AHORN

      — Кадзуха…       Отводя голову чуть в сторону, ради одного короткого, но искреннее заветного прикосновения — ради сладкого, опалённого горячим стоном поцелуя, которым Каэдэхара касается тонкой шеи…       — Потерпи, мой хороший.       …ради этого Скарамучча замирает и, крепко вцепившись пальцами в плечи возлюбленного, пытается расслабить своё напряжённое тело, принимающее внутрь раскалённую твёрдую плоть…       — Расслабься, милый.              Слыша его мягкий голос, звучащий так чувственно и плавно, будто объятия сладкой неги, Скара из последних сил пытается унять дрожь и позволить лёгкой боли как можно скорее раствориться где-то вдалеке — за гранью удовольствия, что медленно но верно подбиралось к воспалённому сознанию.              Скарамучча провёл всего лишь две недели в разлуке с Кадзухой, однако его тело, отвыкшее от близости, с непривычки уже изводилось сильнейшей болью. Это были не столько физические ощущения, сопровождавшие движения крупного члена, медленно и плавно проникающего сквозь подготовленную промежность — всё происходящее отзывалось, скорее, где-то на уровне ментального состояния. Каждый звук и шорох, каждый стон и даже самый едва ощутимый поцелуй, россыпью которых Кадзуха ласково покрывал шею дрожащего Скарамуччи…              …всё это отзывалось в их головах яркими, отчётливыми вспышками сильнейшего удовольствия.              — Прошло всего две недели… — слегка приподнимаясь, тихо шепчет Каэдэхара, заглядывая в слегка прикрытые глаза своего парня, пытавшегося не потерять связь с реальностью. — Неужели вы так сильно скучали по мне, профессор…?       — Замолчи, Кадзуха… — тихо выпаливает Райдэн, в то же мгновение закрыв лицо ладонью, не желая видеть даже толики довольства на лице своего альфы. Он ведь намеренно говорит об этом, чтобы в очередной раз его пристыдить — и никак иначе.       — Вам не кажется, что слишком поздно вы решили прятаться от меня? — усмехается Каэдэхара, наклоняясь к Скарамучче, дабы осторожным движением руки отвести его ладонь от лица. — Ещё пять минут назад вы сидели на коленях и сосали мой…       — Замолчи, я сказал! — не выдерживая, требует юноша, поднеся ладонь ко рту Каэдэхары, тем самым пытаясь его насильно заткнуть. В самом деле, когда Кадзуха грубит или унижает его «в процессе» — это ощущается совсем иначе, нежели подобный милый флирт…       — Тебе не нравится? — слегка сменив тон своего голоса, Кадзуха нежно целует руку, которой ещё секунду назад его пытались заткнуть, а затем, вновь приблизившись к лицу омеги, вкрадчиво вглядывается в его глаза…       Полные растерянности и блеска маленьких капелек влаги, они казались ему тёмным небосводом, усыпанном мириадой красивых звёзд…              — Нравится, просто…              И это ощущение возвышенности, желание быть открытым и словно окрылённым собственными чувствами…              — Как будто всё в три раза ярче, чем обычно.              …кажется, оно было взаимным.              Оно одинаково для обоих наполняло влюблённые сердца, являя друг другу, вероятно, самые сокровенные и искренние желания, самые многогранные и неявные стороны тех чувств, что они испытывали, находясь в моменте долгожданной близости.              — Я знаю, милый…              Они оба так страстно желали друг друга, так нуждались друг в друге, что, оказавшись в объятиях смятых простыней и разбросанных на кровати подушек, едва ли могли сдерживаться и…              — Я тоже это чувствую.              …прятать эти беспечные порывы: к смущающим признаниями, к мягким поцелуям и неспешным, размеренным движениям.              — Кадзуха…              Пытаясь окончательно расслабиться и выпустить из сжатых ладоней остатки боли, Скарамучча делает глубокий, медленный вдох и прикрывает глаза, позволяя тягучему, сладкому удовольствию, разливающемуся изнутри, постепенно заполнить его…       — Не бойся сказать мне, если будет больно…       Склоняясь над юношей, Кадзуха ласковым движением губ касается изгиба его изящной шеи, вновь припадая к ней жарким поцелуем, прекрасно зная, что подобное сможет смягчить поступающую снизу боль. Несмотря на любовь Скарамуччи к грубому и горячему сексу, Кадзуха не собирался торопиться — он не желал навредить своему возлюбленному, особенно сейчас, после двух недель разлуки…              — Не помню, чтобы ты был таким большим, Каэдэхара… — не выдерживая, мучительно стонет Райдэн, зажмуривая глаза в попытке скрыть собственное изумление, накрывающее его одновременно со стыдом.       — Это комплимент, профессор? — усмехается Кадзуха, на мгновение задерживаясь, дабы принять более удобную для обоих позу.       — Идиот! Прекрати называть меня профессором, пока мы трахаемся... — Густо краснея и пыхтя, Скарамучча начинает ворочаться, пытаясь спрятать своё покрытое румянцем лицо. И почему же он, будучи взрослым мужчиной, знающим все тонкости подобных вещей, не мог собраться и расслабиться? Он ведь не какой-то там неумелый девственник…              — Хорошо, милый… — оставаясь совершенно спокойным, с ласковой улыбкой на губах соглашается Кадзуха, обеими руками нежно взявшись за талию юноши. — Как тогда мне тебя называть? Хочешь, как обычно, что-нибудь грубое…?              Нет, нет…              — Мне всё равно… — закусив губу, колко бросает в ответ Скарамучча, руками начиная сжимать ткань влажной, смятой под ним простыни. Только так он мог перебороть остроту ощущений, которую переживал прямо сейчас — с началом осторожных движений твёрдого, крупного члена внутри…              — Тогда… я буду называть тебя «любимый».              Весь изводясь и теряясь в приливах собственных чувств, Скара не мог осознать, что доводит его больше: наслаждение, вгоняемое внутрь с каждым новым, уверенным проникновением или голос Кадзухи, бесстыдно произносящего столь откровенные вещи…              В любом другом случае, когда альфы унижали Скарамуччу, ставили на колени и оскорбляли, он испытывал удовольствие от процесса, даже не задумываясь о каких-то глубинных, потаённых чувствах. Но сейчас, позволяя Кадзухе быть таким непривычно нежным, осторожным и ласковым, позволяя ему говорить все эти нелепые, маленькие глупости…              — Можно…?              …он просто сходил с ума, не понимая и не ведая, отчего вдруг его сердце бьётся быстрее и громче обычного. Отчего его тело, его разум, весь он, так остро и ярко реагировали…?              — Да…              Если бы только кто-нибудь сказал ему, что он позволит своему студенту, альфе, называть себя «любимым», вероятно… Скара бы просто не поверил. Он бы счёл это абсолютным бредом, невозможным ни в какой из реальностей, однако…              — Ты так красив сейчас, любимый…              …вот он, прямо сейчас, свободно лёжа на просторной кровати и утопая в смятых белых простынях, тихо стонал и, выгибаясь, двигался навстречу размеренным проникновениям крепкого члена, позволяя Кадзухе удерживать себя за талию и сладко, рвано целовать…       Он ласкал его шею, водил кончиком языка по ключицам и ложбинке на груди, в одно мгновение припадая губами к затвердевшим бусинкам сосков, слегка кусаясь и дразнясь, будто в намерении распалить ещё больше удовольствия в сжимающемся от жара теле.       — Ты такой горячий внутри…       Скарамучче было невероятно тяжело дышать и осязать себя в реальности, в том положении, в котором он пребывал. Он постепенно переставал понимать всё происходящее и едва мог удержать взгляд на лице Кадзухи, который в одно мгновение, внезапно приподнявшись, замирает, осторожным движением рук умещая ноги Скары на свои крепкие плечи…              — А-ах…!              Это заставляет профессора, ощутившего слегка сменившийся угол проникновения, ещё громче застонать и закатить от удовольствия глаза…       — Кадзуха…!              Он сдаётся и ломается окончательно, позволив себе наконец расслабиться и с головой окунуться в омут собственных желаний. Их невозможно было контролировать — не теперь, когда его распирало изнутри горячей тяжестью члена Кадзухи, что продолжал чуть быстрее вгонять его до основания крепкого, твёрдого узла.       Нет, нет…       И стоило только Скарамучче допустить мысль о нём, как внутри буквально за секунду его начинает изводить то самое, уже хорошо знакомое желание…       — Кадзуха…              То, что теперь не могло просто взять и выветриться из его воспалённой головы. То, что теперь не могло оставить его в покое…              — Кадзуха, пожалуйста…              Унять дрожь его тела и утихомирить эти треклятые потребности омеги…              — Да, любимый…?              