Класс коррекции.

      «Запись №4.       Двадцатое октября, четыре часа дня.       Всë плохо. Сегодня Столас уезжает. Очень обидно, что мы прообщались всего-то недельку. Столас хороший парень. Очень жаль, очень.       Видел вчера, как Чарли разносила всë в пух и трах*, потому что ей позвонил, кажется, отец Столаса. На столько злой я Мисс Чарли ещë не видел, а она, в принципе, почти всегда хотя бы чуточку, но раздражена.       Ещë Блиц постоянно на нервах. Только за сегодня уже четыре раза застал его на балконе, присосавшегося к сигарете, хотя он эмоционально пиздел, что больше не курит.       Тяжело ему, наверное»       Энджел с силой хлопает дневником и откидывает его, в сторону. Синяя ручка тоже летит в неизвестном направлении. Глухой звук падения вызывает вопросительную реакцию у читающего книгу Хаска. Какая эта книга по счëту? У Энтони столько пальцев нет, а он, в принципе, только до десяти считать и умеет — большего количества членов ему считать не нужно. Не дорос пока. Вот выйдет отсюда, наберëтся опыта, и сможет брать в рот больше.       К слову, Хаск наверное вообще единственный из всего коллектива, кто посещает библиотеку в их школе, да ещë и так часто.       «Если бы в этой библиотеке было как в песне, я бы там ночевал» — как-то на досуге думал Энджел, смутно вспоминая текст одной украинской песни. Здоровская, а главное — со смыслом, с моралью.       — Что с тобой? — наконец спрашивает Хаск. В его голосе слышится нотка беспокойства. Или раздражения. Что-то нейтральное, между, как обычно. Книга ложится на кровать, но он всë равно придерживает нужную страницу большим пальцем, чтобы не потерять.       — Грустно, блять, — вздыхает блондин и закутывается в плед, — Грустно. Столас, он хороший парень. Добрый, с ним комфортно общаться… Жаль что он уезжает.       — Да… — выдыхает Хаск и трëт переносицу, — Он правда очень хороший.       — Как он вообще здесь оказался? Он же типо из богатой семьи…       — Да, но… Не знаю всех подробностей, но со слов самого Столаса, его отец закинул его сюда, когда Столас наивно рассказал, что, ну… Нетрадиционной ориентации, — Энджел издаëт тихое «о-о», будто у него в голове новая клетка мозга появилась, с информацией «Столас голубой», — Когда это было-то… Месяца четыре с лишним назад, Столас тогда был немного другим. Он был замкнутым и тихим, ни с кем не общался, пока к нему не подсел Блиц, и дальше как в романе.       — Хуй-анал-секс-секс-порно-секс? — Хаск хмуро оборачивается на блондина, которого дико кукурузит со своей же фразы, но всë же сдаëтся и поддаëтся соблазну посмеяться:       — Не припоминаю, чтобы такой роман существовал.       — Это уже авторский контент. Контент моих фантазий.       — Боюсь представить, с кем, — Хаск кривит недовольную физиономию и пытается сосредоточиться на чтении, но назойливые пошлые мысли так и лезут в пустую голову. В мыслях так и всплывают вырванные из самых различных контекстов непристойные сцены с блондинистой Бестией в главной роли.       — Тебе-то что? — Энджел переворачивает свою тушу головой к Хаску и ложится на живот, подперев голову руками, — Ревнуешь? Хочешь место в моих фантазиях? Хм, что бы такого придумать… Знаешь, тебе бы подошëл образ в облегающих штанах с подтяжками, в портупее и с плетью в руках. И вокруг красный бархат… — Энтони мечтательно и томно вздыхает, облизывает пересохшие губы, чувствуя как в груди и в паху сладко тянет и не сразу замечая, что его щëки стали похожи на две наливные вишни. К вселенскому сожалению поток его грязных мыслей прерывает книга, прилетевшая в его бедную головушку. Блондин хватается за ушибленное место, болезненно пищит, на столько жалко, на сколько позволяет его актëрская игра. Всë для того, чтобы вызвать чувство вины у парня на соседней койке, но тот лишь щурит глаза и цедит сквозь зубы:       — Сходи-ка нахуй.       — Ребят, — в комнату без стука заходит Милли. Она будто потухшая, как свеча, и звучит непривычно тихо и грустно (если учитывать что почти всегда она говорит громко и на подъëме, это очень заметно), — Там у нас… Ну, проводы Столаса. Вы идëте?       — Спрашиваешь ещë.       Энджел, цокая каблуками, рванул в коридор общежития, за ним Милли и еле поднявший своë тело с кровати Хаск. Прошло не так уж много времени, а Энтони так привязался к Столасу, как к другу. Только как к хорошему другу.       В главном коридоре как ученики, так и учителя, и даже Люцифер собственной персоной.       Мистер Вал что-то причитает и пускает неподдельную слезу, будто на похоронах, а Вокс молча гладит его по спине, дабы тот прям тут не разнылся. Рядом с ними вьëтся Вельвет, тоже нашëптывая что-то Валентино, и параллельно выкладывая историю в Инстаграм, с прощальным селфи со Столасом и подписью «Птичка улетает из родного гнëздышка: (((».       Атмосфера полной тишины и перешëптываний казалась ужасно траурной, ком вставал поперëк горла, не давая нормально дышать. Энджел маленькими глотками хватал воздух. Казалось, что он сейчас правда на похоронах.       Сам виновник «торжества», Столас, уже стоит у дверей с махоньким чемоданом и чëрной сумкой на правом плече. Не густо у него вещей. Потому что Пэймон не дал времени на сборы. По взгляду Столаса можно легко понять что ему не просто грустно. Он просто опустошëн, ему плохо, но он не плачет. Вероятно за эти пару дней он уже выплакал все слëзы, которые только можно было. Его взгляд кажется непривычно тусклым, сам он смотрит в пол и ничего не говорит.       Блиц же просто стоит у стены и тоже пустым взглядом сверлит грязный обшарпанный потолок. Около него бегает Физз, подбадривая и долбя по лбу, как какую-то технику — чтоб не зависал, придурок.       Сам Пэймон лично приехать и забрать сына не удосужился — отправил заместо себя долговязую безымянную горничную тире няньку и приземистого, старого на вид прислугу, с моноклем и во фраке. Тот особо не церемонился — выхватил у Столаса вещи, и поволок в машину, так уж и быть, дав парню время попрощаться.       — Я хотел сказать… — бормочет он, пытаясь подобрать нужные и уместные слова, — Чëрт, какого хрена слова… В общем… Я хотел бы сказать, что вы, все, стали для меня… типа второй семьи. Я всех вас люблю и буду по всем вам скучать, — Столас с надеждой смотрит на Блица в дальнем углу, не сразу замечая, как по щеке того катится слеза, но сам он остаëтся невозмутим.       — Хорош, Блиц, прекрати, — шипит Физзаролли, когда почти все находящиеся в помещении смотрят на брюнета. Блиц ещë немного тупит в пол, а после поднимает голову и встречается взглядами со Столасом. Его взгляд как всегда нежен, а взгляд брюнета немного напуган.       Гоэтия медленно подходит, ведëт рукой по щеке и крепко обнимает.       — Мы ведь останемся парой? — с той же нескончаемой надеждой спрашивает он. Блиц не может открыть рта. Кажется, издай он хоть звук — вся накопленная боль выйдет наружу, и не ясно: то ли в словесной форме, то ли в виде лужи блевотины.       Блиц неуверенно кивает, вместо ответа.       Так ведь будет лучше для них обоих? Ведь их любовь, по сути, неправильна. Они ведь не могут любить друг друга. Они ведь парни.       Может, если их разлучить, люди больше не будут кидать косые взгляды, которые почти на физическом уровне ощущаются как что-то липкое, холодное и ужасно неприятное.       Может быть.       Всë может быть.       Столас обнимает Блица крепко-крепко, так крепко, чтобы сломать рëбра и оставить долгую память о себе, хотя она и так останется в виде шрама на сердце.       Валентино, точно гордый отец (коим он, к великому счастью, не является), укладывает руки на плечи Столаса и читает напутствия:       — Будь аккуратен. Твой отец мудак, не поддавайся ему. Если что, у тебя есть номер Чарли, а у неë в шкафу есть травмат. Я лично оплачу ей такси, если что-то случится.       — Не стоит, не стоит… — нервно машет руками парень, пока кто-то за спиной испуганно перешëптывается «У Мисс Чарли правда есть травмат?», — Такие крайности… Не стоит, Мистер Вал, правда. — Не подставляй меня, — с оскалом Шарлотта тычет Валентино в бок, а потом обнимает подростка за плечи. Кому была адресована фраза, не ясно: то ли Валу, чтоб лишнего не болтал, то ли Столасу, чтоб сильно не грустил.       