Её ангел-хранитель

«Павлова Ирина Алексеевна Заведующая отделением» — красовалась новенькая табличка на двери её кабинета. Но от той самой Ирины, казалось, мало что осталось. Гордая, самодовольная, знающая себе цену — вот какая была она раньше. Пока не появился он. Точно такой же по характеру чиновник, который превратил её жизнь в сущий ад. Они во многом были похожи: две стороны одной монеты, трухлявой насквозь, монеты, которую хочется раздавить в руке и с отвращением стряхнуть её обломки на землю. Анатолий сделает это с великим удовольствием. После того, как Павлова стала его женой — её жизнь превратилась в кошмар. Но она терпела. Терпела бесконечные побои, упрёки, насилие. А ради чего все? В обмен на должность. Никакая должность не стоит таких страданий. По-началу это происходило редко. Он даже извинялся, дарил подарки и клялся, что больше и пальцем не тронет. Но вскоре извинения закончились, а бесконечные унижения обрели систематику. Конечно, её коллеги если не знали наверняка, то точно догадывались, что с их начальницей что-то происходит. После очередного случая, когда чиновник избил женщину прям в ординаторской, на крики прибежала Нина, которая, возможно, смогла предотвратить большую трагедию. Из свидетелей была только она, но «сарафанное радио» быстро разнесло по Склифу слухи о домашнем насилии у заведующей. Её супруга прозвали тираном и абьюзером. Не поспоришь. Разумеется хотелось помочь, но никто не знал, чем именно. Всё-таки она сама сделала такой выбор… Забыться она могла только в операционной. По крайней мере, сюда уж точно не пустят Аленикова и можно было спокойно работать. Хотя бы временно отвлечься. Ирина уже давно перестала носить одежду с открытыми участками тела потому, что её кожа была покрыта сплошными синими пятнами. Старые синяки и ссадины попросту не успевали заживать, как Анатолий делал новые каждый день. Павлова подозревала, что такими темпами рано или поздно окажется на больничной койке в своем же отделении. Поэтому, нашла единственный выход прекратить свои страдания… *** — Не надо, пожалуйста, — хрипит она срывающимся от ужаса голосом. Женщина трусливо пятилась назад, заходясь нервной трясущейся дрожью. Натыкается спиной на холодную стену и понимает, что шанса на отступление нет. Грязь. Одна из многих. Это вновь случится с минуты на минуту. У неё тонкая шея. Под его пальцами её горло пульсирует страхом. Подняв её над полом, Алеников пытливо заглядывает в её тусклые зелёные глаза, налитые оцепенелостью. — Ты на меня анонимку накатала? — зловещим шёпотом произносит он прямо у нее над ухом, сильнее сжимая лебединую шею. — Я не понимаю… Отпусти меня…— её голос срывается на фальцет, ужас, переполнивший её глаза, скатывается по щекам торопливыми слезинками. Делает вид, не понимает. Думала, что этот злосчастный донос, наконец, избавит её от каждодневных мучений. Пыталась добиться, чтобы чиновника посадили за взятки и откаты. Но крупно просчиталась. Забыла, с кем имеет дело. С самым настоящим дьяволом в человеческом обличии. Мужчина качает головой и бархатно смеётся. Наконец, разжимает звериную хватку. Кислород свободно поступает в лёгкие. Ноги чувствуют твердую поверхность — от этого чуточку спокойнее. Несчастная женщина хватается за горло, заходясь в приступе болезненного кашля. Поднимает на него полные отчаяния глаза. Запах её страха застилает ему разум. — Ну же, Ира, — приблизившись, Анатолий кладёт руку на её содрогающееся плечо. Ткань ночного платья такая невесомо-тонкая, что порвать её ничего не стоит. — Признайся. Хочу услышать это от тебя. Дрожит. Трясётся как осиновый лист. Слабо упирается руками ему в грудь, когда