То, что заставляет их обоих постепенно остановиться и встретиться искрящимися в синем полумраке взглядами…              — Я хочу его… — дрожащим шёпотом просит Скарамучча, вновь кусая свои губы. — Хочу твой узел.              Какое же это было безрассудство и откровенное безумие — просить о подобном вновь, когда они оба чуть не столкнулись с необратимыми последствиями. Однако…              — Ты уверен…? — склоняясь над лицом юноши, тихо спрашивает Каэдэхара, кажется, не меньше самого Скарамуччи прекрасно понимая всю опасность озвученной просьбы.       — Да… — немедля соглашается Райдэн, позволяя себе отпустить всякую неприятную мысль — с осознанием того, что после случившегося он стал куда осторожнее и внимательнее относиться к принимаемым противозачаточным.              — Скара…              И едва ли Кадзуха, наблюдая за своим возлюбленным, содрогающимся от нетерпения и столь яркого желания ощутить его узел внутри себя… Едва ли Кадзуха мог противостоять его просьбе.              — Мх…              Поэтому, замерев и осторожно выпустив свой член из растянутой дырочки, Кадзуха мягко, без напора и резкости движений, помогая себе пальцами, входит внутрь вновь, аккуратно вводя свой узел, что спустя буквально секунду заставляет Скарамуччу ещё сильнее сжаться и содрогнуться…              — Ах…              Он позволяет себе откровенно громкий, пошлый стон и, изогнувшись в спине, ощущает, как его наполняет странное, непередаваемое, ни с чем не сравнимое чувство…              — Скара…              …которое, как ему казалось, испытывает он не один.              — Чёрт…              Которое напрочь изводило не только его, но и Кадзуху, вынуждая альфу через силу сдерживать себя, не позволяя странным желаниям вести его сознание и совершать резкие, грубые, жадные движения. Однако Каэдэхара не сдавался этому безумию и оставался предельно аккуратным: он нежно сжимал в руках упругие бёдра Скарамуччи, вгоняя член внутрь него в том же спокойном, размеренном ритме, позволяя своему возбуждению до самого конца скрыться внутри дрожащего и стонущего юноши…              Он так красиво и грациозно изгибался под ласками и прикосновениями рук; так чувственно стонал, опрокидывая голову, будто намеренно подставляя под горячие ласки свою исцелованную шею. Он так жадно исследовал ладонями плечи и грудь Кадзухи, желая как можно ближе прижать его к себе и поймать его губы своими. Дабы в несколько заветных мгновений поцеловать возлюбленного, впустив в жаркую глубинку рта кончик своего языка и…               — Кадзуха…              …прерывисто, горячо застонать, не в силах больше сдерживаться и стесняться собственных чувств. Потока наслаждения, что с каждой протекающей секундой доводил их обоих. Снова и снова, до самого конца, до того самого мгновения, за которым они оба так отчаянно гнались, двигаясь друг другу навстречу: крепко прижимаясь телами, сцепляя пальцы своих рук, сбивчиво дыша и содрогаясь, напрочь теряясь в потоке накатывающей эйфории…              — Милый…              Никогда прежде им не было так хорошо друг с другом — никогда раньше они не переживали чего-то подобного от нежной, чувственной близости, итогом которой становится столь яркий, оглушительный финал.              — А-ах…              Он накрывает их обоих с головой почти одновременно, заставляя замереть и ещё сильнее прижаться друг к другу в моменте сильнейшего, глубокого, разящего сознание оргазма.              Раскрывая в безмолвном стоне свои искусанные губы, Скарамучча изливается на свой живот, ощущая, как внутри него растекается мягкое тепло вязкого семени, заставляя его едва ли не сойти с ума от этого превосходного, заветного чувства заполненности…              — Любимый…              И следом за ним он слышит горячий шёпот возлюбленного, пытающегося тщетно отдышаться и приподняться, дабы освободить юношу, однако…              — Нет. — Скара не позволяет Кадзухе выпустить свой член изнутри и, крепко обняв его, запустив пальцы в растрепавшиеся длинные волосы…              — Побудь со мной вот так.              …он озвучивает совершенно неожиданную для самого себя просьбу. Всего лишь минутку, чтобы отдышаться и сполна пережить ту волну удовольствия, которая никак не желала отпускать его. Это мгновение было слишком прекрасным, слишком невероятным, чтобы так скоро прощаться с ним…              — Конечно, милый…       …позволяя ему остаться лишь воспоминанием.

