Посторонние

      Когда он вынес голову на улицу, было уже совсем поздно. Застывающие на фоне мглисто-сумеречного неба бульварные липы на Елисейских Полях казались горящими. Мягкий фонарный свет зажигал их листву, и та мерцала и лоснилась, как искры на бегущей рябью воде. По-прежнему пахло цветением– сухо, по-дневному, но со стороны реки уже тянуло сыростью и остывшей землей. Ступив на чуть влажный тротуар, он озадаченно запрокинул голову к небу. Матовое, бледное. Рассеянные серые тучи, чуть подсвеченные никогда не спящим городским заревом, цепенеют молчаливым сонмищем, точно ещё не сообразив, что день иссяк и пора бы уходить на покой. Ни дождя, ни ветра. И такое странное спокойствие.       Не разобравшись, как верно высчитать часы по ночному небу, мастер вытянул перед собой запятые. Чуть за восемь. Значит, время ещё есть. Он сел прямо на ступенях редакции и взглянул на свои руки. Правая его ладонь по-прежнему со странной твёрдостью сжимала конверт и приложенный к нему, согнутый вдвое газетный выпуск, помеченный совсем недавно отгремевший датой– 19 мая, 1939 год.       Конверт мастер распечатывать не стал. Ещё в редакции, чуть только получив его и взвесив в руке, ему как-то сразу стали ясны унылые перспективы решения дальнейших бытовых задач, а также и то, что назначенный на сегодня ужин в «Казбеке»– последний. Остальные же придётся отложить на добрых пару недель. Словом, до лучших времен. Сунув худого вида свёрток в карман, он наконец взглянул на газету. Даже в рассеянном вечернем свете было видно– свеженькая, белая как выхолощенная скатерть. Конечно, не следует ожидать, что его статейку станут публиковать на первой же странице– почётное место, как и всегда, отведено бессмертным новостям мировой политики. Что за новости– узнать ещё предстояло. Ну что ж.       Над простенькой карикатуреой с изображением парохода Лиги Наций, за рулём которого развернулся Потёмкин, раскинулась туринская речь Муссолини, гордо гласившая: «в настоящее время в Европе нет вопросов, настолько значительных и острых, чтобы они оправдывали войну, которая из европейской, по логике событий, превратилась бы в мировую». Подле же– наивная попытка цивилизованного её объяснения от министра Даладье. Следующая страница– «Испания в данный момент самая счастливая страна в мире!»– ещё бы, закончилась война, и празднуется победа Франко. Он то несомненно всех осчастливит. Далее несколько страниц с памфлетами, иллюстрированные новости из мира театра и кино, рубрика «браки и разводы», оповещения о смерти самых блистательных членов русской коммуны, ответы на кроссворды и, наконец, его статья.       Мастер взглянул на название, на собственное имя, и сперва даже не узнал себя. Будто бы публиковался некто, точь-в-точь на него похожий, и он с любопытством и циничной предвзятостью знакомился бы со своим загадочным однофамильцем. Хотя нет, статья его. Вон, и пунктуацию сохранили. За статьями и юмористическими рассказами неизменно следовал список пожертвований. Таковы были традиции. Наиболее всего читателей раздосадовала болезнь старого генерала– узника Быховских сидений– сумма набралась приличная. Дальше шли инвалиды и туберкулёзные. За ними– складчина на чьи-то похороны. Замыкали список отверженные, бездомные и один русский мальчик, остро нуждающийся в окончании образования. Все три категории несчастных поддержал в разных суммах один и тот же добрый самаритянин– некто Лентовский.       Однако мастер уже смутно вникал в прочитанное. Перед глазами у него восставали, как в киноленте, тревожные черно-белые образы, а в грудной клетке постыло сводило от неопределенности. Как странно это было. Ведь думал он теперь совсем не о статье. Одна единственная мысль звенела в его голове тревожным маячком, и он, сам того не замечая, уже начинал возводить вокруг неё мрачные стены гипотез. «Как и всегда– войны не будет, необходимо лишь разрешить некоторые накипевшие вопросы,– угрюмо прикидывал он,– и чёрт с ними, если вопросы эти уже ни только накипели, но и даже успели убежать». Свернув газету и сунув ту в просторный карман своего летнего плаща, он устало откинулся на ступенях и поддался прохладному сумеречному воздуху. Да, странно это было.       