, что новое. Могла бы не говорить. А она ждала, чуть наклонив голову набок, ждала моего выбора: возьму или не возьму… И я взял. Не говори ничего, парень. Лучше налей и выпей молча… Давай и мне заодно. Видишь теперь, для чего мне каждый раз надо напиться в дым, чтобы вспоминать это всё? А она ведь была трезва как стекло, ей-ей, трезва, как воздух, когда мне это предложила… Вот что у неё было в голове, а?! Что? Говорю же, ненормальная… …И уж тем паче не спрашивай, чем думал я сам, когда соглашался. Целый день на службе проклятый пакет не давал мне покоя. Чувство было такое, будто оставил дома драконье яйцо в очаге без присмотра. Вернулся рано, против обыкновения, распаковал её подарок, разложил на кровати вещи… И долго не мог решиться. То ходил по комнате, то курил, сидя на подоконнике. Вертел в руках флакон, наматывал волос на пальцы. Наконец собрался с духом. В который раз соврал себе, что ничего это не значит, что я ещё ни на что не подписался, что это всего лишь проба, она ведь вчера сама мне сказала: потренируйся… Вот я и тренируюсь. Понарошку. Вот даже и руки почти не дрожат, когда открываю флакон с зельем. Обычным, серым. Против ожидания, пить оказалось легко. Странный вкус… Не то чтобы прямо приятный, но пряный. Даже как будто в голову немного ударило. Я подождал, пока подействует, скинул одежду, сразу ставшую не в меру просторной, и подошёл к зеркалу. И только тут впервые пожалел, что зеркало в моей комнатёнке всего одно, да и то плёвое: побриться да причесаться. Обычно меня устраивало, но сейчас, когда я пытался рассмотреть себя целиком… Пришлось увеличить его и долго искать место, куда его прилепить. Минут пять потерял, прежде чем уставился наконец на себя во все глаза… Значит, вот что ему нравится? Значит, вот кем надо было быть, чтобы он захотел меня? То, что там отражалось… Мелкое, тонкое, звонкое – она была на голову ниже меня, в конце-то концов – совсем потерявшееся в копнище рыжих своих волос… Изящное? Наверное, да; всё так, как и положено девчонке в девятнадцать лет с талией чуть ли не в обхват пальцев – моих прежних пальцев, я имею в виду… Ещё бросилась в глаза очень белая кожа – даже белей, чем у Гарри, буквально как молоко – и опять нигде никаких веснушек… Что за силёнки могут быть в таком кукольном теле? Неужели Джейми её сломать не боится? И кожа – да за неё страшно взяться, наверняка пятна остаются от пальцев, если стиснуть хоть чуточку… Я на пробу сжал одной рукой запястье другой – косточки тонкие, как у пичуги… Тело слушалось, какую-то силу в пальцах я всё-таки ощутил; вот только чью: мою собственную или её? Как отгадать? Я смотрел и понять не мог, что вижу и что чувствую. Тот, кто в зеркале – это ещё я или уже она? Мне совсем не по душе было это тело, я ни за какие плюшки не хотел бы родиться девчонкой, а Эванс, как я вроде бы уже говорил, была вовсе не из тех, с кем я сам переспал бы. Но она его мне подарила, это своё тело, пусть на время, но отдала в полную власть, по доброй воле позволила присвоить свой облик – а ведь не могла не сознавать, что я увижу её вот так вот, без ничего… И любопытство, и ревность вдруг отступили перед неловкостью: будто и впрямь это она сама стояла передо мной, жена друга, добыча хозяина, подруга, вожак, сообщница; та, на которую при любом другом раскладе мне даже в голову не взбрело бы так пялиться… Я отвёл глаза и потянулся за принесённой одеждой. Хорошо, что она выбрала всё такое простое: в платье или какие-нибудь финтифлюшки я бы влезть себя не заставил. Но даже и так… Если сам пробовал хоть однажды, хотя бы в шутку, то тебе объяснять не надо, каким идиотом себя ощущаешь, оказавшись в девчачьей шкуре. Даже пока одевался, заметил: все движения были мои, не её, слишком размашистые для этого тела. Куража это открытие мне, прямо скажем, не прибавило. Уже готов был отказаться от всей затеи… А потом опять вспомнил Джейми. Джейми смеющегося, Джейми, запрокинувшего голову ей на колени, пожирающего её глазами… Ощутить на себе этот его взгляд хоть раз, один-единственный раз в жизни – а там хоть в петлю. Я встряхнулся и отступил от зеркала, заправив футболку в джинсы. Что там она говорила? Главное – походка? И только тут до меня дошло наконец, что я идиот. Какая, к чёрту, походка? В моей каморе повернуться было негде, не то что расхаживать. Мало того, я ни её, ни гараж даже антиаппарационными чарами накрыть не позаботился. Зачем, если никто, кроме