он нависает над ней, сверкая ледяными глазами, в которых уже плясали чертики. Она знала, чем это обычно заканчивается. — Я написала, — со всхлипом выдавливает она, прикусывая губу. Краешек платья соскальзывает с её напряженного плеча, кожа на нём бархатисто-нежная, мягкая, без единой царапинки. Пока что. — И ещё напишу, если надо будет. Понял? — с вызовом бросает без капли страха, которого она тщательно старалась скрыть. Анатолий — словно пёс, который чувствовал его за километр. Как же он это ненавидел. Кажется, её невозможно было сломать. Даже в такой ситуации, когда он с лёгкостью может пробить ей голову одним ударом, Ирина делает вид, что не боится. Зловещий взгляд вспыхивает ещё сильнее. Хотелось выбить из женщину эту небывалую гордость раз и навсегда. Он не может больше ждать ни минуты. Обхватив её за талию, Алеников захватывает её губы собственническим, нетерпеливым поцелуем, срывая с них испуганный полустон. Павлова забилась в его руках как пойманная птичка о прутья клетки, вырывается, пытаясь стряхнуть пальцы с крепко сжатого подбородка. Бабочка, пытающаяся крылышками потушить лесной пожар. Анатолий наматывает на кулак часть её блондинистых шелковистых волос, заставляя замереть и не дёргаться. — Толя, пожалуйста, — лопочет она сквозь всхлипы, новую порцию слёз, которые он сцеловывает с её щёк и шеи. Пытается достучаться до последней адекватной ниточки его сознания. Тщетно. Огонь уже раздут. Не жалея, не щадя, мужчина впивается в нежную кожу жадно и яростно, сминая ткань платья до податливого треска. — Остановись, я не хочу… — Какая же ты сука, — ухмыляется он, оставляя на её ключице особенно тёмный, наливающийся красным небрежный поцелуй. Втягивает её кожу, обхватывая губами, выламывает изо рта блондинки новые болезненные стоны. — Угораздило же связаться с такой… Плачет, когда он поддевает руками её бёдра, оставляя на весу лишь своего тела, вжимающегося в её, покрытого стыдливой испариной, на которую налипает полупрозрачная ткань. Плачет, когда он рвёт вырез на платье одной рукой, когда проводит языком мокрую дорожку от уха до груди. И в то же время продолжает бороться, пытается ударить его высвободившейся рукой, оттолкнуть, не подпустить. Тут же получает за это сильный удар по лицу и замирает. Но ненадолго. В ней есть сила, есть жизнь, она не сломается под тяжестью венца, она будет бороться до конца. Несмотря ни на что. Боль, когда он, сжимая пальцы, беспощадно врывается в её тело. Обида, когда чувствуешь собственное бессилие и неспособность что-либо изменить. Несправедливость, когда чужие губы ранят её истерзанную шею. Анатолий вколачивается в неё, ловя всё более громкие всхлипы, сдавливая её запястья точно кандалами. Мелкие сосуды на фарфоровой коже тут же полопались. Конечно, на них теперь останутся багровые пятна, как и на всем её теле. Ещё, ещё, ещё. Выдох в измученные искусанные губы, взгляд заплаканных перепуганных глаз. Ему её ничуть не жаль. Она заслужила. Он достигает пика, со сдавленным рычанием впиваясь в неё особенно яростным, диким поцелуем. Её нежные губы, словно лепестки роз, вновь покрыты крохотными ссадинками, чуть припухли. Обессиленно прикрывает глаза, чтобы не видеть больше своего мучителя. Хотелось бы навсегда. Пусть он испарится. Исчезнет из её жизни. — Спасибо скажи, что так легко отделалась, — шепчет он, нежно отодвигая прядь ей за ухо. — Хотела избавиться от меня? Не выйдет. Теперь никуда от меня не денешься. Чем скорее ты это поймёшь, тем будет лучше. Ира не отвечает. Луну за окном уносят стремительные, шальные облака, закутывая её в собственные лучи. Эта ночь оставит очередной шрам на её истерзанной душе.