"Honey, are you coming?"

Мидей не приходил в сознание. Обычно было иначе. Падая замертво посреди поля боя, он вновь поднимался практически сразу, точно подталкиваемый с того света руками Кастории, не позволяя врагу и мгновения провести в торжестве мнимой победы. Он обрушивался на своих противников, подобный несокрушимому яростному потоку – не чёрному, но красному, так словно одно лишь мгновение промедления могло изменить исход состязания, которое Мидей вёл со смертью (он наверняка его сам себе придумал). Но в этот раз бой успел закончиться, члены его отряда принесли Мидея в Рощу и уже дважды справились о его самочувствии, а он так и не очнулся. Подобная аномалия внушала беспокойство, так что даже не склонный к праздным треволнениям Анакса начал испытывать досадный дискомфорт. Пытаясь сконцентрироваться на своих записях, он не следил за временем и в сторону неподвижно лежащего Мидея посматривал лишь изредка, обнаружив в жгучем стремлении это делать сходство с каким-то невротическим спазмом. Но услышав, как за дверью нетерпеливые товарищи его неподъёмного высочества истерически перешёптываются в споре, кого отправить с вопросом о его самочувствии в третий раз, Анакса вдруг осознал, что его терпение иссякло. Поднявшись, он с шумом пересёк пространство комнаты и резко распахнул дверь перед самым носом ошарашенно вылупившихся на него кремноских воинов, смерил их убийственным взглядом и, прибегнув к угрозе использовать их органы для алхимических опытов, отправил совершать своё праздное шатание в окрестный лес. После чего вернулся к своему рабочему месту, перечитал написанное и яростно перечеркнул несколько последних абзацев, скомкал листок и откинул в сторону. С мыслью «ты во всём виноват» он раздражённо обернулся к Мидею, перестав обманывать себя, будто тот менее важен, чем его бредовые научные изыскания, и вдруг столкнулся с его спокойным прямым взглядом, немного осуждающим. – Я просил тебя быть добрее к моим людям. – В самом деле? – раздосадовано отозвался Анакса тоном «а я не люди?» – Не припоминаю. Тяжело вздохнув, но не предприняв попытки переубедить Анаксу, Мидей перевёл взгляд к намного менее взыскательному потолку. – Действительно, – послушно пробормотал он. – Возможно, я говорил это не тебе. Нахмурившись, Анакса молча смотрел на Мидея некоторое время, просто прислушиваясь к ощущениям, позволяя чувствам устаканиться. – Как ты себя чувствуешь? – решив, что выждал достаточно, спросил он. Удовлетворённый тем, как сухо прозвучал его голос – как обычно, – он продолжил тем же бесстрастным тоном: – В этот раз ты долго не приходил в сознание. Ты столкнулся с чем-то необычным? Необычным было уже то, что Мидей не вскочил сразу же, как очнулся, а просто лежал, разве что устроившись на кушетке удобнее. Лежать смирно, бездействовать, он в принципе не любил и нетипичное для него поведение было тревожным знаком. Что-то ошеломило нечувствительного к любого рода потрясениям наследника раздора настолько, что он боялся пошевелиться, чтобы это не спугнуть. …Чем это могло быть? Анакса невольно подался вперёд, готовый услышать что-то важное, тем не менее уже догадываясь, о чём пойдёт речь. – Путь назад в этот раз оказался… запутанным. Не отвечая, всем своим видом Анакса просил Мидея продолжить. – Я оказался в каком-то лабиринте и блуждал среди отражений. Казалось, что меня кто-то преследовал и при этом я шёл по чьим-то следам. Там были зеркала, какие-то экраны, я смотрел на то, что никогда не происходило со мной, но происходило с кем-то другим, – закончив говорить, Мидей некоторое время молчал, после чего обратился к Анаксе со странным иронично-умоляющим выражением на лице: – Могло ли это быть просто сном? Анакса хмыкнул, думая про себя: «Насколько проще