________

      — Пусти меня… — Очередная, не слишком уверенная попытка Скарамуччи воспрепятствовать намерениям своего альфы отзывается в груди Кадзухи приливом щемящего тепла, на что он мягко улыбается и ещё сильнее прижимает к себе тело ослабевшего юноши. После долгого занятия любовью Скара вполне ожидаемо устал и едва мог передвигаться на своих ногах, не говоря уже о том, чтобы принять душ и подготовиться ко сну. Именно поэтому Кадзуха решил взять дело в свои руки и самостоятельно отнести почти спящего омегу в ванную — дабы помочь ему вымыть своё обессиленное тело, а после, наконец, отправиться спать.       — Пусти меня, Каэдэхара. Я и сам могу…       Находясь в заботливых руках Кадзухи, который медленно направлялся в сторону ванной, Скарамучча уже почти спал, положив тяжёлую голову на чужое крепкое плечо.       В ответ Кадзуха лишь умилялся с вида сонного профессора, продолжающего что-то недовольно и бессвязно бурчать в попытках отстраниться:              — Я сам…              Даже сейчас, находясь на грани истощения, Райдэн не изменял себе и всячески пытался сохранить своё достоинство гордого, независимого омеги…              — Потерпи немного. Мы почти пришли.              Совершая последние пару шагов и войдя в ванную комнату, Кадзуха осторожными движениями укладывает спящего Скарамуччу в ванную. Включив и настроив поток тёплой воды, Каэдэхара поднимается и, направившись к узкому шкафчику, достаёт пару махровых полотенец и тёплых халатов, заранее решив их сложить прямо рядом с ванной.       Сразу после он опускается в медленно наполняющуюся воду, садясь позади уставшего юноши, которого принимается нежно обнимать со спины, позволяя ему вновь прижаться к своей груди и приложить голову к крепкому плечу.              — Ты знаешь, что спать в ванной вредно для здоровья…? — тихо бурчит Скарамучча, ещё теснее прильнув к Кадзухе, будто в поиске исходящего от него тепла.       — Разве тебя это когда-то останавливало…? — ласково улыбается Каэдэхара, слегка потянувшись в сторону стоящих в углу бутылочек с различными солями и гелями для ванной.       На горнолыжном курорте, после долгих прогулок по холодным заснеженным склонам, принятие горячей ванны было своего рода ритуалом, который сотрудники местной гостиницы старались всячески поддерживать. Отсюда большое количество полотенец, халатов и расставленных по всей ванной комнате самых разных средств для водных процедур.              — Это несправедливо. Почему я хочу спать, а ты нет…? — держа глаза закрытыми, интересуется вдруг Скарамучча, пока Кадзуха, взяв одну из маленьких бутылочек с пеной для ванны, начинает выливать её содержимое прямо в воду.       — Может, потому, что я не совершал марш-бросков по зимнему лесу? — мягко хихикнув, отзывается Каэдэхара, вызывая у Скары ещё больше недовольства:       — Придурок.              Его голос, в разрез намерению пихнуть своего парня в плечо, казался слишком уставшим и даже безобидным. Скара был будто сонный котёнок, пытавшийся царапаться из последних сил…       — Ты сегодня, наверное, очень замёрз…       Ласково проводя ладонью по спине Скарамуччи, Кадзуха бережно касается его плеча, дабы омыть прохладную кожу тёплой, приятно пахнущей водой. Очень нежная на ощупь, она источала тонкий, сладковатый аромат, который, однако, ни в какое сравнение не шёл с флёром лавандовых полей, исходящий от обнажённого Скарамуччи…              — Зачем ты пошёл в лес совсем один, милый…?              Где-то в глубине души Кадзуха осознавал, что задавать подобные вопросы спустя прошедший разговор и долгие занятия любовью не имеет смысла, но…              — Потому что безумно хотел увидеть… тебя.              …услышать подобный ответ… было и оставалось чем-то непомерно бесценным.              Кто бы только мог подумать, что Кадзуха станет тем самым человеком, ради которого Скарамучча, не страшась ни бури, ни холода, ринется за ним ради… одной единственной встречи? Особенно после всего, что между ними было…?       Начиная с их первой мимолётной встречи, с того самого разговора после занятия, когда Каэдэхара, неловко переминаясь с ноги на ногу, пытался поблагодарить Скарамуччу за проведённый электив. Кадзуха никогда прежде не посещал лекций по литературе, но, едва услышав и завидев профессора Райдэн, навсегда был ею увлечён. И каждый раз, приходя на его семинары, он любовался им, где-то в глубинке своего восторженного сердца мечтая о том, как однажды этот прекрасный омега… обратит на него капельку своего внимания.              — Ты знал, что ты потрясающий, Скара…?       И вот теперь, обнимая его со спины, нежно целуя его влажную от горячей воды макушку головы, которую Скарамучча уложил ему на плечо, Кадзуха едва мог сдерживать порывы своей бесконечной, искренней любви…              — Нет, Кадзуха…              …?              — Потрясающий здесь только ты… — приоткрывая свои глаза, сквозь шёпот внезапно признаётся Скарамучча, заставляя альфу застыть в преддверии всплеска нежных чувств…              — Скара…       Опуская ладони к его лицу, Каэдэхара едва не задыхается от переполнявших его эмоций: от раздирающего желания ещё ближе прижаться к своему драгоценному омеге, крепко обнять его и…              — Я люблю тебя…        …вновь прошептать заветное…       — И я люблю тебя, Кадзуха…       Это был тот самый долгожданный момент — некий финал, к которому они шли недолгим, но очень тернистым путём, через принятие собственных ошибок и толики доверия — начала любых взаимных отношений.              — Мой хороший…              Дело оставалось за малым: разговор с родителями, некоторые нюансы касаемо учёбы и работы и наконец…              — Когда вернёмся, хочешь, мы попробуем пожить вместе?              Ах…              — Вы и правда позволите мне жить с вами, профессор Райдэн? — тепло улыбаясь, целует юношу Кадзуха, ладонями касаясь его разгорячённого от тёплого пара лица.       — Если только обещаешь не разбрасывать свои носки по всей квартире, — сонно ухмыляется Скарамучча, поднимая к лицу своего альфы от чего-то слегка лукавый, но такой счастливый взгляд…              — Обещаю, милый.              