ребят, у меня не бывал? А любому из них была полная воля заявиться ко мне хоть днём, хоть ночью, минуя дверь. Хоть вот прямо сейчас. – Меня прошибло холодным потом. Что было делать? Выйти на улицу в таком виде? Показаться на глаза соседям-маглам? К этому я точно не был готов. Так куда же мне, чёрт возьми, деться? Есть ли у меня где-то в запасе уединённое просторное логово, где никто меня искать не станет и где, кстати сказать, найдётся всё, вплоть до большого зеркала? Ответ был как на ладони: Блэкстоун. Я накинул плащ до пят поверх нового обличья, надвинул на лицо капюшон и аппарировал прямо туда. Дом спал, на вид такой же, каким я его оставил – пустой и тихий, будто и не было этих полутора лет. Дверь открылась без скрипа, послушная магии владельца; и тут сам не знаю, что, но что-то насторожило меня ещё с порога. Что сработало в новом теле: её ли «эмпатия», моё ли пёсье чутьё? Чуть ли не на цыпочках прокрался через холл, бесшумно взбежал по парадной лестнице, обитой ковром… и на повороте застыл как вкопанный. Из дверей гостиной на лестницу падал свет. Я замер, выхватив палочку – и тут к моим ногам кинулась Твигги. Не знаю, как успел – она уже рот разинула для покаянного вопля – но я прошипел «Силенцио!» прежде, чем она издала хоть звук. Она захлопнула рот и вытаращила глаза. - Сгинь с глаз моих! – шёпотом скомандовал я. Она исчезла, а я по-прежнему крадучись двинулся дальше. Ярость застилала мне глаза и обостряла нюх; впрочем, ни в том, ни в другом не было нужды. Я и так знал уже, кого сейчас увижу. Твой отец расположился в своём излюбленном кресле у камина и смотрел в огонь. Рядом на столике стояла изрядно початая бутылка виски – и в ней, надо думать, была причина того, что он то ли задремал, то ли загляделся. Загляделся настолько, что не успел среагировать вовремя. Прежде, чем он спохватился, заклятье моё вдавило его в спинку кресла, а палочка его оказалась у меня в руке. Я вышел на свет, держа его на прицеле. Капюшон закрывал обзор, и я откинул его, напрочь забыв, в каком я виде и зачем здесь очутился. Даже не сразу сообразил, почему глаза моего противника расширились, губы искривила злобная улыбка и он протянул в этой своей манере, нимало не обескураженный, с какой-то чуть ли не радостью: - Миссис По-оттер? Вот нежданная встреча! Чему обязан таким счастьем? Я спохватился, но было уже поздно. Пришлось прыгать без разбега, прямо головой в омут. Я попытался говорить её голосом; по счастью, зелье не подвело: - Что ты здесь делаешь, Малфой? - Для вас – мистер Малфой, миледи. Не припомню, чтобы мы с вами пили на брудершафт… И к слову, почему я не вижу с вами вашего супруга? И знает ли он, что его законная половина в одиночку наносит вечерние визиты его холостым приятелям? Довольно пикантная ситуация… - Мой муж пусть тебя волнует в последнюю очередь. Ты не ответил на мой вопрос. Что ты здесь делаешь? - Разве не очевидно? – он развёл руками. – Пью виски, разумеется. В ожидании, когда гостеприимный хозяин вернётся домой. - Враньё. Никто тебя сюда не звал. И будь хозяин дома в курсе, кто тут расселся в его гостиной, жить бы тебе оставалось недолго. - Вы уверены в этом, мадам? Смотрите, не ошибитесь… Я, видите ли, тоже был когда-то уверен, будто знаю, чего можно и чего нельзя от него ожидать. Но вы с ним оба, признаться, сумели меня удивить… Впрочем, это относится скорее к нему, нежели к вам. – И тут его глаза внезапно полыхнули синим пламенем. – От вас, юная леди, после того, что вы сотворили с одним нашим общим знакомым, я мог бы ожидать абсолютно всего. Вы разбили ему жизнь, этому человеку, но сие вам известно, не так ли? Разбили жизнь тому, чьего мизинца не стоите. Чертовски банально звучит. Шестёрка, побившая туза. Грошовая свечка, спалившая Лондон… Вы горды собой, не так ли? Поздравляю. На редкость удачный обмен для вас: первородство на полный котёл чечевицы. Итак, вы довольны? Неужели нет? Муж разочаровал вас, как я полагаю? Размер его наследства обманул ваши надежды? В самом деле, по сравнению с богатствами Блэков это крохи. Аппетит приходит во время еды. Так зачем останавливаться на достигнутом, не правда ли? Почему не променять теперь одного приятеля на другого? Сперва брошенный жених, потом муж, а там и любовник. Итого трое обманутых мужчин за какой-нибудь год. Блестящий дебют для кокотки. - Ты пьян. - Вы чертовски правы. Я пьян и пользуюсь привилегией всех пьяных. Позвольте, кстати, выразить