было бы, окажись оно так». – Ты и сам в это не веришь, – сказал он. – Я уже ни во что не верю, – ответил Мидей. «Едва ли кто-то тебя в том сможет упрекнуть». Им, родившимся в одну эпоху и принявшим свою «избранность», предлагалось верить в некого мифического Спасителя, который придёт и вдруг придаст смысл годам отчаянной борьбы. Даже со всеми доказательствами, сохранёнными для них прошлыми поколениями златиусов, было не столько сложно в это поверить, сколько принять как единственное руководство к действию, звучащее иначе как «превозмогите здесь и сейчас, и возможно в будущем, которое вы не увидите, вам воздастся». Они держались лишь за наставления Трибби в качестве морального компаса и за насмешки Цифер, опыт которой худо-бедно внушал некое подобие оптимизма в их кампанию. Ровно, как и безграничная вера наследницы коварства, которой хватило бы на десятерых. «Я обещала Аглае, – призналась она однажды перед Анаксой, впав в меланхолию после пары лишних бокалов вина, – что дождусь Спасителя». Отчего-то её, похожую на одинокую бродячую кошку, больше других не хотелось разочаровывать. Даже приняв борьбу, как суть их жизни, ведомый противоречиями раздора, Мидей стремился к обретению одной ему понятной ценности. Он обратился к знаниям, но и в них не находил той цели, достижение которой нашёл бы достойным приложения своих сил. Чего-то всё равно не хватало. Незримое присутствие наблюдателей из-за пределов неба и слепая вера «и придёт Спаситель» не питала его, вызывая лишь раздражение, истоки которого, когда Анакса о них спрашивал, Мидей сам не мог объяснить, бормоча что-то невнятное вроде «не тот это Спаситель». Гордого сына мятежного каструма Кремнос, его самого воспитывали как спасителя, но за годы общения узнав его достаточно, Анакса понимал, что то не могло быть единственной причиной его несогласия. Тем не менее, какими бы ни были его взгляды, они всех устраивали, пока Мидей сражался на стороне златиусов. Его непримиримость в частности стала тем неисчерпаемым источником, к которому Анакса обращался, заходя в тупик в своих поисках. Способность Мидея к возрождению таила в себе возможность – не способный до конца понять её природу, Анакса при этом был в том убеждён. Место, куда он попадал в посмертии, было неким резервуаром… нет, хранилищем… буферной зоной («Откуда в моей голове это слово?»), явная лазейка, контроль над которой мог бы повлиять на ход их битвы. Бессознательно, каким-то своим особенным шестым чувством, это понимала и ушедшая Кастория, но обратиться к ней не было никакой возможности… Осознавая ценность знания, но не способный постичь его до конца с занимаемой им позиции, Анакса злился, негодовал, сотрясая чертоги своего разума взволнованными восклицаниями. Не находя выхода, они отражались эхом, точно под сводом пещеры. Анакса вздохнул. Он это уже давно понял: им, пленникам пещеры, был нужен не спаситель, а крепкий горец с киркой и пониманием архитектуры. – Видел ли ты себя? – спросил Анакса. Отвернувшись от стола, оставив на нём путанные клочки мыслей, не желающие собираться во что-то осмысленное, он осознал себя не способным спокойно усидеть на месте, и потому порывисто поднялся. Шагнув к постели, он заглянул в лицо Мидея, уже переставшее быть болезненно бледным и даже ощетинившееся колким взглядом, каким тот отреагировал на вторжение в своё личное пространство. Анакса отступил, рукой сделав неопределённый жест, не обращай внимания, мол. – Тот, кого ты видел, был ли тобой из прошлых циклов? Мидей пожал плечами, точно говоря «не знаю, должно быть». Концепция циклов, как, впрочем, и всё остальное сугубо теоретическое и внешнее, уверенности ему не внушала. – Не только себя, – ответил он. Сохраняя контроль над голосом, Мидей при этом ничего