"Honey, are you coming?"

– Ты злишься. – …Немного. Цзин Юань давно не чувствовал себя настолько уставшим. В последнее время возможностей для передышки не было совсем. Слишком много вещей разом требовало его внимания и неустанного участия. Множество крайне бесцеремонных людей, нисколько не считаясь с его потребностями и желаниями, слоновьей делегацией протоптались по его саду, в мгновение ока сведя на нет все усилия по установлению в нём подобия порядка. Это ужасно угнетало, но Цзин Юань не мог позволить себе опустить руки. Хотя временами ему ничего не хотелось столь же сильно: сложить все полномочия на верховную провидицу, раз уж последней так не терпится взвалить на свои хрупкие плечи заботы о целом корабле, а самому посвятить себя садоводству. Цзин Юань не сомневался, что Фу Сюань преуспеет в новой должности и очень скоро затмит славу своего предшественника. И всё же, пока у слонов в его саду были знакомые ему лица, Цзин Юань не мог переложить заботу о них на кого-то другого. Повезло ему с друзьями, ничего не скажешь. Устало вздохнув, Цзин Юань вскинул взгляд на одного из них. Весь его облик, казалось, был соткан из ночи – той самой роковой ночи, когда всё изменилось, и луна окрасилась в красный. Сердце всё так же болезненно сжималось при виде него, и из-за этого Цзин Юань испытывал массу вещей разом: ему не хотелось видеть его таким, но он был рад, что он жив; ему не хотелось встречаться с ним в будущем, чтобы больше не испытывать боль, но больнее было бы проститься с ним навсегда; он хотел отмотать время назад и вернуться, чтобы изменить всё, предотвратить смерть Байхэн и то катастрофическое, что за нею последовало, пусть и знал, что это невозможно. Никто и никогда не винил Цзин Юаня в произошедшем, кроме него самого. Цзин Юань знал, что зародившееся в его душе зерно изъяна, не позволяющее ему полностью отринуть прошлое, однажды приблизит его естественный конец. Но он уже не стремился бороться с этим знанием и не переживал о собственном будущем. Ему так было легче – принять неизбежное, вместо того, чтобы противостоять ему. В конце концов, он ничего не мог с этим поделать: пусть славное время, которое он провёл со своими друзьями, составляло лишь малую часть его жизни, он не мог отбросить её как несущественную. Даже заведя привычку кропотливо просчитывать каждый свой шаг на множество ходов вперёд, Цзин Юань в глубине души так и не утратил способности просто верить. И даже сейчас, – прикрыв глаза и замерев в ожидании тёплого ночного ветра, что подует и смешает запах, который перестанет звучать как просто кровь, но напомнит о жаре кузни и расплавленном железе, – Цзин Юань мог представить, что с ним рядом Инсин, такой, каким он был прежде. Ироничный, высокомерный, но неизменно сосредоточенный на том, что делали его руки. Он мог создавать смертоносные произведения искусства из осколков и в этом ему не было равных. Тот, кем он был сейчас, – Блэйд – был таким произведением, с очень трагическим сюжетом, с которым время, тем не менее, обошлось с присущим ему цинизмом, наделив парой постироничных черт. И он сам уже не знал, плакать ему над тем или смеяться. Цзин Юань тоже не знал. – Ты просто позволишь мне уйти? – В тот раз, когда вы ушли, моё дозволение вам не понадобилось. – Ты бы привёл разумные доводы и аргументы и убедил бы нас в том, что затея дрянь. Это было недопустимо. Теперь, спустя время, Блэйду хватало наглости над этим смеяться. Наглости ему всегда хватало – этого было не отнять. Блэйд считал, что не имеет права делиться своими сожалениями ни с кем, кроме, разве что, Цзинлю, которая, впрочем, не нуждалась в словесном их подтверждении. Но перед прибытием на Лофу он признался Кафке, что всё могло сложиться иначе, если бы в тот роковой вечер он решил прийти к Цзин Юаню, а не к Дань Фэну. В тёмных глубинах того, что осталось от его души, бессмертной мерзостью жило воспоминание о стремлении к спасению. Он был сломлен, он был безутешен и чувствовал себя таким несчастным и старым, что собственная жизнь стала казаться ему бессмысленной. Единственным её предназначением он видел жертву. Теперь о том и думать было смешно – жертва во имя любви. Он помнил, как эти слова выкрикивала ему в лицо обезумевшая Цзинлю: «Насколько нужно быть глупым, чтобы допустить, будто любовь может кого-то спасти?!» Он – Инсин – ничего не мог с этим поделать, будучи просто человеком, слишком человеком, в окружении практически бессмертных, буквально небожителей. Это позже он осознал, что и небо, и