моё восхищение: вы сотворили поистине невозможное. Снимаю шляпу. Вам удалось то, что было не под силу всем вербовщикам Неназываемого. Вы знаете, о чём речь, не так ли? Человека, всю жизнь как огня избегавшего политики, вы буквально за руку привели во враждебный лагерь. Тёмный Лорд обязан вам по гроб жизни: вы подарили ему сокровище. Все открытия, которые наш друг отныне совершит на его службе, будут принадлежать ему. Стоило бы наградить вас за такую услугу, но боюсь, этому помешает ваш нынешний статус... - Не боишься вслух признавать себя Пожирателем Смерти? - Ну, ведь это останется между нами, не так ли? – Он растянул губы не то в улыбке, не то в оскале. – Ваше присутствие здесь само по себе куда красноречивее любых обмолвок. Полагаю, что в моём молчании отныне вы заинтересованы куда больше, чем я – в вашем. - Ты в этом уверен? Он выгнул бровь, сверля меня всё тем же синим от злобы взглядом: - Ну так переубедите меня. Я по-прежнему не вижу ни вашего мужа, ни хозяина дома… Или они отправили вас вперёд проверить, постелена ли постель? Вот этому как раз я бы не удивился. И полагаю, поскольку никто не спешит нарушить наш с вами тет-а-тет, что эта парочка голубков, поразмыслив на досуге, решила сегодня обойтись без вас… - Пытаешься меня спровоцировать? Не выйдет. Чтобы сдать тебя в аврорат, мне их помощь не нужна. Тебя застали в чужом доме, так что жизни твоей сейчас вообще кнат цена… Так как: ответишь мне по-хорошему, кто тебя сюда подослал и зачем, или то же самое, но Краучу и по-плохому? Он перестал улыбаться. С лица пропало вообще всякое выражение. - Беспардонный блеф, – отрезал он. - Блефую тут не я. Меня-то сюда как раз впустил владелец дома; вот только на такой жирный улов мы с ним не рассчитывали. Так всё-таки, что же тебе здесь нужно? Он впился в меня глазами, как уже было однажды, и опять меня обдало холодом от его взгляда. - Вы не удивились при виде меня, – заговорил он словно бы сам с собой, – вы несомненно знали, кого здесь можете встретить. Вы не кричали, не подняли тревогу, никого не звали на помощь… и мы с вами до сих пор всё ещё разговариваем, несмотря на угрозы авроратом. Вам что-то известно. Неужели он… Быть не может. Нет. На такую глупость даже он не способен. Но тогда… Он прищурился и замолк ненадолго, разглядывая моё лицо. Будто оценивал. - Ни одна женщина не стерпела бы таких оскорблений, – заговорил он снова, – ни одна. Пусть не вспылить, но хотя бы измениться в лице… Но нет, ничего. Или вы ещё бесстыднее, чем я полагал, мадам, или… И вдруг зрачки его расширились. В лицо мне он больше не смотрел. Он смотрел на волшебную палочку в моей руке. Мою, чёрт бы меня подрал, волшебную палочку. Потом опять перевёл глаза на меня, и вместо холода меня кинуло в жар. - Это ты? – спросил он тихо, словно боясь спугнуть кого-то. – Это ведь ты? Да? - Ступефай! – рявкнул я в ответ. Да, да, сверкай глазами сколько влезет, белобрысая твоя морда. Прощенья просить не стану… Да, я облажался, но и ты бы на моём месте сплоховал точно так же. Хладнокровие – не наша фамильная добродетель. Я сорвался. Напал на безоружного. И в лучших, блин, моих традициях, уже стоя над бесчувственным телом, понял, что натворил. А ещё до меня дошло, что это только начало. То, что я собирался сделать, было куда хлеще. Но выбора не было: время поджимало, а ничего умнее я придумать не мог… - Обливиэйт! Верь или не верь, но никогда больше, ни до, ни после того случая, эту дрянь я в ход не пускал. Непростительным оскоромиться случалось, но память стирать – ни разу. Грязное дело, все наши всегда этим брезговали, предоставляли невыразимцам… Но что мне, чёрт возьми, оставалось? Твой папаша, Мордреда ему в глотку, был умён, как бес, и с Лили у него явно водились какие-то свои счёты. Я её подставил. С него бы сталось её шантажировать, а то и чего похуже. Я-то чёрт бы со мной, на мне и так клейма ставить негде, но ею я не мог рисковать. Она сама слишком многим рискнула ради меня. - Твигги! – позвал я, не отойдя ещё ни от злости, ни от оборотки. Та явилась, стуча зубами в истерике. Я сунул малфоевскую палочку ему в карман, велел аппарировать его куда-нибудь поближе к Мэнору и немедля возвращаться. А когда она вернулась, учинил ей формальный допрос: какого чёрта без меня в дом шляются чужие, давно ли, часто ли и за каким дьяволом? Она закатила сцену, слёз я не выношу, так что толку добиться от неё почти не удалось. «Хозяин покинул дом, хозяин