08:52

      Плавное движение ладони, скользящей по волнам слегка растрёпанных тёмно-аметистовых волос, отзывается в сердце влюблённого альфы приливом бархатного тепла, приятно щемящего его медленно вздымающуюся грудь.              Смиренно лёжа на кровати и находясь под слегка ощутимой тяжестью чужого тела, Кадзуха старался не шевелиться, боясь потревожить сон своего драгоценного омеги, так требовательно прижавшегося к нему, будто в поиске необходимого тепла. Уставший после изнурительной дороги и весьма длительного занятия любовью, всю ночь Скара очень сладко спал, созерцая настолько красочные и приятные сны, что это, вероятно, в процессе вынуждало его ещё теснее и сильнее льнуть к телу любимого альфы — в попытке восполнить свою маленькую тактильную потребность.              Обычно Скарамучча не заявлял о подобных желаниях, он делал это, находясь в беспамятстве: когда спал или дремал в объятиях Кадзухи, непроизвольно нашёптывая что-нибудь бессвязное и ласковое…              «Кадзу…»              В такие моменты Каэдэхара ощущал себя невероятно счастливым и будто окрылённым: он верил, что истинные чувства профессора, каким бы грозным и апатичным он ни пытался казаться, на самом деле проявляются именно в эти сонные, полные мягкой неги мгновения…              — Мой хороший…              И, следуя за вполне ожидаемым приливом нежности, Кадзуха, едва ли не теряясь в своих самых светлых чувствах, торопился подарить омеге немного тепла: сквозь воздушные, лёгкие поцелуи, которыми он касался тёмной макушки головы, или касания ладоней, скользя ими по обнажённым, гладким плечам.              — Такой очаровательный…              Как никогда прежде Кадзухе хотелось любить и оберегать Скарамуччу, бережно защищая его от наступающих проблем внешнего мира, что будто лучи холодного солнца пробивались в спальню, намереваясь потревожить его сон. Именно поэтому Каэдэхара боялся лишний раз пошевелиться, позволяя себе разве что невесомые поцелуи и попытки укрыть спящее тело омеги мягким одеялом, сохраняющим тепло.              Любуясь Скарой, мирно спящим на его груди, Кадзуха всё ещё не мог поверить, что очередное утро в этой холодной горной долине начиналось не с вопросов о сути бытия или болезненных воспоминаний, а с объятий человека, вокруг которого строился буквально весь его мир…              Да, он был полон наивности и сладости грёз: о семье, о совместном будущем и о чём-то настолько серьёзном и важном, что для парня в двадцать лет должно казаться просто несбыточным и даже наигранным, однако…

«Я люблю тебя…»

      …после всего, что вчера Кадзуха услышал — он не имел ни малейшего права сомневаться.       Скарамучча Райдэн — этот талантливейший профессор литературы; этот слегка вспыльчивый, харизматичный и требовательный к окружающим молодой человек, что в свои двадцать шесть добился немалых высот; этот очаровательный, скрывающий свои истинные чувства омега, являющийся набором самых ярких противоречий…              Именно он, стоя перед Кадзухой и смотря ему прямо в глаза…              …признался в любви.              Без утайки и притворства Скара раскрыл ему своё сердце, явив самые уязвимые места: сожаление и пережитую боль, ставшую следствием неверных решений; неуверенность в собственных суждениях и, наконец, причину того глубинного недоверия к альфам…              На самом деле Кадзуха догадывался, почему именно Скарамучча не хотел признавать в нём достойного партнёра, но… кто он такой, чтобы судить о человеке, не видя полноценной картины его прошлого?       Впрочем, теперь, на фоне озвученных чувств и той любви, которой Кадзуха со Скарой предавались всю ночь, все эти мысли казались не столь существенными, хоть и оставались для Каэдэхары пищей к размышлениям. Ему, как хорошо воспитанному альфе, было необходимо теперь очень тщательно обдумать положение вещей и сохранить то маленькое зёрнышко доверия, что профессор позволил в себе зародить. Сейчас Кадзухе крайне важно было удержать его и создать вокруг Скарамуччи благоприятную среду, которая поможет его чувствам окрепнуть и распахнуться ярким и красивым соцветием…              И сколько бы ни потребовалось усилий, сколько бы ни понадобилось времени — Каэдэхара совершенно серьёзно, без тени сомнений, намеревался добиться своего…              Он сделает всё, чтобы Скарамучча, доверившись ему, альфе, оставался по-настоящему счастлив.              Ха…?              В одно мгновение, внезапно расслышав в тишине звуки чьих-то шагов, Кадзуха вдруг напрягается, оборачиваясь в сторону двери, которая спустя секунду открывается, являя на пороге… Кадзуми.              Мама…?              Увидев женщину, Кадзуха слегка приподнимается с кровати, следя за тем, как Кадзуми, на секунду заглянув в номер и увидев сына, лежащего на кровати рядом со спящим Скарамуччей, расслабленно выдыхает и мягко, почти радостно улыбается.              Казалось, она выглядела невероятно счастливой, убедившись, что проблема, из-за которой они с отцом не спали всю ночь, была окончательно решена.       