Траур. Почему-то с привкусом смерти, странно.       — Хватит ныть, — громко говорит Вокс, заглушая гомон и стоны, — Я всë понимаю, но мыслите хотя бы немного, но в позитивную сторону. Мы не знаем, на сколько Столас уезжает. Просто понадейтесь, что он вернëтся через пару недель. Это всë ещë возможно.       — Ты придурок, Вокс, — бурчит Вельвет, но быстро гуглит в интернете «поставить свечу онлайн» и пускает свой телефон по кругу. Каждый, как бы глупо это не выглядело, ставит свечу, а кто-то и молитву читает. Даже Веросика, нехотя, но поддержала инициативу класса. Глупо. Но в глазах всех этих, казалось бы, абсолютно безнадëжных детей горит бесконечная надежда.       Блицо, не в силах совладать с эмоциями, позорно уходит в свою комнату. За ним бежит матерящийся Физз, хотя бы немного имеющий понятие этикета и стойкости. Но не сказать, что Блиц не стойкий морально. Любой другой на его месте давно бы разрыдался в подушку, а потом напился и вскрылся бы. Всë же он невероятно силëн духом, раз ещë жив и в состоянии адекватно мыслить       — Все они такие, — разочарованно говорит Блиц и приземляется на свою кровать. Физз встаëт в дверном проëме, смерив друга самым не высокомерным взглядом, на сколько вообще мог. Было очень непривычно видеть Блица таким разбитым, бледным и кашляющим от количества выкуренных сигарет.       — Кто?       — Богачи эти. Заебали, высшее сословии нахуй. Поматросят и бросят.       — Но ведь Столас не виноват, — тихо, и слегка осуждающе отвечает Физзаролли. Блиц почему-то считает Столаса виноватым, и это пиздец как странно.       — Да что мы им. Мы же всего лишь, ну, низшие в социальной пирамиде, не то что они…       — Хватит.       — Что хватит? — срывается Блиц, но тут же замолкает, вспомнив что дверь в его комнату по-прежнему открыта, и люди в коридоре могут чëтко расслышать все детали их разговора.       — Ты снова разводишь драму на ровном месте. Он не виноват, что родился в такой семье. Он не виноват, в принципе, вообще ни в чëм. Хватит обвинять его.       Блицо ничего не отвечает — знает, что Физз как всегда чертовски прав. Брюнету просто хочется обвинить кого-нибудь в его переживаниях и проблемах, и первым под руку подвернулся несчастный Столас.       — Ладно, ладно…       — Ты чего расклеился? Идëм, пока твой голубок не уехал, — Физз хватает друга за запястье, но тот оказывается очень тяжелым грузом, и всем своим жалким видом напоминает грустный мем, — Ты меня заебал.       — Физз, тебе не понять.       — Ребят? — в комнату удивительно тихо заглядывает Энджел, с размазанной по щекам тушью.       — Съеби, щас договорим и придëм, — Физз машет рукой, даже не удосужившись повернуться, всë ещë пытаясь поднять за руку мëртвый груз в лице тела друга.       — Тогда быстрее, он уходит.       Блиц, переглянувшись с Физзаролли, в режиме турбо подорвался с места и упиздовал в стену. А потом потëр расплющенное в лепëшку лицо, и побежал уже по направлению коридора.       — Это полная катастрофа, — вздыхает Физз, грустно вспоминая тëмные круги на бледном лице друга.       Столас и вправду уже стоял в дверях, со своей сумкой наперевес, стискивая в руках еë лямку. Блиц не успел даже слова сказать, как приземистый мужчина во фраке вывел парня за дверь корпуса общежития.       Может, это конец. Они могут больше никогда в жизни не встретиться.       А дальше как в немом, удушающем тумане. Столаса запихивают в автомобиль, дверь закрывается, и чëрная машина с тонировкой трогается с места. Блиц кричит что-то вслед и машет руками — вероятно это маты, потому что еле долетающие до ушей отголоски фраз уж очень были на них похожи.       Дальше забытый выезд из леса, трасса и знак «15 км до города». Деревья. Серое небо. Моросящий дождь. А в голове парня отголосками раздаются прощания каждого из одноклассников и учителей. ***       Столас попросит уволить этого водителя, за то, как резко он тормозит и неумело входит в повороты.       В семейном особняке Гоэтия как всегда холодно. Так же холодно, какие холодные отношения в их семье.       