не был здесь с позапрошлого лета, хозяин велел эльфам спать или отправляться в Хогвартс, хозяин запечатал дом, но не запретил им впускать посетителей… При покойном хозяине Альфарде камин был всегда открыт, гостям разрешалось приходить и уходить, когда вздумается, эльфам велено было о них заботиться… Мистер Малфой – друг покойного хозяина, он чаще всех здесь бывал в последние месяцы перед смертью доброго сэра Альфарда, он благородный джентльмен, а не какой-нибудь проходимец… Молодой хозяин то сам принимал его в своём доме, то прогонял, то опять принимал; откуда бедной глупой Твигги было знать, можно его впустить или нельзя?» - Нельзя! – рявкнул я, и она опять залилась в три ручья. И опять, вперемежку с рыданиями, потянулась всё та же волынка: покойный хозяин… благородные гости… дом стоит пустой… молодой хозяин не оставил распоряжений… слугам в благородном доме положено быть учтивыми… Всё, что удалось из неё выжать: мистер Малфой пришёл впервые нынешней осенью. Как пришёл? – Просто постучал в дверь. – Часто ли приходил? – Она не считала. – Что делал? – Просто сидел в гостиной у камина. Иногда брал какую-нибудь книгу в библиотеке, иногда только курил трубку и смотрел на огонь. Иногда писал что-нибудь. Иногда выпивал рюмочку своего любимого кларета. Бутылку виски нынче он принёс с собой. – Что, так и приходил через дверь? – Нет, после третьего раза она открыла ему камин… И снова поток слёз. Я махнул на неё рукой, заново запечатал камин и сослал её в Хогвартс на кухню, запретив возвращаться, пока я не позову. Обыскал дом на предмет следилок и прочих неприятных сюрпризов, ничего, разумеется, не нашёл и ничего не понял. Зачем он приходил? Скучал по дяде Альфарду, что ли? Иных причин как-то не придумывалось. Я рассеянно уставился на столик рядом с креслом, на бутылку и стакан, которые так там и остались стоять… И тут взгляд мой упал наконец на исписанный листок бумаги рядом с ними. Ни обложки, ни конверта, ни надписи. Ничего такого. Просто листок. Ни малейшего намёка, что он ждал здесь именно меня. Наверное, поэтому моя – чужая – рука сама собой к нему и потянулась… Если ты читаешь эти строки, значит, почти наверняка в них уже нет никакого смысла. Мне нужно было поговорить с тобой. Я так давно пытаюсь это сделать, что, кажется, уже не вспомню, зачем и ради кого я этого добиваюсь. С. А. когда-то говорил мне, что всякий человек заслуживает второго шанса; не больше, но и не меньше. Не третьего и не четвёртого: только второго. Я дал их тебе уже сотни. Я сбился со счёта. Бесчисленное количество шансов, о которых никто меня не просил… Мне нужно было поговорить с тобой. Каждый раз, приходя сюда, я находил своё предыдущее письмо на прежнем месте; каждый раз я сжигал его, оставляя новое, чтобы потом и его отправить в огонь… Кому и зачем я пишу? Не проще ли предоставить события их естественному ходу, смирившись со всеми последствиями? Много ли весит, в конце-то концов, твоя или моя жизнь на весах мироздания? Я смирился с тем, что моя собственная смерть не в моей воле; так ради чего мне пытаться предотвратить чью-то ещё? Я и так сделал больше, чем мог. Мне нужно было поговорить с тобой. Это всё, что я помню сейчас, когда я пьян, и языки огня, пляшущие в камине, складываются в буквы твоего имени, вспоминать которое я не хочу… В черты лица, которое уже почти забыто… К чему это всё? Что мне мешает забыть до конца? Разве я сторож брату твоему? Мне нужно было поговорить с тобой… О чём? Зачем? Разве мне до сих пор не ясно, что барьер между нами непреодолим? Я дал тебе тысячи шансов, и все они упущены безвозвратно. «Искать того напрасно, кто не желает, чтоб его нашли». Я говорю сейчас не с тобой – я говорю с огнём в камине, с бликами огня на моём стакане, с отсветами воспоминаний в этом огне… «Все огни – огонь». Название книги, которую ты никогда не прочтёшь, как не прочтёшь и моё письмо… Мне нужно только поговорить с тобой. Больше ничего. Знаешь, в сказках всех народов есть капризные принцы: они заболевают, если не получают желаемого. Я не принц. Я не заболею и не препоручу своих желаний ни другу, ни отцу, ни верному слуге. По чести сказать, у меня нет под рукой ни того, ни другого, ни третьего. Но сам я никогда ещё не отступался от своих целей. Никогда. Только на этот раз… Ты отказываешь мне в праве даже на твой единственный взгляд, даже на несколько мгновений твоего внимания; берегись, мой друг. Однажды плата за