11:09

      Мягкий аромат свежесваренного кофе и витающие в воздухе частички драгоценного тепла наполняли просторное помещение почти пустующего гостиничного холла. Несколько деревянных столов, располагающихся по левую сторону зала, по обычаю были заставлены сухоцветами и подносами с утренними приготовлениями: большие термосы с кофе и чаем, корзинки со свежеиспечённым ароматным хлебом и немного самой разной еды, идеально подходящей для завтрака или быстрого перекуса. Все эти угощения предназначались гостям, ранним утром уходящим в горы: кто-то направлялся в долгие прогулки по склонам, кто-то ради пробы лыжных трасс или исследования местных пейзажей — с фотоаппаратурой и обязательным сопровождением опытных кураторов.       Именно поэтому поздним утром, когда время близилось к полудню, в холлах гостиничных домиков не было ни одной живой души: большинство просто уходило на прогулки, едва успевая прихватить с собой термосы с горячим кофе и парочкой сладких булочек.       И благодаря этой незамысловатой закономерности, некоторые редкие гости, любящие поспать до обеда, приноровились посещать холлы первых этажей после всех этих утренних сборов…       Нередко среди подобных «праздных» гостей можно было заметить семью Каэдэхара, которая в полной тишине, за столом, заставленным едой, могла провести какую-нибудь необязательную, околосветскую беседу: о погоде, природе или планах на предстоящий день, однако…              …сегодняшним утром всё было чуточку иначе.              — Ты и в самом деле один пошёл в лес? В метель? Ты что, совсем с ума сошёл?              Сидя за столом в окружении членов семьи своего теперь уже «парня», Скарамучча чувствовал себя не то чтобы лишним, скорее просто… не вовремя оказавшимся среди всей этой умиротворённой атмосферы, наполненной ароматом кофе и светом холодного солнца, пробивающегося сквозь высокие незашторенные окна. Профессору, несмотря на долгожданное примирение с Кадзухой и приобретение статуса его «партнёра», было немного неловко от чересчур пристального внимания со стороны Кадзуми и её супруга. Вполне очевидно, что они будут волноваться и переживать обо всём происходящем в жизни их единственного сына, однако… понимание этого не делало ситуацию проще. Скорее, совсем наоборот.              — Мам, пожалуйста, не надо, — желая оградить Скару от напора своей матери, Кадзуха всеми силами пытался приглушить нарастающее за столом напряжение, которого, к слову, сам Скарамучча не чувствовал. Всё, что он ощущал, сидя перед родителями молодого альфы, которого ещё совсем недавно оскорбил и бросил, — горечь вины и ненавистного профессору раскаяния. Райдэн ненавидел оправдываться за свои ошибки и выслушивать нотации, однако, будучи взрослым человеком, совершившим очевидную глупость… ему не оставалось ничего другого, кроме как, опустив голову, внимать недовольствам и отвечать на неловкие вопросы.              — Кадзуха, я не собираюсь ничего такого говорить, — делая голос чуть спокойнее, размеренным тоном поясняет Кадзуми, — но ты и представить себе не можешь, как сильно мы с отцом переволновались после твоего вчерашнего звонка. Думаешь, я просто так навещала вас ранним утром?              Ранним утром…?              — Я понимаю, — соглашается Кадзуха, встречаясь с матерью взглядами, — но и ты, пожалуйста, пойми: сейчас не самое лучшее время для подобных разговоров.              Несмотря на полное принятие собственной вины, отчасти Скарамучча всё же мог согласиться с Кадзухой: они едва-едва сошлись, провели вместе всего одну ночь, и после столь короткого срока вновь поднимать тему отношений или оправданий могло показаться слегка… неправильным.              — Я не хотела, чтобы мои слова прозвучали как-то не так, милый. Прости, — шумно вздыхает Кадзуми, на мгновение опуская взгляд своих рубиновых глаз куда-то вниз — к своим тонким, бледным рукам, в которых женщина удерживала большую кружку с какао. Маленькие зефирки в нём давно растаяли и превратили горячий сладкий напиток в вязкую массу, к которой Кадзуми, чересчур волнуясь на фоне происходящего диалога, за всё время так и не притронулась.              — Всё, чего бы нам с отцом хотелось для тебя — это простого счастья. А оно, по иронии судьбы, не даётся людям просто так, — поднимая голову, Кадзуми неоднозначным взглядом обращается к сидящему напротив Скарамучче, который всё это время смиренно молчал. Он не знал, стоит ли ему что-либо отвечать матери Кадзухи, однако он прекрасно понимал суть ею сказанного…              — Тебе, как преподавателю литературы, наверняка известно, что отношения между людьми не так просты, как описывается в книгах, — смотря в лицо омеге, даже не дрогнувшему при упоминании его деятельности, Кадзуми внезапно едва слышно усмехается, заставляя всех остальных присутствующих слегка напрячься. — Отношения — это очень тяжёлый труд, в который необходимо вкладывать несоразмерное количество сил. Невозможно перейти реку по хлипкому бревну, сделав один единственный шаг.              Скарамучча понимал, что она имеет в виду. Пускай он и допускал ошибки, оставаясь заложником своих нелепых убеждений, Скара никогда не был наивен или глуп: он в полной мере осознавал всю серьёзность своих чувств к Кадзухе и был готов работать над собой и дальше. До той самой точки, которая позволит им двоим перейти пресловутую реку.              — Мы не требуем от тебя сейчас ответа, не говоря уже об обещаниях, — вздыхает Кадзуми, на мгновение взглянув на рядом сидящего супруга, — однако нам бы хотелось, чтобы ты тщательно всё обдумал и принял верное решение.              Хочет ли он, продолжая работать преподавателем литературы, заводить отношения со своим студентом? Понимает ли он сложность их взаимодействия, учитывая разницу в возрасте? И самое главное… готов ли он трудиться и меняться ради Кадзухи? Ради того, чтобы оставаться рядом с ним вопреки своим странным мировоззрениям…?              Все эти вопросы, весь этот хаос из мыслей и размышлений о совместном будущем, несмотря на закономерную тяжесть и сложность…              — Спешу вас оповестить, — спокойным тоном произносит Скарамучча, не сводя уверенного, почти настойчивого взгляда с лица Каэдэхары Кадзуми, — вам не придётся ждать от меня ответов. Я и сейчас могу сказать обо всех своих решениях.              …все эти вопросы Скарой уже давно были пройдены и сотню раз обдуманы.              — Я взрослый человек и прекрасно отдаю отчёт своим действиям.              Все эти вопросы ни капли не страшили его, не вызывали беспокойства или сомнений, ведь…              — Я люблю вашего сына и сделаю всё, чтобы он оставался счастливым.              Это откровение было истинной правдой. Без колебаний и лишних мыслей Скара озвучил его, не боясь показаться сентиментальным или излишне эмоциональным в глазах окружающих: произнесённый им ответ являлся для него подобием тверди, на которой он уверенно стоял. Никаких импульсов или поспешных решений, никакого безрассудства и душевных порывов — только решительность и осознанное принятие собственных чувств.              Именно так Скара желал доказать Кадзухе серьёзность своих намерений, и прямо сейчас, сидя рядом с ним и ощущая на себе его распахнутый в изумлении взгляд…              — Скара…              …он чувствовал, как его руку сжимает чужая тёплая ладонь, позволяя сквозь прикосновение ощутить грохот влюблённого сердца.              Если бы только Кадзуха мог, он бы прямо сейчас, потянувшись к Скарамучче, заключил бы его в объятия и нежно поцеловал — в ответ на признание, которое, казалось, так сильно поразило его.              — Спасибо, Скарамучча. Я услышала именно то, что хотела больше всего. И пожалуйста…              И следом за мягким вздохом отца Кадзухи и тёплой улыбки его матери Скара понимает, что сделал, возможно, далеко не первый, но очень важный шаг в своей жизни…              — …берегите друг друга.              

