Класс коррекции.

      Тело в чëрном пакете на ощупь кажется отвратительно холодным, что хочется бросить его прямо на траву, и ближайшим топором отрубить себе руки по плечи. По спине бегут мурашки, и смутно кажется, будто он убил этого парня. Будто его руки в чужой крови.       Вообще, всë кажется до пиздеца холодным. Земля, ветер, тусклые звëзды на ночном небе, собственные внутренности. Даже от высоких елей дует какой-то неприятной прохладой.       Точное время без пятнадцати два ночи. Хаск не думал, что в гордые пятнадцать лет будет просирать жизнь за банкой пива и таскать на горбу трупы. Интересно, что его ждëт дальше? Наверное после восемнадцати он, не зная как пользоваться подаренной Аластором свободой, обколется, а потом, только соскочив с иглы, прыгнет под колëса.       В его годы обычные подростки, может, прыгают по гаражам, лазают по деревьям, тусят с компанией друзей и развлекаются как могут. Его же тусовка чем-то напоминает криминальную историю, а компанию составляет тридцатилетний серийный убийца а-ля «я-сам-ангел», и тэйк-офф’нутый чувак, для которого Хаск сейчас, сгорбившись, копает будущую могилку. Омерзительно. Даже само слово «заземление» кажется просто омерзительным.       Кто этот человек в таинственном чëрном пакете, и как он распрощался с жизнью, Хаск и думать не хочет. Слишком странные мысли в голове. А осталось ли там вообще что-то адекватное? Очевидно нет.       Что ж, да, были на примете пара ребят, что когда-то переходили дорогу Аластору — самому ужасному человеку на планете, лицемеру и психопату, который так охуительно хорошо играет роль невинного учителя гуманитарных наук, точно маску комедии. Порой хочется вмазать ему с ноги по этой самой маске, чтоб его ухмылка сползла с лица, и из трещин медленно вытекла вся истина, будто тягучая, липкая и премерзкая, заполняющая Аластора доверху, но блокируемая этим надоедливым и жутко фальшивым мирным образом.       Когда мужчина разворачивает пакет, Хаск отворачивается, лишь бы не видеть пробирающего до костей лица мертвеца. Такого бледного, холодного и спокойного. Пусть каждый раз лицо меняется, но от выражения каждый раз бегут мурашки по телу.       (...)С момента появления в его жизни одного кокетливого блондина, Хаску во сне часто мерещится, что Аластор так-же разворачивает пакет, а вместо неизвестного парню человека, там лежит мëртвый и вполне известный ему этот самый Энджел. Хаск просыпается в холодном поту, подходит к кровати, на которой спит его сосед, и незаметно проверяет пульс блондина(...)        У этого парня явно всего одна мозговая клетка, раз он решил писать в интернете гадости про Аластора и постить разные несуразные вещи с ним.       Он явно не думал этой самой единственной клеткой, когда на просьбы прекратить отвечал «нахуй мне слушать какого-то оленя?».       Он явно не думал, когда ночью услышал посреди ночи звуки открывания окна и тихие, почти неслышимые шаги.       Он явно не думал, когда к его горлу резким движением приставили нож.       Закапывает Хаск тоже молча, лишь кряхтя и вздыхая. Стоит ли говорить что-то? Стоит. Например о том, на сколько по шкале от одного до десяти его жизнь больная. Хотя, если так подумать, здесь понадобится двадцатибальная шкала, по которой в итоге получится тридцать семь.       Хаск лопатой слегка тромбует рыхлую и холодную землю, а Аластор присаживается на корточки, лепечет что-то оленье и рассыпает на место захоронения непонятные семена.       — Что это? — вскинув брови, спрашивает подросток. Холод постепенно забирается под чëрный джемпер, а на голову капает пару капель.       «Кажется дождь собирается» — смешным эхом трещит в черепной коробке фраза из мультика.       — Ирис жëлтый, ясно дело, — гордо выпрямляется Аластор и отряхивает длинный красный пиджак. Можно подумать, он успел где-то замараться — постоял, глядя на то, как Хаск с адскими мучениями тащил чужое тело, а потом на то, как его же закапывал. Какая тяжкая всë-таки у Аластора задача — наблюдать.       