высокомерие окажется слишком дорога для тебя. Мне нужно было поговорить с тобой. Завтра, может статься, будет поздно. И это «поздно», веришь ты мне или не веришь, относится не ко мне. Впрочем, разумеется, ты не поверишь… Ну что ж, тогда взгляни ещё раз на стол – и если не поймёшь, пеняй на себя. Sub rosae: я хочу всего лишь поговорить. Даже врать тебе не буду, будто хоть что-то понял. Поговорить? О чём? Я ни на минуту не забывал, кто мы теперь друг другу; был момент, когда я усомнился даже, от него ли письмо и ко мне ли. Глупо, да, но нас развело уже так далеко, что сама мысль о разговоре казалась нелепой. Всё равно, что весточка из давно забытого сна. А наяву мы давным-давно не здоровались при встрече и в упор друг друга не замечали. Какие могут быть разговоры? Письмо было как дыра в другую реальность, как вещь, по ошибке прихваченная с собой из тонкого мира – ну не должно было его тут быть, и всё тут. И что ещё за намёки? Угрожал он мне, что ли? Причём тут «поздно», что за латинская хрень в конце? Что он, не мог нормально написать, в чём дело, а не наводить тут тень на ясный день, как алхимик какой-то, прости Мерлин? Слизеринцы, мать вашу… Я перечёл письмо, ища хоть какой-нибудь смысл. «Взгляни ещё раз на стол»… Зачем? Я взглянул. Ну, бутылка. Стакан. В них вся и разгадка, ясное дело. Ну, ещё трубка. Нож для разрезания бумаги… Стоп. Нож? Да чёрт же меня подери… Нож был тот самый, на котором я когда-то заставил его поклясться. Заставил, а потом забыл об этом. Сосем забыл. Начисто. И теперь, стало быть, он напоминал мне, что за ним должок; и если я, мол, его не истребую, то мне же хуже. «Ни делом, ни бездействием, ни словом, ни молчанием»… Выходит, он пытался мне что-то сказать во исполнение клятвы. Мы же с ним даже не подумали о такой возможности; не собирался же я и впрямь делать из него шпиона! С меня довольно было бы, чтобы он близко не подходил к Джейми и ребятам; ничего большего я от клятвы не ждал. Не ждал и не рассчитывал, что он станет предупреждать меня об опасности; а стало быть, не искал и способа, как это сделать. Неужто ему и впрямь было что сказать? Кому-то грозила беда? Кому? Джейми? И так давно, что Люц уже и ждать отчаялся? «Может статься, будет поздно»? Он всерьёз или голову мне дурит? А если всерьёз? Вдруг это правда? Не может быть… Я напрочь забыл про оборотку; вспомнил только, когда мелкие шмотки Эванс затрещали на мне, врезавшись разом по всем швам. Чертыхнулся, с грехом пополам увеличил их, но лучше не стало. Пришлось идти в свою комнату переодеваться. Все наши с ней планы разом повылетали из головы: может быть, речь шла о жизни кого-то из парней. Или это могла быть ловушка. Или Люц мог попросту посмеяться надо мной. Или… Чёрт, да всё равно я не успокоился бы, пока не узнал в чём дело. И как назло, сам же успел его выпроводить… Как быть? Открыть камин? Дожидаться его завтра и каждый день, пока не придёт? Слишком долго… Я аппарировал обратно домой, так ни до чего толкового и не додумавшись. Решил, что проще всего будет отправить ему на службе казённую записку без подписи, а в ней уж назначить встречу где-нибудь в большом Лондоне. На ночь глотнул «Сна без сновидений», и всё равно заснуть удалось, только перекинувшись псом. Вот так и вышло, пацан, что твой отец одним махом пустил под откос все мои преступные замыслы. Спрашиваешь, довёл ли я их когда-нибудь до конца? Не спеши, всему своё время. А в тот вечер мысли мои были заняты другим. Заняты настолько, что мимо меня как-то проскочили целых две важные новости: что «наш общий друг», который, по словам твоего отца, завербовался к безносому, был не иначе как Снейп, и ещё что отец твой, оказывается, был не понаслышке, а лично знаком с Лили Эванс Поттер. Малфой-Мэнор, малый кабинет. Что тебя опять удивляет, сын? Разумеется, я знал её, а как же иначе? В памятное лето семьдесят седьмого мы с ней не раз и даже не десять сталкивались то в приёмном покое Мунго, то в палате больной. Северус не мог провести ни дня без своей рыжей возлюбленной. Она почти всегда сопровождала его к матери, заходила поздороваться, иногда оставалась подольше, иногда уходила. Мы раскланивались с нею, хотя и не беседовали. При мне она держалась вполне благовоспитанно, да и я был сдержан. Разногласиям не место у постели больного. К тому же, не забывай, тогда я смотрел на неё совсем иначе, нежели теперь. Да, я предпочёл бы, чтобы Северус женился попозже и сделал