________

      Ритмичное постукивание металлических колёс, спешащих вдоль бесконечных рельс, в одно короткое, почти неуловимое мгновение сталкивает сознание Скарамуччи с очередным приступом сладкой дремоты.       — Чёрт…              Прикоснувшись головой к дребезжащему стеклу широкого окна, профессор неохотно приоткрывает веки, направляя сонный взгляд прямиком к мелькающим за толщей мутного глянца пейзажам. Они уже давно сменились с зимних лесов на бурые, бесконечные поля, утопающие в серебряном тумане. Раннее утро поздней осени, как и подобает, не баловало тёплой погодой и яркостью опавших листьев. Совсем скоро начнётся настоящая зима, которая постепенно, но очень верно подготавливала землю к холодным и суровым заморозкам.              Думая о погоде и приближении первого месяца зимы, Скарамучча невольно касался воспоминаний о будущем празднике Рождества. Обычно он отмечал его в полном одиночестве, не соглашаясь на уговоры матери провести праздник вместе с ней и Яэ Мико.              Так же Скарамучча без долгих мыслей выбрасывал дурацкие письменные приглашения литературных клубов с их светскими, душными корпоративами, на которые соглашались разве что совсем уже отчаявшиеся неудачники и брошенки.              Ни к тем, ни к другим Скарамучча не имел никакого отношения. Он проводил Рождество в законном одиночестве, без фанфар и подарков, и… оттого, временами, чувствовал неподъёмную тоску.              Однако теперь, сидя в вагоне спешащего поезда, что вёз профессора домой, и слыша размеренный стук колёс, иногда перебиваемый тихим, едва уловимым сопением молодого альфы, спящего на его плече…              …теперь Скарамучче хотелось думать и верить, что предстоящее Рождество, а также Новый Год, свой день рождения и далее по списку…              …ему больше никогда не придётся проводить в глухом, тоскливом одиночестве.       