всё, что было воссоздано внутри кораблей, искусственное, тогда это не имело для него значения. И вера в то, что любовь может спасти, ещё долго его не покидала. Истина же заключалась в том, что способная на невозможное любовь может быть не той любовью, о которой человек грезит. Его любовь не спасла Байхэн и не уберегла Дань Фэна. Любовь Цзин Юаня могла бы его спасти, но он сознательно отказался от неё. Спасла его в итоге любовь Цзинлю. Любовь безумная, злая и жестокая, достигнутая в страшном невообразимом горе. Но, испытываемый её клинком снова и снова, Инсин видел слёзы в её глазах и осознал тогда, что и это много больше того, чего он заслужил. Как и возможность находиться рядом с Цзин Юанем теперь, после всего произошедшего, будучи при этом в своём уме. Дышать одним с ним воздухом, слышать, как он по своему обыкновению напряжённо и громко думает, и наслаждаться видом сонной пристани, знакомым с детства. Если бы не обязательства перед теми, кто обещал ему желанный исход, он мог бы остаться здесь… Его последняя реплика осталась без ответа, но к этому Блэйд был готов: молчаливое осуждение соответствовало его текущему мироощущению. Но Цзин Юань заслуживал большего, и Блэйд не знал, что может ему предложить теперь, миновав пропасть лет. Для него долгие годы словно бы пролетели в одно мгновение, а свою человеческую жизнь он прожил ещё до него. Цзин Юань же проживал её тогда, когда она была его мгновением, и продолжал теперь, давным-давно перестав быть и приятелем-сверстником, и гениальным мальцом, и подающим надежды юношей. Его новое качество, как и истинный возраст, Блэйд не мог идентифицировать, забывшись в ощущениях и утраченных разрозненных воспоминаниях. При каждом новом взгляде на Цзин Юаня он видел его то взрослым мужчиной, то мальчишкой, то старцем, и чувствовал свою вину перед ним и за это тоже. – Ты будешь в порядке? – спросил Блэйд, потому что эгоистично хотел, чтобы так всё и было. Это в нём, оказывается, совсем не изменилось. – Не то чтобы у меня было много доступных опций, – хмуро ответил Цзин Юань, но, судя по последовавшему смешку, упорствовать в своём недовольстве он не хотел. – Но скучать явно не придётся. – Ты всегда был хорош в такого рода делах. Все эти загадки и интриги, планы внутри планов – ты в них как рыба в воде. Цзин Юань усмехнулся. – Но это не значит, что я предпочитаю их покою и умиротворяющему безделью. – Ну, – протянул Блэйд, чувствуя, как по губам расползается ухмылка, – тебе виднее. – Да, жаль, что мои истинные таланты не совместимы с происходящим, – в тон ему ответил Цзин Юань. «Как и мои», – подумал было про себя Блэйд, но его самоуничижительные мысли оказались нарушены следующими словами: – Ещё увидимся? Блэйд шагнул вперёд, к краю крыши, с которой они любовались далёкими огнями, едва сумев побороть порыв взглянуть на Цзин Юаня. Он думал, что понимает Кафку, которая не могла испытывать страх, словно бы он сам перестал испытывать его тоже. Но это было неправдой. Посмотреть в глаза Цзин Юаня, чтобы увидеть в его зрачках собственное отражение, было страшно. И всё же он осмелился задать вопрос: – А тебе бы этого хотелось? – Останься со мной сегодня. На самом деле, Блэйд – Инсин – это всегда знал: правду о Цзин Юане. Минимизируя затраты и рационализируя подход, он не гнушался жестоких мер и был строг со своими подопечными и не жалел их, когда те ошибались. Ярким свидетельством этого был его последний план по пробуждению сил видьядхары в Дань Хэне. На этот раз Блэйд оказался его сообщником, но не винил за то, что тот использовал его для грязной работы, вроде как позволив то, что у него хорошо получалось. Это тоже было своего рода наказанием. Цзин Юань, должно быть, и сам не осознавал, как много перенял у своего мастера. Но хуже было другое. Гораздо, гораздо хуже. Цзин Юань приблизился к Блэйду, лёгким касанием заставил разомкнуть руки и опустить меч, предстать перед ним без защиты и без желания сопротивляться. Тронул ладонью лицо, вверх по линии челюсти, зарылся пятерней в волосы за ухом. Наклонился, позволив им соприкоснуться лбами – он никогда не был выше, но показался Блэйду выше теперь. И, затаив дыхание, он почувствовал дыхание Цзин Юаня на своих губах и лёгкое покалывание, словно от электричества. В то время, как Блэйд желал для себя лишь забвения в смерти, Цзин Юань хотел разделить с ним что-то хорошее. И это ранило мучительно больно, практически невыносимо, воскрешая давно забытое желание жить. В самом деле, Цзин Юань был безжалостен.