Мастер снова взглянул на часы. В запасе оставались около сорока минут. Мимо уже вовсю, сменив дневные наряды и радуясь заполонившей воздух свежести, гуляли люди. Разговаривали громко или не разговаривали совсем. Тротуары перед ресторанами стояли все, как далёкие сказочные берега, в завитках голубоватого дыма. Там уже скучивались на начало ночной смены таксисты. Вот, сейчас, и он подождет и двинет в сторону Площади Согласия, но не дойдёт, а свернет, может, у кольца или перед павильоном Большого дворца, выйдет к берегу, а там уже двинет куда надо. Будет прохладно и темно, он будет идти не спеша и станет заглядывать в лица, чтобы снова бесследно забывать их. Однако её он увидит издалека. Увидит и уже не сможет думать ни о чем ином просто потому, что это единственное лицо, которое он здесь знает. Все остальные– пыль и нескончаемые метаморфозы. Они не скажут друг другу ни слова, и она тихо возьмет его под руку. И они отужинают свой самый лучший ужин с кислым аперитивом и ещё бог знает какой сладкой отравой, которой люди обыкновенно так любят заливать сытый желудок. Они возьмут лучшее вино и весь вечер будут молчать. Сегодня они будут счастливы, ну а весь следующий месяц им суждено будет снова прожить в серости и нищете. Как сотни и тысячи таких же как они. Такова эта переменчивая жизнь русского Парижа.

***

      Самые верные решения всегда отчего-то приходят на ум сразу. Поэтому когда рыхловатая ещё, робкая мысль чуть только кольнула в висок, он податливо ступил ей навстречу. Ему хотелось освежиться и выпить. Хотелось в конце концов скорее убраться от консульства, где он бессильно промучался с двух часов дня. Уйти, убежать в ночь и в ней же раствориться.       А ночь уже действительно входила в силу. Гудел в отдалении проспект. За тенью понурой каштановой аллеи восставала помпезная, густо освещенная и донельзя громадная, как призрак древнего акрополя, стена Дворца открытий. Два черных, окрыленных великой и таинственной волей всадника –Науки и Вдохновения– вскакивали на дыбы по обе стороны от входной арки, и профессор скромно попрощался с обоими едва уловимым кивком. Для визитов уже поздновато, понимал он. А тем более поздно, когда приходишь просить. Однако предчувствие бессилия– ужаса, который, как он знал, непременно должен будет настигнуть его, чуть только он переступит порог гостиничной комнаты– было столь велико и уже возвышалось, как ночной грабитель, над затылком с чем-то тяжелым наготове, что он захотел отложить это злодеяние над самим собой на как можно более долгий срок. Да, нужно было выпить. А даже если и нет, так отсидеться где-нибудь, дать глазам отдых и понаблюдать за копошением посторонней жизни. Это всегда помогало.       Zugzwang– этим простеньким, прямо-таки отскакивающем от языка термином шахматной науки они называют бессильное положение в науке уже человеческой. Что дальше? Философия– это одно, но вот собственная судьба– что-то совершенно иное. Что дальше? Запросить пособие? «Так что же дальше?»– болезненно вертелось в мыслях, пока мимо, как во сне, как из другого совсем мира беззвучно проносились люди и автомобили. Зажигались фонари. Золото струилось по венам Парижа. Впереди, поперёк улицы разлеталось Авеню Монтель– уже всё в пламени, потом Марбёф, потом Пьер Шарон. Над Елисейскими Полями стояло теперь такое яркое зарево, что не нужно было оглядываться на указатели. Он шёл, как в направлении пожара. Мгновение и жизнь– сокрушительная, настоящая– проносились где-то совсем подле. Проносились и не задевали. Профессору казалось, что он больше не отбрасывает тени.       Во дворе оказалось совсем сумеречно и тихо. Гулящая ночь еще не успела просочиться сюда, и тот стоял в своём унылом молчании, вперившись в собственные пустые окна. Верное ли место? Профессор снял шляпу и огляделся. Лишь на первых этажах горел свет. Из мутных, отваренных на створку окон валил пар– там, очевидно, располагались кухни. Шум проспекта доносился теперь совсем глухо, как бы сквозь воду, и блеклые звёзды застывали в далёкой, дикой вышине. У затворённой чугунной калитки, припав бедром к высокому порожку, курил человек. Профессор пробрался ближе, туда, где светлела небольшая вывеска на кириллице. «Возрождение»– прочитал он и вымученно улыбнулся. Стоящий подле незнакомец поднял глаза. Непримечанельный на первый взгляд субъект: старенький, опрятный костюм цвета сырой умбры, мечтательное полосатое кашне в память о былых надеждах, мягкие, выразительные черты и острый нос. И взгляд– тревожный и ясный. Взгляд скитающейся интеллигенции.       Оторвав папироску от губ и бессильно подняв плечи, незнакомец кивнул на калитку. И когда подал голос, то, казалось, это был первый человеческий голос за весь этот долгий и безобразный день.