не мог поделать с лицом, явно отражающим его мысли. Он хмурился, и то и дело возникающие на переносице и лбу морщины делали его старше и угрюмее. Произносимые же им слова внушали мысль о том, что ему довелось соприкоснулся с чем-то практически древним. – Я видел и других. Правда… Среди лиц были и незнакомые. Я пытаюсь вспомнить черты и не могу. То белые пятна, то чёрная рябь. Всполохи, какие-то помехи. Но… Я не понимаю, о чём говорю, но при этом убеждён в том, что это что-то очень важное. «Вот оно…» Анакса и не заметил, как задержал дыхание, как дёрнулся в сторону Мидея, почти готовый умолять его вспомнить больше. Пятна, рябь, помехи – он словно бы видел их тоже. Иногда, точно во сне, проваливаясь в чёрный омут забытья, он видел бестелесных призраков. «Ох, профессор, совсем вы себя не бережёте», – слышал голос, который он не мог идентифицировать, который не помнил, но почему-то знал шутливую, нежную интонацию. Почти готовый умереть, только чтобы постичь истину, он вместо этого просыпался, полный бурлящего горячечного негодования. Он исписывал бумагу, сочиняя детали, которые, как ему казалось, он успел заметить, чёркая грифелем рисовал образ и всматривался в него до боли, но не узнавал. «Что ты такое?!» – вопрошал он – в ответ слышал только эхо. Он открывал глаза в полной темноте, ослеплённый невидимым светом. – Самое странное в этом то, что тогда и сейчас, пытаясь вспомнить, я испытываю чувства, – повторяя мысли Анаксы, вслух говорил Мидей. – Я в действительности не могу объяснить, почему скучаю по тому, что не могу вспомнить. В жизни другого меня было что-то, чего я оказался лишён в этой. И меня это... выводит из себя. «Я скучаю по другу, которого у меня никогда не было», – услышал Анакса не произнесённое, на что ответил: «А я так скучаю по ученику, которого у меня никогда не было. И скучаю по миру, в котором никогда не жил». Анакса закрыл глаза, ощутив фантомную боль под давящей повязкой, которую не носил. Оба его глаза нормально функционировали, но иногда левый словно стремился повернуться в глазнице на сто восемьдесят градусов, чтобы суметь увидеть по-настоящему. – Я злюсь и на себя, – продолжил Мидей. – Потому что чувствую, что в том есть и моя вина. Что-то, что было важно, прошлый я не сумел сохранить. Я подвёл того, память о ком не сохранил. Это единственное, в чём я убеждён. Должен был быть способ – я не нашёл его. Было непохоже, что Мидей нуждался в комментарии, словно бы просто рассуждая вслух, но, отчасти смущённый его словоохотливостью и усмотрев в ней глубокое переживание, Анакса испытывал потребность что-то сказать. – Похвальная самоотверженность, конечно, но едва ли всё зависело только от тебя. Это наша общая ответственность. – В таком случае, – ожесточившись, проговорил Мидей, – мы все провалились. И, вероятно, провалимся снова, потому что не понимаем, как работает то, с чем мы боремся. Тебя это устраивает? Услышанное заставило Анаксу поморщиться. Раздражённый, он цыкнул, тем подавив желание влепить зарвавшемуся принцу затрещину. Он пришёл к этому выводу ещё раньше, но услышать его от другого было неприятно. Это означало, что у них не было запаса времени и не было права на очередную ошибку, раз уж прошлый опыт признавал ошибочным не только он. – Не оскорбляй меня пустыми провокациями, – ответил Анакса, смерив Мидея строгим взглядом. Он не отступил, когда Мидей ответил тем же, и не продолжил, пока тот не отвернулся первым. – Разумеется, нет, это не может меня устраивать. Но это заставляет задуматься. «Почему мы так упрямо и неотступно следовали пути саморазрушения и отказывались от возможности что-то изменить?» Кто-то протягивал им руку – они отталкивали её снова и снова. Странное узнавание проникло в сознание: перед