Аластор вообще, всегда был всего лишь наблюдателем, не пытался как-то влиять на события: что происходит, то происходит. Ему оно не надо.       Подросток кривит недовольную морду лица, шипит что-то по-кошачьи и восклицает:       — А нахуя ты садишь их? И откуда взял?       — Знаешь, есть такой прекрасный «лайфхак»: когда закапываешь труп, посади сверху растение из Красной книги, чтобы выкапывать тело было незаконно! — цитирует Аластор, жестикулируя руками.       — Ты просто конченный ублюдок, — Хаск делает фейспалм, — То есть, по-твоему никого не смутит, что растение из Красной книги посажено посреди леса? Откуда ты вообще это знаешь? У тебя же нет, ну… социальных сетей?       Аластор улыбается. Широко и с привкусом гадости на языке. Как всегда. Бесит.       — О, моя дорогая Рози как-то отправила мне эту шутку…       — По голубиной почте? — фыркает Хаск, прикрывая голову руками, чтобы на и без того мокрые от пота волосы попало как можно меньше капель дождя.       — Дружок, я не на столько не продвинут в технологиях, — самодовольно улыбается мужчина, игнорируя назойливый дождь, — Недавно скачал Вацап, и этот ваш, как его… Тик Так?       — Тик Ток, — с отвисшей челюстью поправляет Хаск, чувствуя, что сейчас потеряет сознание от шока, – Тик Так это конфетки.       Для него было мировым шоком, когда Аластор согласился купить себе сенсорный телефон, и когда скачал туда элементарные мессенджеры и даже игру «три в ряд»! Потом Ал скачал ютуб, чтобы смотреть документалки про убийства и похищения. Что-то на подобии "тру крайм", Хаска такое не очень-то интересует.       А теперь этот загадочный мужчина в красном пиджаке скачал Тик Ток. Подросток точно так скоро умрëт от остановки сердца.       Зачем Аластору Тик Ток? Чтобы подписаться на аккаунт Вельвет и хейтить все видео, в которых мелькало бы, пусть даже малейшее, но упоминание Вокса, или чтобы казаться "крутым"? Второе вообще вряд ли. Он и без того считает себя "очень крутым и продвинутым", потому в его комнате до сих пор стоит радио. Так что первый вариант наиболее вероятен.       Теперь ясно, почему вдруг ни с того ни с сего пошëл дождь. В следующий раз этот мужчина скачает Роблокс, и начнëтся дикий шквал ветра и цунами, а когда он задонатит туда, восстанут динозавры, или того хуже упадëт метеорит.       Неловкое молчание иногда хочется разорвать, а иногда хочется чтобы оно продолжалось вечно, только бы не начинать беседу с таким странным собеседником как Аластор.       Да и сам Хаск не мог назвать себя ахуительным собеседником. Парень ведь может поговорить максимум минуты три, пообзываться, порассуждать, и такого социального опыта обычно хватает на пару дней сидения в тëмной комнате в полном одиночестве.       Но теперь в его комнате таких понятий как "одиночество" и "уединение" тупо не существует. Потому что теперь в его комнате живëт ещë и гиперактивный Энджел, с гиперфиксацией на своей внешности, и у которого вещей оказалось больше чем у Хаска раза в четыре. Чего только стоит тонна уходовых средств и косметики.       А ещë у этого Энджела шило в одном месте, поэтому он при любой удобной возможности лезет куда не надо: или в какие-нибудь неприятности, или в трусы. Если уж на то пошло, то стоит признаться, что блондин, вообще, спорная личность в глазах Хаска. Вроде интересный собеседник, но порой такой приставучий!       – Знаешь, это странно, но я тут хотел поговорить на счëт Ниффти... – наконец отряхнувшись и подняв на землю лопату, начал парень, – Не хочешь всë-таки показать еë к психиатру?       – А что с ней не так? – со слишком очевидно наигранным удивлением спросил мужчина.       – Ты слепой, или дурачком прикидываешься? Она ведëт себя, ну, неадекватно. Да и до того как попала в твои руки, у неë давно шарики за ролики укатились.       – Не говори так, она ведь ещë маленькая. Вырастет, и дурь из неë выйдет, а здравый смысл останется.       Ну точно прикидывается. Оба ведь прекрасно знают, что в этой девочке изначально не было ничего, кроме этой самой дури. Она была будто так запрограммирована, это в еë заводских настройках.       – Не нужно прикрывать еë возрастом, – недовольно рычит Хаск, когда дождь уж совсем разошëлся, – Уже даже Физз в своих тик токах ставит хэштеги "НиффтиЕбанутая". Это ни о чëм тебе не говорит?       В ответ Аластор смеëтся. Сначала приглушëнно, а потом разгоняется до громкого, хриплого и даже судорожно-припадочного смеха.       «И что смешного? Тут плакать надо, а не смеяться,» – недовольно думает про себя Хаск, вскинув брови и невольно разглядывая ряд чужих жëлтых и кривоватых зубов. Иногда парень сомневался, есть ли у этого мужчины вообще элементарная зубная паста, или он чистит зубы пальцем. А чистит ли вообще? Всë же это немного мерзко.       – Хах! – наконец восклицает Аластор, отойдя от ударившей в мозг смешинки, – Знаешь, дружок, мне абсолютно всë равно. И меня будет учить тот, кто спился и предпочëл жить на помойке, нежели искать смысл жизни? Самому-то не смешно?       Парень замирает на пару секунд, чувствуя как под рëбрами горько ноет сердце.       Его прошлое – его проблемы, и даже опекунство Аластора над ним не даëт мужчине права стебать его по этому поводу. Вообще, по их скромному договору, в котором Хаск по собственной глупости оставил корявую подпись, у Аластора права есть только на людях, и то мизерные.       – Ты решил прямо сейчас надо мной поиздеваться?...       – А что? Стыдно? – еле слышно усмехается Аластор. Конечно стыдно. Парня будто публично унизили, но из публики здесь только могила и сам мужчина.       – Нет, просто противно... Я же просил не поднимать эту тему... ***       В глазах всë ахуеть как плывëт, точно в море корабли. Укачивало знатно. Где он находился – чëрт знает. Последние его воспоминания были в баре, а сейчас он, очевидно, на улице, растëкся в форме морской звезды на холодном асфальте. Рядом невыносимо воняет, но рецепторы парня сейчас слишком притуплены, чтобы разобрать от чего именно так несëт тухлятиной вперемешку с дерьмом.       Жутко тянет блевать, но судя по противной на вид и ощущения луже, в которой сидит Хаск, организм уже давно выполнил потребности вывести всю херню из себя через передний верхний проход. В глазах плывут разноцветные круги – голубые и жëлтые, как солнечные зайчики, прыгают и мешают сориентироваться в пространстве. А рядом большое красное пятно, которое пока не разобрать, потому что глаза имеют бóльшее желание выпасть, чем фокусироваться на чëм-либо.       В какой раз Хаск клянëтся, что больше никогда не притронется к алкоголю, и в какой раз напивается до состояния, почти сравнимого с клинической смертью, когда появляется ощущение что ты сейчас на небесах ангелы пытаются найти в тебе хоть что-то хорошее, чтобы не отправлять тебя в ад. А потом ты просыпаешься чуть ли не в мусорном баке, весь в грязи и со сломанным носом. Хаск болезненно скулит, дотрагиваясь до него. Ну это уже ни в какие ворота не лезет. Его нос и так уже с горбинкой и немного косит вправо, куда уж хуже.       Загадочное красное пятно удаëтся разглядеть только через минуты три, пока голова Хаска шла кругом. Этим пятном оказался долговязый мужчина, весь в красном, со старомодным моноклем и с широкой улыбкой на лице. Тот, заметив что взгляд парня перестал смахивать на «взгляд на две тысячи ярдов», наконец оживился.       – Поздравляю, ты чуть не распрощался с жизнью, дорогой друг!       Ни привет, ни пока, ни «меня зовут Аластор и я не маньяк, хоть и похож» – нихуя, вообще.       – Не помню, чтобы мы были друзьями, – заплетающимся языком через силу пробубнил Хаск, почувствовав неладное внутри себя.       – Ты выглядишь как сопливый школьник, а пьëшь, видимо, как алкоголик со стажем, – продолжает Ал, рассматривая свои идеально подпиленные, правда грязные и слегка почерневшие ногти на правой руке, – Для тебя это обыденность?       – Ага, обы.. – не успевает парень договорить, как его прерывают рвотные позывы. Фонтан из смеси дешëвого пойла просится на свободу, и Хаск любезно еë предоставляет, согнувшись над асфальтом и позволяя себе попытаться выблевать сердце. Выглядит это крайне жалко.       