***

      –Вы опоздали,– сказал мастер,– завтра с девяти. Если, конечно, планируете вернуться.       Вежливая нужда и какая-то даже жалость за этого заплутавшего чудака отозвалась у него глухим спазмом под грудью, и ему показалось вежливым в то мгновением предложить табаку. Просунув руку в карман– в тот же, где лежал конвертик с его грошовым гонораром– мастер вытащил портсигар и приглашающе протянул перед собой. Неизвестный, ласково и как-то осоловело улыбаясь, кивнул в знак признательности и извлёк крайнюю папироску.       –Что же вас тогда здесь держит?– спросил Воланд.       –В сущности, ничего. Я просто убиваю время.       –Да, я тоже,– слабо усмехнулся профессор, принимая огонёк. Тёплый оранжевый всполох всего на мгновение, точно театральный прожектор, вывел из сумрака его бледное, заострённое лицо. Таинственно вспыхнули очки,– вы писатель?       –Был когда-то,– протянул мастер,– теперь то что… наскрёбываю на жизнь остроумными фельетонами. И жду неизвестно чего. Здесь.       –Так вы публикуетесь в «Возрождении»?– оживился профессор.       –Время от времени.       –И под каким именем пишете?       –Под своим. Всегда под своим,– ответил мастер, разворачивая газету и упираясь средним пальцем туда, где над небольшим юмористическим рассказом значилось имя автора.       Неизвестный пытливо согнулся над его плечом. Было видно, как живо задвигались по строчкам его цепкие светлые глаза, и когда он оторвался, тень печально-смешливой улыбки совсем сошла с его лица, и на место ей пришло теперь выражение глубокой, искренней признательности.       –Очень рад встрече,– сказал он, захватывая чужую прохладную ладонь своей решительной и горячей,– профессор Воланд.       –Der Mann der Wissenschaft,– иронически заметил мастер. Всё это время его не покидало таинственное и зыбкое впечатление дежавю, как если бы однажды он уже слышал это имя и вот так же точно сжимал бы эту ладонь своей. Не скрывая удивления, профессор восторженно заморгал.       –Wir sind beide Idealisten in der Welt der Materialisten.       –Und was suchen Sie hier auf dieser Arche der russischen Kultur?       –Кое-какие обстоятельства направили меня к вашему редактору, господину Струве,– по-русски ответил профессор, и голос его нервно заёрзал на какой-то неясной ноте. Он снова улыбался,– однако теперь… представляете, теперь мне это кажется совершенно пустой затеей! Всё это наверное уже и не важно,– покачал головой Воланд, точно пробуя это «неважно» на вкус,– не важно. Думаю, я просто докурю здесь с вами и вернусь в гостиницу. Иногда мозг требует таких вот ночных прогулок, и я рад, что сегодня смог себе ее обеспечить.       «Ещё один отверженный, которому теперь и податься то некуда,– подумал мастер, и бойкая, казавшаяся теперь такой очевидной мысль, кольнула ему мозг,– апатрид, не иначе».       –Послушайте, профессор,– сразу оживился он, сам ещё не совсем понимая, что собирается предпринять, но уже пораженный слабой дрожью, эдаким предчувствием предстоящего сближения,– я направляюсь сейчас в «Казбек», это русский ресторан на проспекте Клиши. Там мы договорились встретиться с супругой. Она удивительная женщина. Самая проницательная из всех, кого я знаю. Если бы вы присоединялись к нам, уверен, ни только мы с вами, но и она завела бы приятное знакомство. Русская колония в Париже большая, но и там люди успевают друг другу наскучить. Думаю, вам это чувство очень хорошо известно. Так что думаете?       Всё то время, пока он говорил, дымил, моргал и невпопад улыбался, профессор не спускал с него открытого пытливого взгляда, и нельзя было сказать наверняка, куда склоняются его мысли. Когда же собственный голос голос затих, и город снова стал наступать далёким водянистым гулом, мастеру показалось, что вот сейчас новоиспеченный знакомый поднимет брови, беззлобно усмехнется и выдаст что-нибудь вежливо-скептическое. Но этого не произошло. Воланд смотрел так, точно знал его уже много лет, и взгляд этот не мог в то мгновение не поразить своей неброской, обреченной теплотой. Это был взгляд фаталиста.       –Благодарю, господин писатель,– сказал он, почтительно кивая,– буду рад составить вам компанию.

