"Honey, are you coming?"

Не представляя истинные масштабы трагедии, первые десять минут Бутхилл ещё пытался возражать и отстаивать свою точку зрения, полагая позицию Аргенти ошибочной. Осознав, что все его аргументы виртуозно игнорируются или отметаются в сторону, как несущественные, ещё пять минут он бессловесно злился, мысленно кляня милашечного вубабу рыцаря на все лады. В конце концов, лишённый возможности сбежать, Бутхилл вынужден был смириться с необходимостью выслушивать нравоучительную лекцию от Аргенти, утешение найдя лишь в осознании абсурдности происходящего: двое взрослых и в определённой степени сознательных мужчин, вновь случайно встретившихся на чужой для них обоих земле, они снова делили один гостиничный номер на двоих, по счастливой, должно быть, случайности участвовали в одном мероприятии и вместо того, чтобы приятно проводить время за выпивкой и дружеским трёпом – как бы то ни было, Бутхилл был рад встрече, – они спорили о методах воспитания чужих детей. Видите ли, резкость его в общении с пацаном, что сам добровольно вышел на арену, зная, кто будет его оппонентом, была неуместной. Поведение его, видите ли, было не спортивным, а проявленная агрессия оскорбляла чувство прекрасного Аргенти на всю глубину его души. И вишенкой на торте оказалось патетически брошенное «я ведь знаю, ты не такой», которое Аргенти произнёс, проникновенно и без всякого стыда вглядываясь в лицо Бутхилла своими невозможно сияющими глазами. «Скажите, пожалуйста, знает он!» – злился тот, не имея ни малейшего представления, куда скрыться от этого пронзительного взгляда, в котором было слишком много обременительной веры во что-то лучшее в нём. «Перестань, – хотелось сказать, – брось дурную затею, ты не исправишь меня, разочаруешься только». Но пусть срок их знакомства был малым, точно и наверняка кое-что об Аргенти Бутхилл уже понял: его приверженность идеалам красоты была абсолютной. И в иной раз ему, безусловно, следовало быть польщённым тем, что Аргенти нашёл возможным такого, как Бутхилл, к своим представлениям об идеале подвести. Но точно не теперь, когда всё, кажется, уже вышло из-под контроля.   Больше не разбирая слов, Бутхилл отстранённо наблюдал за тем, как Аргенти вышагивает по комнате, то и дело простирая руки и сотрясая ими воздух, такой заряженный возвышенным негодованием и небезразличный из-за него. Тогда Бутхилл осознал, что его внимание всецело захвачено им и он испытывает что-то, какое-то чувство, словно бы давно утраченное…   …Дежавю? Так говорят?   Интерьер комнаты вдруг изменился, голос Аргенти растворился, оставшись эхом в голове. Бутхилл осознал себя ребёнком, в страхе застывшим посреди тёмного коридора в момент, когда под ногой скрипнул пол. Встревоженное сердце стучало оглушительно, он опасался, что его шаги услышали люди за стеной. Неразличимые, их голоса смешались в неясный сердитый шум. Уняв колотящееся сердце, Бутхилл прислушался.   – Сколько ещё раз ты подвергнешь себя опасности, прежде чем начнёшь ответственно относиться к моим предупреждениям?! Я же просила, напоминала, что мне теперь, на колени каждый раз вставать и молить тебя не делать глупостей снова, упрямый ты осёл?!   – …Я бы на это посмотрел…   – …твою милашку! Да какой же ты дурак!   «Ах, точно…»   Возникнув за спиной себя ребёнка, Бутхилл наблюдал, как тот, набравшись смелости, приблизился к двери, из-за которой лился тёплый жёлтый свет и доносились голоса. Ник и Грей – их голоса. Схлестнувшиеся в очередной ссоре, они стремились сокрыть её от Бутхилла и остальных за закрытыми дверьми, как всегда, безуспешно.   Это случалось постоянно: они спорили на кухне, ругались на веранде, запирались в ванной, уходили в сад, кипящие от гнева, но всегда без ненависти. Они дорожили семьёй, что собрали вокруг себя, и относились к друг другу с заботой и любовью, ссорясь лишь тогда, когда одна из сторон находила выбранные способы и риски не подходящими для обеспечения безопасности их мирной жизни. Единственное, что могло случиться при худшем сценарии развития их словесных дуэлей – Ник уходил спать на конюшню. Но любое разногласие всегда заканчивалось прощением, и Бутхилл хорошо знал, что увидит, когда приоткроет дверь и заглянет внутрь, туда, где свет и тепло. Двое напротив друг друга за мгновение перед извинением, перед жестом, когда протянутая его рука касается её плеча, когда он сжимает её ладони, когда обнимает, гладит по спине, по волосам, губами касается лица…   На самом деле, Бутхиллу не следовало подглядывать.   Ожившее воспоминание заставило сжаться от нежности ту часть его сердца, которую Бутхилл сохранил, как человек. Почувствовав влагу на ресницах, он поспешно её смахнул, невпопад радуясь, что Аргенти в этот момент адресовал очередной пассаж своей вычурной речи окну. И, глядя на него, одновременно несуразного и одухотворённого, Бутхилл вдруг осознал страшное.   В своей непрошеной заботе Аргенти пробудил в нём трепетно лелеемые воспоминания о светлом прошлом, которые ступивший на путь мести Бутхилл стремился хранить под замком. Тогда до сих пор невнятное подспудное подозрение, что ему следует держаться от Аргенти как можно дальше, обрело для Бутхилла ясность.   Он, напоминающий о доме, был опасен.   Если Бутхилл подпустит его ближе, если позволит повлиять на себя, если разрешит себе это, всё будет кончено. Пока не поздно, он должен бежать. Бежать, преодолевая сопротивление и желание узнать, как пряди роскошных волос Аргенти ощущаются в руках, насколько чувствительна светлая кожа и хватит ли поцелуя, чтобы заставить его, наконец, замолчать. Нужно бежать, потому что он, эоны побери, не может перестать думать о всём том, что он мог бы сделать, страшась притом собственной уверенности, что Аргенти встанет ради него на колени ни секунды не потратив на сомнения.   Только бы он никогда не пытался его остановить…   – Я понял! Ладно, всё! – воскликнул Бутхилл, в отчаянье вскочив с места. – Будь по-твоему, я извинюсь! Я и так собирался, но если тебе от этого станет легче, я сделаю это прямо сейчас!   Взвинченный до предела, Бутхилл направился к выходу, но не успел достичь двери, как пальцы Аргенти сомкнулись на его запястье. В панике и раздражении Бутхилл вскинул на него раздосадованный взгляд и точно на полном ходу впечатался в стену, увидев прямо перед собой полное вселенского достоинства, спокойное, словно высеченное из благородного белого мрамора лицо Аргенти.   – Я ещё не закончил.   «Твою милашку, а-а…»   На расстоянии в ладонь, что разделяло их, Бутхилл мог увидеть светящиеся искры в глазах Аргенти, взгляд которых выражал его неумолимую решимость. И… что-то ещё. Что-то подозрительно похожее на озорство или невербальное выражение признания «да, я знаю, какая я, кхем, милашка».   Самая прекрасная во вселенной.   Ведомый случайным порывом, Бутхилл бездумно подался вперёд, навстречу, сминая расстояние и безжалостно заталкивая вглубь разгорячённого сознания желание увидеть Аргенти на коленях. Если чистосердечное признание облегчит его участь и избавит от необходимости бежать, он встанет на колени сам. Перед священным образом красоты, распростёртым под ним, – нет ничего проще.