От стен, мраморных колонн, даже от семейного портрета веет ужасным, каким-то ненастоящим, но пробирающим до костей морозом, что кажется ты начинаешь замерзать от самого сердца.       Отец просил приехать вовремя, Столас же опоздал на десять минут, осматривая изменения за почти пять месяцев его отсутствия. Определëнно, стало намного чище, и в некоторых местах просторнее, но света в помещениях от этого не прибавилось.       Одна служанка всë-таки нашла его — застала за разглядыванием бархатных штор — и, подгоняя, отправила в обеденную.       — И где он?       — Успокойся, Андреальфус, он скоро придëт.       — Не удивлюсь, что на свои похороны он так же опоздает.       — Тише, Стелла.       — П-прошу прощения! — Столас буквально вваливается в обеденную, заметив, что помимо отца за продолговатым прямоугольным столом сидит молодой парень и девушка подросткового возраста. Оба блондины, одновременно выглядят и схоже, и абсолютно непохоже друг на друга.       — Столас, ты опоздал, — грубо и холодно грозит Паймон.       — Я знаю, отец. Меня здесь давно не было…       — Садись.       И Столас послушно садится, точно собачка слушается своего хозяина. Он ведь не имеет права ослушаться.       — Что ж, позвольте предствить, это мой сын, Столас, — Паймон гордо укладывает руку на сердце, обращаясь к гостям.       — Рад знакомству, моë имя Андреальфус, — он тянет руку парню для рукопожатия, — А это — моя сестра, Стелла.       Столас улыбается, и на автомате целует руку девушки, как это принято в роде Гоэтии. Та хихикает в ладошку и шепчется с братом.       — Я тоже очень рада знакомству, — наконец отвечает она.       Если Столас пришëл сюда поесть, потому что очень голоден, он явно тратит своë время зря, потому что единственное, что попадëт в его пустой желудок — это стакан аппетитной воды (стакан или воду — решать ему) и ком разочарования от развернувшегося разговора.       Парень ведь до сих пор без понятия, что он делает здесь так резко. Паймон никогда не рассказывает своих коварных планов.       — Думаю нам стоит сразу перейти к делу, — начинает Паймон, перед этим отпив немного чая, — Андреальфус здесь с предложением укрепить союз двух семей браком Столаса и Стеллы, как только обоим исполнится восемнадцать. И я даю добро.       Столаса как будто шибанул разряд тока в пять тысяч вольт. Брак по расчëту? Да, конечно, только такой новости не хватало, чтобы окончательно сломить его хрупкое психическое состояние и проломить стеклянную стену, отделяющую его от глубокой депрессии.       — Нет, Отец! — не контролируя себя, вскочил и выкрикнул он, — Но я не давал согласия!       — Сбавь тон, Столас, — Паймон грозно ударяет кулаком по столу, что тарелки сидящих за ним подлетели, однако на осмелевшего парня это никак не подействовало, — Твоë согласие здесь не имеет значения, я уже всë решил.       — Я вижу еë в первый раз! Между нами не может быть никакого брака! — кричит Столас, замечая как внутри отца всë больше и больше разгорается пожар гнева.       — Хватит. Не хочу ничего слышать.       Столас останавливается, чтобы набрать воздуха в лëгкие, и тихо бурчит:       — Если это так нужно твоей компании, тогда сам бы и женился на ней.       Тут уже и Паймон, и напыщенная Стелла, и Андреальфус выпали в осадок. Такого словесного выкидыша от Столаса никто не ожидал, зато сам он был дико доволен, что ввëл отца в ступор.       — Столас, но ты наследник, это — твой долг. Я просто хочу обеспечить твоë светлое будущее, — умерив пыл говорит мужчина, ожидая что сын не будет лезть на рожон и прекратит конфликт своим смиренным молчанием, однако не тут-то было.       — Да всë равно мне! — Столас выплëвывает эти слова, и будто отцу в лицо.       Наконец Паймон не выдерживает, и молча, но подрагивающей от гнева рукой, указывает на дверь из обеденной. Данный жест дословно означает «пошëл вон отсюда, выродок», и Столас правда с удовольствием уходит.       Неужели Паймон наивно думал, что после четырëх месяцев Коррекции к нему приедет новый, как телефон после ремонта, сын: полностью перепрограммированный и с переписанным кодом? На деле ему доставили брак производства.       — Уж простите его, он наверное не в духе, — вздохнув, Паймон обращается к прихуевшим гостям.       — Нет ничего страшного, с кем не бывает! — Андреальфус нервно улыбается, а Стелла разочарованно закатывает глаза. Она явно ждала от этого визита больше пользы, чем получилось. ***       Столас закрывается в комнате на ключ и падает на родную двуспальную кровать. Вся эта история… Мягко говоря, удушающе паршивая. Это называется самый настоящий переизбыток информации и разочарований за один день. В голове просто не укладывается.       Столас зарывается носом в подушку и мычит что-то абсолютно нечленораздельное, но отражающее чувство отчаянья и желание раствориться прямо в кровати. Или чтобы всë это оказалось лишь длинным кошмаром, или комой. И чтобы он проснулся, и увидел знакомое шрамированное лицо, услышал испанскую тарабарщину и нежный голос Мисс Чарли.       Нужно как-то выкручиваться. Свадьбы ему не избежать, только если он в восемнадцать не переедет на другой континент и не сменит фамилию. Иначе никак.       Иначе его найдут, повяжут и с заклеенным ртом и связанными руками заставят стоять у алтаря. И всему виной фамилия, род…       Семья Гоэтия – до ужаса правильная семейка, со своими ценностями и правилами. И Столас с раннего детства считал себя обузой, из-за своей гомосексуальности. Паймон когда узнал был в ярости, рвал и метал, и даже как-то сказал «Держи рот на замке, иначе репутация нашей семьи полетит к чертям, если кто-нибудь прознает о том, что мой сын педик». Слово "педик" само по себе ужасно обидное.       – Репутация, репутация... – повторяет парень, не отрывая лица от подушки, – Ему только и важна эта сраная репутация, а на меня и мои чувства ему плевать!       В этом есть неизменная доля правды. Паймон всегда с самого раннего возраста заставлял Столаса подавлять свои эмоции, будь это гнев, слëзы, радость, любовь или что-то ещë. Ему нужен был идеальный наследник, а не расхлябанная эмоциональная тряпка. Но с такими методами воспитания стало только хуже.       Такое это тяжëлое бремя – оправдывать ожидания отца, чтобы не порочить их род знати в девятом поколении. Иногда Столас жалел, что не родился в простой, да пусть даже деревенской семейке и не живëт сейчас бедную, но зато свободную жизнь.       Иногда странно думать об этом, когда кто-то, да пусть даже на другом конце планеты, грезит жить его жизнью, не зная всех нюансов.       Парень рефлексом тянется в право, к прикроватной тумбочке, берëт телефон и набирает заученный наизусть номер. Раздаются тихие гудки.       Трубку берут не сразу. Сначала слышится громкая и неразборчивая музыка, а потом немного стихает, и наконец на другом конце слышится мужской голос:       – Столас! Мать твою, ты ещë жив! Рад слышать тебя.       – Привет, Асмодей. Я тоже, – вяло отвечает темноволосый. Голос друга звучит очень живо.       – Ты уже дома? И как она, коррекция?       – Всë нормально. Можем, пожалуйста, обсудить это чуть позже? Я звоню по делу.       – Сейчас-сейчас, – если судить по звукам, Асмодей вышел из бара, попутно отбиваясь от нескольких девушек. Наконец почти все звуки стихают, – Не бар, я бомжатня. Слушаю тебя, Стол.       – В общем, ты ведь знаешь, что я попал на коррекцию изначально из-за моей гомосексуальности... – Столас делает паузу, и на другом конце звучит тихое "мг", – В общем, ты не поверишь: я встретил там парня, абсолютно безумного, но такого горячего...       – Да что ты? Столас, голубчик, ты влюбился? – Асмодей радостно улыбается, и придерживая телефон плечом, слышно чиркает зажигалкой. Тоже курит.       – Д-да, мы начали встречаться, ещë в прошлом месяце. Короче говоря, я хочу вернуться. Не хочу бросать его.       – Ты хочешь натворить чего-нибудь, чтобы тебя отправили обратно на коррекцию?       – Верно. А ещë я хочу отомстить отцу. Так что мне нужна будет твоя помощь.       Голос Столаса звучит как-то непривычно уверенно. Асмодей улыбается и делает затяжку:       – К твоим ногам, Стол. Всë ради тебя и твоих жалких отношений.