***

      В «Казбеке» было уже достаточно людно. Со стен, в отражениях громоздких, узорчатых зеркал, как в продолжениях зала, светились коротко остриженные по минувшей моде затылки и блестящие от испарины шеи. Неброско трещал квартетик. Было несколько хорошо одетых американцев, одна-две стайки евреев и чехов. Больше всего было русских. Их можно было узнать, как говорят, по выражению лиц. Сутуловатые мужчины возвышенно-чахоточного вида, женщины в путятинских вышивках; источающие целомудренное сияние шали, отсутствующие украшения, тонкие, тёмные губы и узловатые пальцы– на всех них лежала печать общей трагедии и, что того хуже, все они об этой трагедии очень хорошо знали.       Когда она вошла, показалось вдруг, точно кругом разом стало темнее, и в зал просочилась сама ночь. Её вельветовое, мрачно-пурпурного цвета платье, чудилось, захватило и утопило весь свет, и он тонул теперь прощальным сиянием на одном её неподвижно-мраморном лице. И она шла. Нет, призраком проплывала над рядами человеческих голов– в полном молчании, расправив острые плечи и глядя строго перед собою. Глаза её казались безжизненными, но цепенела в них и какая-то холодная страсть, какая-то непримиримая решительность. И были это глаза женщины, всего мгновение назад не способной остановить слёз.       Когда мастер поднялся, чтобы встретить её, Маргарита облегчённо выдохнула, и всё злое и беспомощное, что камнем лежало у неё на душе, начало понемногу оттаивать. Его ладонь сдержанно коснулась её под лопаткой, но ей показалось, что это самое настоящее объятие.       –Как вы?– спросил он.       –Теперь лучше,– слабо улыбнулась она.       –Мне жаль, что не смог предупредить. Надеюсь вы не против небольшой компании,– заговорщически проговорил мастер и мягко поманил в сторону.       Они обогнули зал полукругом и приблизились к помосту, где как в театральной ложе в бордовом полумраке стояли несколько небольших столиков на две-три персоны. Под мозаичной лампой на скатерти уже стояли два безалкогольных аперитива. Крупные кубики льда лимонно мерцали внутри точно камни в витринах ювелирных лавок. Маргарита подняла мутноватый взгляд перед собою. Только теперь она разглядела то постороннее лицо, о присутствии которого ей намекнули ещё на входе. Человек в синем поднялся им навстречу, и поначалу ей померещилось в нём что-то даже пугающее. До чего же странное лицо. Трость у стола– выходит, колченогий. И глаза такие блестящие и подвижные– беспрестанно любопытствующие. С правого плеча вспорхнул посмеивающийся голос мастера.       –Позвольте представить, Маргарита Николаевна, доктор философских наук Лейпцигского университета в изгнании– профессор Воланд.       –Это настоящее имя?– улыбнулась Маргарита, снимая перчатку и протягивая руку. Странное, зудящее волнение перед этим человеком заставляло её вести себя с ним куда решительнее, чем она, быть может, того хотела бы.       Чужая ладонь осторожно сжала её пальцы, и ей показалось вдруг, точно с этим деликатным, но твёрдым прикосновением, ей передалась и какая-то чрезвычайная тайна. Какая-то новая, пока неизвестная никому из них истина.       –По крайней мере, это то имя, к которому я привык, и на которое обыкновенно отзываюсь,– на превосходном русском отозвался тот, и все трое сели.       Чёрненький гарсон в расшитом цыганском жилете предложил новые аперитивы. Квартет перестал. На сцену шагнула высокая, дородная женщина в молочном атласном платье и тщедушном кроличьем воротнике. Оранжевые губы не переставали жеманно улыбаться. В рассеянном свете прожектора вся её фигура казалась восковой. Женщиной оказалась мадам Нина Спиридович– жена небезызвестного генерала Спиридовича, в прошлом начальника дворцовой полиции, а поныне же– пылкого и беспомощного поборника большевизма и мемуариста. Она часто выступала здесь.       –Представьте себе, я повстречал этого человека прямо у редакции «Возрождения»,– похвастал мастер,– профессор, как оказалось, знает почтеннейшего Петра Бернгардовича.       –Не лично, разумеется,– заверил Воланд, откидываясь на стуле и деловито скрадывая руки перед собой,– «Русская мысль» когда-то широко тиражировалась в Берлине… ещё в вегетарианские времена. Господин Струве, можно сказать, стал отцом тех, кто по тем или иным причинам решил отечество оставить.       –Не могу не отметить вашей осведомленности. Давно вы в Париже?– бегло прикуривая, поинтересовалась Маргарита Николаевна. Настороженность её сменялась робким любопытством.       –О, и двух лет то не будет. Наша эмиграционная культура гораздо моложе вашей, хотя и рассеяна шире. Сначала была Швейцария, но там мне быстро наскучило. Их горным воздухом принято лечить лёгкие, но вот мозги от бездействия отекают. С Австрией по понятным причинам тоже не срослось. В Париже мне посчастливилось осесть при содействии друзей из Народного фронта. Но это было достаточно давно, ещё при Блюме и до подписания мюнхенского беззакония. Движение, как вы знаете, уже почти год как распалось, но а я по-прежнему здесь, на последнем мирном островке европейского Вавилона. В ожидании конца света.       –В удивительные времена живём,– иронически заметил мастер,– кто-то в скором времени ожидает конца света, ну а кто-то прихода царства небесного на землю.       –Проще относиться к этому по-гегельянски. Как к обыкновенному человеческому психозу перед новым историческим витком.       Лавируя между столиками и мигая издалека белой рубахой к ним просачивался всё тот же чёрненький гарсон, нёс рыбу, солянку и холодные закуски. Решено было взять по настойке. Профессор просил арманьяк.       –А вы?– обратился он к Маргарите Николаевне, выставляя на свет своё лицо с глубоко запавшими глазами,– вы, случаем, не пишете?       –Увы, таких способностей у меня нет,– улыбнулась она,– кто знает, может именно благодаря этому природному упущению я по-прежнему могу уважать чужое ремесло так, как оно того заслуживает.       –Очень хорошо вас понимаю.       –Однако теперь это редкость,– заметил мастер,– да, искусство никому больше не нужно. Посмотрите на всех этих людей. В своё время они преодолевали нищету, мрак и петербургские морозы, только бы выжить из себя несколько, хоть бы самого дурного толка стихов. Теперь они их все позабыли. Нищету и мрак ещё как-то можно пережить, отсутствие смысла– нет.       Профессор не спускал взгляда с лица мастера. В тенях глазниц у него загоралась странная, неподвижная искра, точно вертелась над ним какая-то туманная, но важная мысль. Маргарита, всё это время наблюдавшая сквозь голубоватый дым сигареты, которую она держала у самой щеки, хорошо видела эту перемену. И исход этой перемены теперь странно волновал её, точно от неё могла зависеть вся их дальнейшая судьба.       –Вам хорошо знакомо то, о чем вы говорите,– серьезно заметил Воланд.       –Всё потому, что это не просто всем приевшаяся, душещипательная история, дорогой профессор. Это наша жизнь.       Мадам Спиридович затягивала жестокий романс под дурной аккомпанемент фортепьяно. К выходу продиралась пара– до того оба блеклые и потерянные, что могло показаться несмотря на зрелый возраст, точно шмыгают по залу два угловатых, щупленьких подростка. Это была известная в прошлом писательская чета Нины Берберовой и Ходасевича. Ясно было, что живут они впроголодь, а он ко всему– ипохондрик и перспективный самоубийца. И хотя уже много лет как те были в разводе, по-прежнему часто можно было застать их здесь вместе. Вот и сегодня они остановились среди земляков, однако не задерживались и не ужинали, а только выпивали. Провожаемые учтиво-безразличными взглядами, они уходили туда, куда суждено было уйти рано или поздно каждому из них– навстречу одиночеству, циничной действительности и огромному чужому городу. А мадам Спиридович продолжала подвывать.

Ведь я институтка, я дочь камергера, Я черная моль, я летучая мышь. Вино и мужчины - моя атмосфера. Приют эмигрантов - свободный Париж!