партию получше, но какой его друг не желал бы этого на моём месте? Меня воспитали прагматиком и реалистом. Реальность была такова, что на девицу чистых кровей он всё равно не мог бы рассчитывать в ближайшем будущем. Чистокровные невесты были, есть и будут слишком большой ценностью в нашем мире, чтобы их отцы сочли достойным зятем нищего сироту. К тому же он всегда отличался постоянством в привязанностях. Зная его, я не питал особой надежды, что его намерения когда-нибудь изменятся. Будущий брак с его рыжей избранницей приходилось принимать как данность. Так с какой стати, скажи на милость, я стал бы с ней ссориться? Статус крови… Тебе трудно будет поверить, но тогда для большинства из нас это всё ещё был не более чем политический лозунг. Война, если ты заметил, шла в основном между старыми семьями. МакКинноны, Динглы, МакМилланы, Прюэтты, Лири, Поттеры, МакГуайры, Подморы, Лонгботтомы, даже Уизли – сплошь фамилии из разрядных книг, не больше нашего склонные смешиваться с пришлыми. Те же Гринграссы, Хиггсы или Бэддоки всегда были гораздо демократичнее в вопросах брака, чем большинство потомственных дамблдоровцев. По сути дела маглорождённые вообще не интересовали ни ту, ни другую сторону в этом межфакультетском конфликте. Твоя тётка Андромеда вызвала такой скандал только потому, что была урождённой Блэк. Когда в том же году молодой Пьюси женился на полукровке, никто не сказал ни слова – это было обычное дело. И точно так же никто не возразил бы против брака юного полу-Принса с подругой его детства. Он быстро прославился бы, разбогател, поднялся до нашего круга и её поднял вместе с собой. Их бы принимали всюду. Я намеревался всячески этому содействовать. К тому же, не забывай, твой будущий крёстный тогда ещё и в страшном сне не вообразил бы Метку на своей руке… … Всё роковым образом изменилось буквально за пару лет. Оказалось, что всё это было всерьёз: нелепые лозунги, абсурдные призывы, самоубийственные планы. Стало опасно быть вольнодумцем. Стало рискованно сохранять нейтралитет. И стало почти невозможно выжить, покорно шагая в общем строю. Мир окончательно сошёл с ума. И вот тогда – и только тогда, заметь – в расход действительно пошли и грязнокровки тоже. До того, несмотря на кликушеские вопли всевозможного сброда, никто их не трогал. Но к тому времени и моё снисхождение к ним изрядно пошло на убыль, и произошло это, как ты понимаешь, не без участия урождённой мисс Эванс. Разбитое сердце друга – это, знаешь ли, изрядный аргумент на весах человеческих предпочтений. Сейчас я понимаю, что был отчаянным утопистом. Альянс этих двоих был обречён с самого начала. С того самого мгновения, как дряхлый войлочный транслятор со сбитой настройкой невесть почему вместо Рейвенкло отправил юную Эванс на Гриффиндор. Из этого пристанища самоубийц, как из Коза Ностры, выйти можно только на тот свет. Хорошенькую, бойкую и на редкость способную девочку заметили, сочли достойным объектом вербовки, и с этой минуты участь её была решена. Никто не отпустил бы её замуж на сторону, даже обладай она сердцем Джульетты, а не Кэтрин Эрншо. Её использовали как минимум трижды: как награду для верного приверженца, как племенную матку для производства Избранного и как заложницу для вербовки шпиона. Пока она была жива, Северуса шантажировали её жизнью, после смерти – её памятью. И кстати, заодно использовали её в четвёртый раз: как мученицу. И отдать такую златоносную курицу в чужие руки? В жёны и ассистентки какому-то там изобретателю? Позволить ей спокойно работать над вакциной от драконьей оспы или лекарством от магловского рака, или о чём ещё там мечтали они вдвоём? Право слово, как же мы все недооценивали Дамблдора… Да, теперь я понимаю больше, чем тогда, но оправдывает ли это её в моих глазах? Разумеется, нет. Кэтрин Эрншо не суждено было стать Кэтрин Хитклифф, но проклятие за это лежит на ней одной, а не на авторе книги. Так что бога ради, не жди от меня беспристрастных суждений. Тех, кто предал нас самих, простить, по крайней мере, в нашей власти. Никогда я не видел смысла в подобном извращении, но если Северусу так угодно – пожалуйста. Он может простить её – я не могу. Тем, кто предал наших близких, прощения нет. От моей мести она была защищена при жизни, но щадить её после смерти я не намерен. И не требуй от меня сочувствия к тем, кого с нею хоть что-нибудь объединяет. Красива? Почему ты об этом спрашиваешь? Да и какая