Аластор смотрит на это вскинув брови, но в его взгляде не мелькает даже намëка на осуждение или отвращение. Скорее даже слабое сочувствие.       – Не пытался бороться с зависимостью?       – Конечно пытался. Ничего не вышло, под конец дня я снова волшебным образом оказался в баре, пфу! – Хаска кукурузит, и он сплëвывает в сторону остатки отвратительного привкуса вместе со слюной.       – Что на счëт школ Коррекции? – продолжает спрашивать Ал, замечая что юноша смотрит вопросительно, подняв бровь, как бы задавая немой вопрос «это что ещë за хуйня?», – Это место, где из тебя пытаются вырастить нормального человека.       – Хм... У меня всë равно нет столько денег.       – А лет тебе сколько? Родители разве не могут профинансировать?       – Гордые четырнадцать. И я сирота. Смешно звучит, да?       Раньше Аластор никогда не встречал сирот. Все в его мире были наигранно счастливыми, как с рекламы майонеза. Теперь он хотя бы примерно знал, как выглядят эти бедолаги. Лишëнные девственности, но не сексом, а жизнью.       А ведь Ал просто шëл утром в кофейню. А ведь Хаск просто пытался оклематься после пьянки, собирался потом вернуться в детский дом и получить пиздюлей за побег.       – Как тебя зовут? – тихо спрашивает мужчина, не отрывая от парня взглядя. От этого юноша хотел бежать без оглядки, но он стоял-то блять, только за счëт кирпичной стены. Какой уж там бег. Поэтому пришлось ответить:       – Эм... Хаск?       – Хах, ну ладно, – Аластор глубоко вдыхает утренний воздух, не смотря на ярко-выраженный запах помоев, – Надеюсь ещë свидимся.       – До свидания?       Хаск всë ещë терялся в сомнениях не был ли этот загадочный мужчина в красном маньяком или педофилом. Но соображать на больную голову получалось плохо. ***       После того ахуительно странного случая Хаск не только получил пиздюлей от главного воспитателя их приюта, но и перестал сбегать, хотя раньше делал это стабильно в пятницу, когда в любимом баре скидки. И всë чтобы во второй раз не встретить того подозрительного мужчину в красном.       Что-то в нëм такое было, от чего внутри у Хаска всë внутри переворачивалось и скручивалось в тугой морской узел. Интересно, почему? Может быть, от сухого и тянущего в районе солнечного сплетения страха.       За своими на удивление трезвыми размышлениями он не сразу заметил, как тот самый главный воспитатель подозвал его на обеде. Он даже не сразу заметил, как его завели в гостевую, и как перед ним предстала знакомая фигура. Лицо Хаска невольно перекосило. Захотелось сбежать, хоть на другой край планеты, но не оставаться здесь, оказавшись лицом к лицу с широко улыбающимся созданием.       Каким таким блядским хером Аластор нашëл приют, в котором находился парень – остаëтся величайшей загадкой человечества на тот момент. Скольких людей он попросил пробить все детские дома города – неизвестно. ***       – Я устраиваю тебя на коррекцию, а ты помогаешь мне, когда я попрошу. Договорились? – сладко улыбаясь, мужчина протягивает парню бумажку, тыкая пальцем на место где должна быть его подпись.       – Вы ради этого играли весь этот спектакль? – задаëт вопрос Хаск, невольно вспоминая, как он получил место в первый ряд в театр одного актëра, где Аластор строил из себя примерного отца, убитого горем после развода с женой и смерти новорождëнного сынка.       Очевидная выдумка, но директор приюта оказалась чуть менее умна, чем Хаск, который всеми способами подавал женщине сигналы бедствия.       – Верно. Услуга за услугу, понимаешь? – и снова тычет парня носом в документ.       Взгляд красных глаз внимательно следит за его движениями, как бы управляя разумом и заставляя взять ручку. Хаск останавливается. Мысли скачут друг за другом:       «Стоит ли?»       «Будто смертный приговор...»       «Надеюсь это не секс-рабство...» ***       Хаск проклинал тот день, когда подписал сомнительный договор с сомнительным мужчиной. Проклинал день, когда очнулся на помойке. Проклинал вообще всю свою блядскую жизнь. Теперь ходи, тоскай трупы и помалкивай...