      –Простите меня!– вдруг засмеялся мастер, рукой делая неясный глуповатый жест,– сам же позвал вас и бог знает о чем толкую! Суп здесь совершенно дурной, зато закуски хоть куда. Угощайтесь!       Маргарита смотрела на мастера, смотрела на профессора, и ей казалось, что мысли их троих загадочным образом переплелись, вошли одна в другую и теперь будто бы болезненно скручивались в узел, ожидая, наконец, быть обнаруженными. А общей мыслью этой было совсем не одиночество, не страх перед завтрашним днём и даже не ощущение себя посторонними перед лицом уже совершившегося мира, нет. Это была совсем новая мысль. Мысль иррациональная и ослепительная. Мысль, лучащаяся робким светом надежды. И общее будущее, казалось, уже вставало между ними. «Это место дурно на меня влияет»– чувствуя головокружение, подумала Маргарита.       Над сценой снова вспыхнул свет. Зал едва заметно оживился. Мадам Спиридович, обращаясь в безликую темному усталой и мокрой улыбкой, благодарно раскланивалась. Казалось, она вот-вот расплавится.       –Dieser Ort übt schlechten Einfluss auf uns aus,– преспокойно рассудил профессор,– здесь имеют привычку пережёвывать остатки вчерашнего банкета.       –Да,– горько согласился мастер,– потому то все мы рано или поздно миримся с хроническим несварением. Но вы правы, пора убираться отсюда.       Вместо бумажника в руках у него вдруг оказался тонкий, нераспечатанный конверт, и Маргарита Николаевна тотчас же всё поняла. Сердце у неё болезненно всколыхнулось и упало камнем. И даже не ужас, нет, но горькое смирение застыло в её потухших глазах. «Ничего,– вертелась в голове наивная, беззубая мысль,– ничего. Ещё только месяц пережить. Всего месяц. Ведь по-прежнему можно заложить аквамариновые серьги, а там видно будет». Однако чего она тогда не увидела, так это взгляда профессора, на мгновение растерявшего былое озорство и странно вцепившегося теперь в её побледневшее, растерянное лицо.       –Послушайте,– вдруг прервал он,– понимаю, вы человек высоких манер, однако не откажите в намерении отблагодарить вас за беседу. Мне это было бы крайне приятно.       –Бросьте, ведь это я…       –Да-да, знаю, вы пригласили. Однако я так давно был один и отвык от людей, действительно поднимающих людей, что скромная благодарность– это меньшее, что я могу предложить,– затараторил профессор и, сделав лицо, протянул сердечно и жалостливо,– прошу, дорогой писатель, подыграйте невинному капризу.       Мастер озадаченно покосился на стол, на конверт и, выждав недолгую паузу, тихо пообещал:       –В таком случае я обязан буду угостить вас в следующий раз.       –Идёт!– просиял Воланд и даже весело хлопнул по столу,– а теперь,– начал он уже куда спокойнее,– окажите ещё одну маленькую услугу и разделите со мной последний тост. Последний– самый важный. Видите ли, вот уже шесть лет как мой народ впал в безумие, и я остался без страны. Пять лет как мне известна эмиграция, и полтора года как я не могу работать по профессии. Сегодняшним утром мне казалось возможным покинуть этот порочный круг. Итог– днём мне отказали в гражданстве,– надсадный смешок на мгновение крякнул над столом,– не знаю, сколько это продлится. Не знаю, что принесет завтрашний день. Не знаю, в конце концов, удастся ли нам избежать очередной военной катастрофы. Однако я знаю, что у нас не остаётся никакого иного выбора, кроме как пережить. И сделать это куда проще рядом с правильным человеком. Поэтому мне хотелось бы поблагодарить вас, вас обоих за чудесную компанию и такой же чудесный вечер. Надеюсь, я не сильно утомил вас этой глупой исповедью,– бойко усмехнулся он и, поднимая стопку в воздух, скромно предложил,– за вас, друзья.