теперь разница? Да, пожалуй, была. Абсолютно не в моём вкусе, но всё же весьма живописна, это надо признать. Тонкие черты, выразительный взгляд и довольно-таки изысканный контраст между белизной кожи и ярким цветом волос… Что-то от позднего средневековья в этом было, да. Скорее Мемлинг, чем Тициан – впрочем, нет, пожалуй всё-таки Кранах. Да, несомненно, многообещающая внешность. Но не забывай, после их разрыва с Северусом я её почти не видел. Женская красота расцветает тем медленнее, чем дольше потом цветёт… если, конечно, говорить не о семье твоей матери. Блэки – исключение. Всюду, во всём и всегда. Но мы отвлеклись от темы. Итак, я знал её. Знал и, разумеется, не питал к ней ни малейших добрых чувств после того, что она натворила. Более того, мне порой случалось совершенно по-мальчишески воображать, что именно и в каких выражениях я сказал бы ей, представься мне к тому случай. Надеюсь, ты не осудишь меня строго за то, что нежданная удача вскружила мне голову. Я увидел шанс высказать ей всё и поспешил воспользоваться; остальное довершили гнев, полумрак и огневиски. Я был пьян, и я увидел то, что хотел увидеть, поэтому я узнал её. Но я был, чёрт возьми, пьян в стельку, пьян как последний отброс, если умудрился в течение стольких минут не узнавать его! Задним числом я теперь удивляюсь сам себе. Как можно было хоть на миг перепутать её походку – очень прямую, немного размашистую – и его небрежную поступь? Что общего было у задорных модуляций её голоса с его надменной манерой ронять слова? А мимика? Подвижное лицо мисс Эванс обычно ничем не напоминало ту маску безупречного презрения, что мне только что продемонстрировали в блэкстоунской гостиной… Боже мой, да была тысяча разных признаков – от привычки усмехаться, чуть прищурив один глаз, до запаха магловских сигарет, расплывшегося по комнате. Ни одна молодая женщина не потерпит такого запаха от себя, даже если она и курит… Но главное, то, против чего заведомо бессильны все зелья и все чары на свете, – чёрный шлейф его магии, эта ленивая, танцующая мощь, небрежная, как его походка… Она буквально заполонила всё вокруг меня в первые же секунды. Как я мог её не заметить? Вернее, как можно было не отдать себе отчёта в том, что я на самом деле прекрасно вижу? Никогда не давай чрезмерной воли первому впечатлению, Драко. Наблюдай и анализируй. На самом деле наши глаза крайне редко лгут нам – обычно мы лжём себе сами. Наблюдай и анализируй, чтобы по возможности реже на своём веку попадать в идиотское положение… Твой двоюродный дядя, разумеется, не соизволил запомнить ничего из рассказанного мною о себе. Вероятно, я должен быть благодарен судьбе за его короткую память; но воля твоя, придя в себя у границы фамильных владений с адской головной болью, я способен был ощутить что угодно, только не благодарность. О моём ментальном блоке он благополучно забыл; или, возможно, положился как раз на грубую силу удара. Всё равно, что бить человека кувалдой по голове в надежде вызвать амнезию. Разумеется, это не сработало. Тем не менее мой мозг оказался не в лучшем состоянии; я счёл за благо вернуться домой, принять зелье от головной боли и попытаться заснуть. Тщетная надежда. Боль прошла, вместе с ней рассеялся хмель, и я остался наедине с множеством вопросов и некоторым количеством весьма странной информации. Чему я только что оказался свидетелем? Самый логичный ответ был бы: очередному идиотскому розыгрышу. Ты сам знаешь, что львиная доля досуга, сил и фантазии в нашем крохотном мирке тратится именно на это. Идиотские розыгрыши – смысл, стержень и основное содержание жизни нашего обывателя. Без этой освящённой веками традиции здесь заглохнет бизнес и воцарится тотальная депрессия. Другого способа развлекаться наши с тобой сограждане попросту не знают; отними у них квиддич да лавку Зонко, и они от безделья кинутся в бесчисленный раз истреблять друг друга. Ибо это второй освящённый веками способ развлечения, доступный всему человечеству и во все времена. Ради чего ещё любой – по выбору – мирный житель магБритании способен не щадя живота своего наглотаться на ночь глядя Оборотного зелья? Если не ради пакости ближнему своему, значит, ради того, чтобы разыграть его. Тех, кто принимает чужой облик для сохранения инкогнито, или пьёт Зелье ради предосторожности, отправляясь в магловский мир, на самом деле не так уж много. И я был уверен, что мой собеседник не из их числа. И всё