«Я люблю тебя…»

             Ему больше не придётся прятаться от себя и ныкать собственные чувства по углам. Ему не придётся задаваться извечными вопросами о несправедливости мира и жестокости обстоятельств, ведь…              Прямо сейчас, удерживая в своих объятиях, он созерцал доказательство обратного…       

«Кадзуха…»

             Признание в фальшивости собственных суждений.       

«Каэдэхара Кадзуха…»

             Это был ещё один шаг. Ещё одна маленькая ступень, перейдя которую Скарамучча не просто впустит другого человека в свой дом и свой быт.              Скара позволит ему стать частью своей жизни…              Частью истории о противоречиях внутри человека, озлобленного на весь мир… из-за надуманных иллюзий.       

Пять лет спустя

             — Как такое в принципе возможно…?              Позволив тяжёлому вздоху сорваться с губ, Скарамучча устало прикрывает глаза и, сложив руки на груди, даёт себе секунду-другую, чтобы немного успокоиться и осознать произошедшее.              — Вероятность подобного очень мала, но всё же она есть. Может, лучше спросишь у своей мамы?              Стоящий рядом Тигнари, пытающийся разобраться в документах, что он удерживал перед собой, в одно мгновение вдруг замирает, поднимая взгляд вперёд — к небольшой детской комнате, в которой на время оставленные малыши игрались с кубиками под присмотром сотрудников клиники…              — А может, у мужа своего узнаешь…? — поправляя на переносице очки, уточняет Тигнари, взглядом касаясь молодого мужчины, пытающегося одеть ботиночки на малыша, сидящего на его коленях.       — Нет, это вряд ли, — снова вздыхает Скара, смотря за тем, как Кадзуха, закончив с обувью для ребёнка, поднимает мальчика на руки и, попрощавшись с воспитателем, направляется прямо к Скарамучче.       — Его мать мне всю родословную Каэдэхар пересказала, там точно ничего нет… — едва закатив глаза, отзывается бывший профессор литературы, смотря на радостно улыбающегося Кадзуху, которого маленький мальчик, сидящий на руках, дёргал за волосы.              — Кайоши… — хмурится Скарамучча, делая пару шагов навстречу своему супругу и сынишке, который, едва завидев второго папу, куда-то резко прячет ручки. — Сколько раз я говорил тебе, что нельзя дёргать отца за волосы?       — Ну… — поджав губки, виновато протягивает мальчик, ещё сильнее прижимаясь к Кадзухе. — Папа сказал, что можно…       — Правда? — подняв чуть нахмурившийся взгляд к Каэдэхаре, вопрошает Скара. — Он так сказал?       — Не будь таким вредным, милый, — улыбается Кадзуха, поглаживая маленького Кайоши по спине. — К тому же он очень устал за сегодня, пока нас ждал, — вздыхает Каэдэхара, ласково целуя мальчика в макушку.       — Сейчас уже поедем домой, мы закончили, — кивая стоящему рядом Тигнари, Скарамучча забирает у него планшет с документами и…       — Есть новости…? — едва заметно напрягаясь, вдруг интересуется Кадзуха, заставляя Скару неоднозначно переглянуться со своим лечащим врачом.              Конечно же, у них были «некоторые» новости, но…              — Папа, папа… — раздаётся вдруг со стороны Кайоши, который, повернувшись к Скарамучче, начал тянуть к нему свои маленькие ладошки, — папа сказал, что мы пойдём за мороженным сегодня… Можно?              В обычное время Скара бы ещё сотню раз подумал, стоит ли Кайоши снова разрешать есть сладкое, но сегодня…              — Ладно, сегодня можно, — соглашается он, коротко улыбнувшись сыну, радостно засиявшему на одобрение отца. В отличие от Кадзухи, Скара был очень осторожным и строгим родителем, и многих вещей своему ребёнку он не позволял.              — Значит, у нас есть повод…? — улыбается Кадзуха, все же пытаясь выяснить, хорошие ли новости ждут его сегодня или…       — Даже два, — загадочно улыбается Скарамучча в ответ, в тот же миг замечая лёгкую растерянность в лице своего супруга:       — В смысле…? — недоумённо протягивает он, обращая взгляд то на Скару, то на Тигнари…              — У нас будет двойня, Кадзуха.              Не выдерживая, наконец признается Скарамучча, различая, как во взгляде напротив… рождается подобие искреннего изумления.              — Близнецы…?              Ещё двое маленьких Каэдэхар в их большом доме, полном уюта и гармонии.              — Двойняшки.              Ещё двое маленьких звёздочек, загоревшихся на тёмном небосводе…              — Папа…?       — Да, солнышко…?              Ещё две причины двигаться дальше — шаг за шагом, ступень за ступенью…              — Мы всё равно пойдём кушать мороженное, да…?              Ещё две причины быть и оставаться… по-настоящему счастливыми.              

Конец