***

      К полуночи становилось совсем уж людно. Зал наполнялся смехом и звоном. Мерк свет. Среди сигаретного дыма, как в театре теней, подрагивали смутные ломаные силуэты. Когда на сцену пёстрым вихрем ворвался цыганский ансамбль, публика возбужденно зашевелилась, и никто даже и не заметил, как угловой столик на помосте вдруг опустел. За спиной ещё некоторое время истерично надрывались скрипка, бойко стучали каблуки и полыхал свет. Впереди же стелилась ночь, воздух дышал сыростью и запахом каштанов. Неповоротливые, хмельные мысли вертелись в голое. Очередной день подходил к концу.       –Я хочу выйти,– сказала Маргарита Николаевна, когда такси медленно тащилось по ночной Пиренеи. В первый раз, как они остались вдвоём, она подала голос,– пройдемся немного?       Пустынная улица выступила им навстречу чернеющими вдоль тротуаров липами. Галантерейные были давно закрыты, и табачные лавки зияли на улицу пустыми решетчатыми окнами. Тень Маргариты Николаевны непрерывно двигалась у неё под ногами, то пугливо съеживаясь по мере приближения к очередному фонарю, то, напротив, страшно разрастаясь и бросаясь бездумно вперёд. Мастер, заложив руки за спину, шагал чуть позади. Так же точно шёл он тем зловещим майским днём, когда жара в Москве стояла нестерпимая, и распухшее белое солнце выедало глаза. И так же точно шла перед ним она, такая чужая и тёмная, как глоток прохладного ветра. Как призрак, как смерть, как любовь.       –Вы снова плакали сегодня,– сказал он, глядя в её нежный затылок,– я видел ваши глаза, когда вы только вошли.       Маргарита Николаевна мягко обернулась, и он различил её благородный профиль.       –Вы слишком хорошо меня знаете,– тихо ответила она.       –Тогда отчего же до сих пор молчите? Боитесь огорчить меня?       –Боюсь. Сама я поплачу и забуду, но видеть вашу печаль за себя мне было бы совсем невыносимо.       –Как и мне невыносимо видеть вашу.       Маргарита остановилась под фонарём, снова обернулась, и странный мутноватый взгляд пробежал по всей фигуре мастера, точно бы она вдруг захотела запомнить его именно таким, как в это самое мгновение.       –Я не привыкла к работе, и вы это знаете,– сказала она,– а в библиотеке работы всегда много. Люди, что приходят к нам… если бы вы только раз взглянули на них, вы бы всё поняли без всяких слов. Все они наши с вами соотечественники и все приходят всегда за одним и тем же– за работой, за новостями, за фондовыми отчислениями… это не столь важно. Важно то, что все они в отчаянии. Я буду честна, потому что вы об этом просили. А потому скажу– мне порою бывает совсем нелегко. Это большая ответственность, и я, понятное дело, не предвидела, что когда-нибудь с ней столкнусь.       –Марго…       –Но я стараюсь,– горько улыбнулась Маргарита, касаясь его щеки прохладной суетливой ладонью,– и вы, знаю, тоже. Да, я плакала, но теперь, верите или нет, мне впервые за столько месяцев вдруг хочется петь. Жизнь переменчива, и как я счастлива, что она именно такая. А теперь поспешим домой. Не хочу больше говорить об этом.       –Хорошо,– удивленно выдохнул мастер, и сердце у него стиснулось нежности.       Ладонь мягко соскользнула с его лица, и на мгновение стало совсем тихо. Маргарита Николаевна отступала обратно во тьму.       –Что ж, поговорим о чём-нибудь ещё. Скажите,– запоздало нагоняя, вдруг поинтересовался мастер,– как вам профессор?       –Спрашиваете моего одобрения?– хитро улыбнулась она,– ведь он сильно взволновал вас, я не права?       –Конечно, взволновал. А вы не взволнованы?       Маргарита озадаченно нахмурилась, и некогда чувственный взгляд её приобрел вдруг хищную остроту. Какой-то смутный, исступленный огонёк прорывался сквозь него, однако отозвалась она на удивление сдержанно и даже несколько небрежно:       –Что ж, он действительно интересный феномен, этот ваш профессор в изгнании. Не знаю, интуиция это или холодный расчёт, но в проницательности ему не занимать. Признаться, я могла бы даже бояться, однако со мной снова играет шутку этот давний интерес ко всякого рода странностям, и мне интересно, как всё может обернуться.       –Значит, взволновал,– обличающе улыбнутся мастер.       –Я не это сказала,– холодно отозвалась Маргарита Николаевна, очевидно, не собираясь сдаваться без боя,– однако, кажется мне, в скором времени мы вернемся к этому вопросу снова. У меня хорошее предчувствие.