внутренним взором Анаксы возник образ Кефала. До того, как его ноша стала настолько тяжела, что потребовались обе руки, чтобы её удержать, он протягивал длань людям. Они слышали его голос, но были не в состоянии понять, что он говорил... Все разрозненные детали казались взаимосвязанными, но тело и разум Анаксы были ограничены в ресурсах. Стремление к истине обременялось барьерами несовершенства человеческой природы. Если бы, подобно Мидею, он мог выходить за пределы своей физической оболочки, ему бы открылись доселе скрытые возможности… – Я знаю, о чём ты думаешь, – с неожиданной насмешкой проговорил Мидей, бесцеремонно вмешавшись в его мысли. – «Если бы я владел способностями этого дуболома, мне бы хватило ума разобраться, как всё устроено, я бы нашёл нужное нам решение». Анакса фыркнул, не способный даже желчно посмеяться над возмутительной наблюдательностью Мидея и его иронией. – Ты прав, – с чувством сказал он. – Досадно, что нужные инструменты достались тому, кто не в состоянии ими адекватно пользоваться. Полный раздражения, Анакса сделал шаг в сторону от Мидея, но тот вдруг с силой ухватил его за запястье и потянул, приблизив руку к себе настолько, что Анакса ощутил жар его тела. Он столкнулся с его угрожающим взглядом, в котором читалось предостережение: «Ты можешь так со мной говорить, только потому что я это позволяю». Анакса готов был выплюнуть ему в лицо очередную насмешку, но в следующее мгновение выражение лица напротив изменилось, взгляд смягчился и стал отчаянным. – Используй меня, – произнёс Мидей. Он смотрел прямо в глаза Анаксы и позволял ему прочесть с собственного лица всё, что не мог облачить в слова. «Ты ведь понимаешь меня, потому что чувствуешь то же самое». – Если это позволит нам победить, сделай всё, что необходимо. Иногда Анакса думал, что Мидею не за чем сражаться, ведь у него было всё. Его поддерживали любящие родители, народ обожал, целая плеяда верных друзей смотрела ему в рот с восхищением. По правде, точно борьба, переданная по цепочке, как эстафетная палочка, для него могла быть лишь обузой, а златиусы – естественными врагами, угрожающими цельности того, что кремноский принц считал своим. Механический голос из-за пределов мог шептать ему: «У тебя есть всё, а они хотят, чтобы ты этим пожертвовал. Разве друзья так поступают?» Если бы Мидей восстал против них, жалкой кучки революционеров, хватило бы им сил одолеть его? В прошлом, Ликург уже искушал первого центуриона, обещая ему владычество над вселенной. Он бы мог попытаться сделать это снова, желая обратить на свою сторону наиболее могущественного из своих врагов. Анакса хмыкнул. Он отдавал Мидею должное, но не переоценивал его, зная наверняка, что он, вопреки гордой браваде, всего лишь мальчишка, борзой и дерзкий, и непомерно жадный при этом. Хотя у него было всё, этого всё ещё было недостаточно. К тому, чем он обладал, он хотел присовокупить весь мир, даже те его части, что мог лишь воображать, какие мнились ему утерянными. Выбраться из петли и вернуть утраченное – возможно эти вещи были несовместимы. Но хотя бы не попробовав, они этого не узнают. Опираясь на руку раздора и удерживаемый на месте его пламенеющим взглядом, Анакса поверил в возможность невозможного. – Я не заставлю тебя просить дважды, – сказал он. Ненужная нежность в невысказанной фразе «ты уверен?» оставила горький привкус во рту, что было предчувствием цены, какую им предстоит заплатить в будущем за осуществление желаемого, ведь «путешествие преследующих пламя – путь бесконечных потерь». Единственная наивность, которую Анакса мог себе позволить, была верой в справедливость принципа равноценного обмена. Если в будущем их ждёт мир, в котором могут быть исполнены любые желания, он стоит всего.