же, и всё же, и всё же… Бывают случаи, когда сиюминутный опыт подсказывает одно, тогда как опыт поколений говорит иное. Всё-таки самые древние случаи употребления Зелья, известные нам из легенд – это король Утерпендрагон и леди Элейна(1). И нет основания полагать, что природа человеческая изменилась с тех пор хоть сколько-нибудь существенно. Любой красный фонарь в Лютном переулке – тому немой свидетель. Третий по частоте способ применения Оборотного зелья в нашем с тобой мире, сын – это лекарство от неразделённых желаний. Для нас обоих здесь нет ничего нового, не правда ли? Не буду рассказывать сейчас, какие ещё мысли возникли у меня вслед за первой смутной догадкой; во всяком случае, тут было над чем подумать. Я сумел узнать слишком мало для того, чтобы выстроить чёткий план, и в то же время в тумане передо мной уже начинали проступать некие заманчивые перспективы. Я ещё не представлял, как это использую, но был уверен, что на сей раз игра стоит свеч. Либо я отомщу за друга, либо верну себе своё. Малфои не отступают перед препятствиями. Так учил меня твой дед. А ещё – Малфои не упускают возможностей. Даже если не знают пока, в чём именно эти возможности состоят. Признайся, разве ты сам на моём месте рассуждал бы иначе? Одно я знал точно: что-то должно наконец произойти. И я буду к этому готов. Письмо, оставленное на столике у камина (сожжённое на следующий день). Я не должен тебя ненавидеть. Ненависть забирает силы и истощает терпение. Ты истощаешь моё терпение, упрямый, злобный, недальновидный мальчишка. Ты игнорируешь меня. Ты единственный, кому дозволено оскорблять меня подобным образом. Но ты и впрямь думаешь, что останешься без наказания? Если так, то ты ничему не научился. Ты можешь проходить мимо дважды и трижды в день, делая вид, что меня не существует. Ты можешь разговаривать с другими у меня на глазах. Ты можешь улыбаться другим. Я не стану ненавидеть тебя. Видишь ли, я великодушен. Однако всё-таки остерегайся поворачиваться ко мне спиной. Это может пробудить воспоминания… Не те воспоминания, скажем прямо, которые ты хотел бы извлечь на свет. Я не буду прожигать тебя взглядом: мне не надо смотреть, я и так могу представить в деталях всё, что скрыто под бордовой мантией от чужих глаз – но только не от моей памяти. Я не буду глядеть тебе вслед. Я просто дам своей памяти волю. Она сохранила тебя всего: голого, стонущего, выгибающегося подо мной, как течная кошка, раскрытого, не владеющего собой. Тебя, принадлежащего мне. Тебя, помеченного мною и заклеймённого. Я не стану ненавидеть тебя. Я просто буду ждать. Ждать, пока ты проходишь мимо в своих царских доспехах – беглый раб, вообразивший, что вырвался на свободу. Я один знаю то тайное место на твоём теле, где до сих пор пылает моё клеймо. Я позволю тебе пройти мимо ещё раз, или два, или тысячу раз – до тех пор, пока не настанет время. А оно настанет, не сомневайся. Твоя корона будет сорвана, твои доспехи тебя не защитят, когда рабский ошейник, скрытый под ними, стиснет твоё горло… Ты будешь бороться, о да. Ты попытаешься убить меня? – Что ж, возможно. Но я не стану тебя ненавидеть. И когда твоя спина, покрытая потом, прогнётся подо мной, твои пальцы будут скрести простыню, а из горла вырвется вой – это не будет моей местью тебе. Это будет лишь наказанием – не более строгим, чем ты успеешь заслужить. Я буду ждать. Я предъявлю свои права и свой счёт, как только настанет время. А до тех пор – помни об этом. Просто помни о том, что где-то есть тайный счёт, и он растёт день ото дня, и на него набегают проценты… Счёт твоих провинностей, по которому однажды ты уже заплатил сполна и заплатишь снова. Заплатишь за то, что ничему не научился. За то, что вновь и вновь совершал всё те же ошибки. За то, что посмел отрицать очевидное: мои права и мою власть над тобой. «Магия – это власть», – ты помнишь? «Секс – тоже власть». Ты ещё почувствуешь её, мой милый. Обещаю тебе. Потерпи. Будет долго и жарко, долго и сладко – и уж во всяком случае, ходить на следующий день ты не сможешь. Будет тем горячее, чем дольше ты заставишь меня ждать. И всё это время я не стану ненавидеть тебя. Но кто запретит мне предвкушать? (1) Для тех, кто не помнит: Утерпендрагон – отец короля Артура, добившийся своей возлюбленной, герцогини Игрейны, в обличье её мужа; леди Элейна – дама, влюблённая в Ланселота и соблазнившая его под видом королевы Гвиневры, мать его сына Галахада.