Особняк несчастий

      Элизабет открыла глаза.       Ей снились дурные сны, что изматывали тело и дух, оставляя после себя горькое послевкусие. Несколько раз за ночь она просыпалась в поту: сердце гулко билось в груди, пока ужас сковал с головы до ног. И появлялось муторное чувство, будто вскоре должно было что-то произойти.       В тех кошмарах девушка теряла все. Но хуже всего было видение о том, как она открывала дверь, ведущую в Зеленую комнату. Стоило двери только открыться, как глаза ослеплял поток света.       Что таилось внутри комнаты?       Элизабет так и не смогла узнать, как бы отчаянно не желала этого. Но все то, что виделось ей, было простым ночным наваждением. Возможно, хозяин особняка решил испытать их стойкость и силу духа.       Все же им удалось одолеть два бедствия.       Лестница на второй этаж была почти достроена. Друзья сами видели это, когда после прощания с котом, шли через холл. Дитрих даже позволил себе улыбнуться краешком губ. В этом невинном жесте было нечто такое, что внушало надежду на хороший исход.       Между ними все еще были недомолвки и обиды, только, после победы над втором бедствием, все позабылось. Они вместе пережили слишком многое, чтоб позволять чувствам править собой.       Элизабет прикрыла глаза.       И поняла, что чего-то не хватает.       Она не слышала мерного дыхания Дитриха, не ощущала его присутствия. В комнате не было никого, за исключением ее. Горничная тут же вскочила на ноги, наспех собирая волосы в хвост, и принялась искать друга.       Комната за комнатой.       Никого.       Элизабет его звала так громко, что под конец сорвала голос.       Дитриха в особняке не было.       Неужели он сумел выбраться?       Неужели он бросил ее в этом проклятом месте?       Девушка беспомощно опустилась на колени. Перед глазами плясали язычки пламени. С запозданием она осознала, что сидела прямо перед камином. И так близко, что кожей ощущала жар.       Что-то прикоснулось к ее левому боку. Тот самый кот льнул к ней, в надежде заполучить ласку. Элизабет рассеянно погладила его за ухом, пока пыталась справиться с чувствами, что бушевали внутри.       — Ты одна-одна-одна, — звонко пропел кто-то. — И это навсегда!       Мальчишка весело раскачивался в стороны, размахивая руками. Похоже, что замешательство горничной приводило его в полный восторг. Но худшее было то, что песня, сочиненная наспех, заставила ее задрожать от страха.       — Хочешь — смейся, хочешь — плачь, — нараспев продолжил он. — но сначала ты согрейся, ждет тебя палач.       И провел рукой по шее так, будто подтверждая свои слова.       Дурнота подкатила к горлу.       — Ты одна-одна-одна, ведь решил так сатана!       Вокруг нее заплясали тени.       Элизабет закрыла глаза. В ушах набатом стучала песня и детский хохот. Посчитала до десяти, а потом сделала пару глубоких вдохов.       Мир больше не рушился.       Она вновь оказалась в той комнате, где друзья решили заночевать. Исчезла гостиная вместе с незваными гостями. Никто больше не пел.       Это все было очередным кошмаром.       Ей резко захотелось пить, потому пришлось вставать с теплого места и идти на кухню. Однако, стоило только протянуть руку к дверной ручки, как рядом раздался напряженный голос:       — Ты куда собралась?       Дитрих выглядел уставшим.       — За водой.       — Сама знаешь, что ночью мы не можем бродить по особняку, — хмурая складка залегла меж его бровей. — Решила умереть? Что с тобой?       — Я… — ей хотелось рассказать обо всем, что тревожило, но вместо этого не получилось выдавить из себя ни слова.       Друг терпеливо ждет, пока она разберется с собой, но пауза затягивается.       — Я не знаю, — признается горничная. — Наверное, переутомилась. Не обращай внимания. Я всегда плохо себя чувствую после кошмаров.       — Нам нужно набираться сил. Во-первых, нас ждет третье бедствие. Во-вторых, мне кажется, что на втором этаже придется туго.       А потом, увидев то, как поникли плечи подруги, чуть смущенно добавил:       — В тот раз ты была права. Иногда нужно проявить милосердие. Если бы ты меня не остановила, то я бы натворил глупостей. Спасибо за это.       Пузырь напряжения, повисший между ними после недавней победы, лопнул. Девушка благодарно улыбнулась, тем самым вызвав ответную ласковую улыбку.       — Ты привык решать проблемы таким способом.       — Я устал от меча, — вдруг признался он. — Я устал от вечных битв и опасностей на каждом шагу. Мне хочется жить в спокойствии, заниматься любимым дело. Но проблема в том, что я не знаю ничего кроме меча и креста. Возможно, из меня выйдет неплохой фермер.       — Не представляю тебя с лопатой в руках, — серьезно сказала горничная. — Только в одном ты прав. Я тоже устала. От проклятого особняка, гадких записок и мерзких хозяев. Каким людям я служу?       — После того как выберемся… — неуверенно начал мужчина. — Каждый из нас сможет заняться тем, чем хочет.       — Иногда мне кажется, что особняк не отпустит меня, что я — это неотъемлемая его часть.       — Мы выберемся, — будто дал клятву Дитрих. — Я тебе это обещаю. Лучше подумай, чем бы ты хотела заняться.       — Ну, у меня неплохо получается убираться.

***

      Утром они обнаруживают новую дверь.       Дерево некогда было выкрашено в белый цвет, но с течением времени появилось множество сколов. Ручка, что была покрыта ржавым налетом, царапала руки.        Друзья взволнованно переглянулись между собой, словно решая как правильно поступить. И пришли к молчаливому согласию: Дитрих достал из ножен меч, а Элизабет зажгла свечи в канделябре. Особняк научил их готовиться к самому худшему.        Дверные петли жалобно заскрипели.       Первым неизвестность встретил мужчина.       В комнате, к его удивлению, было светло. Сквозь грязные окна пробивались косые лучи солнца. Это позволяло хорошо осмотреть помещение, которое, вероятнее всего, было мастерской. На полу были разбросаны рулоны с тканью различного качества; по углам были расставлены манекены, наряженные в рваные платья и потертые мужские костюмы; чуть поодаль виднелся большой стол, где были разложены швейные принадлежности.       — Ты была здесь раньше?       — Если бы и была, то давно бы уже убралась, — покачала головой горничная, проводя по столешнице. На ее пальце тотчас появился грязный след. — Какая гадость!       — Значит, это помещение давно не использовалось, — задумчиво протянул друг. — Странно…       Девушка увидела, что он заглядывает в небольшую коробку, где хранились пуговицы и железные заклепки. Его внимание привлекла серебряная пуговка, искусно сделанная в форме розы.        — Серебро перестало использоваться для пуговиц очень давно. Оно все было передано церкви.        — Как давно?       — Не могу сказать, но настоятель рассказывал, что это было во время похода в Западные рощи, то есть больше ста лет назад.       — Очень интересно… — протянула она разглядывая затейливую вещицу, пока та не выскользнула из ее рук. — Проклятье!       Пуговица покатилась куда-то под стол. Элизабет пришлось лезть за ней, поднимая за собой клубы пыли и тревожа пауков, которые мирно пряли свою паутину. Как назло, серебро оказалось в самом дальном углу.        — Нашла! — торжественно объявила горничная, но тут почувствовала как голова задела что-то.        Оказалось, что под столешницей была спрятана небольшая книга, из которой торчала записка.       — Сборник сказок, — констатировал Дитрих. — Обычные сказки для детей, а вот записка… Похоже, что мы нашли подсказку.       Ей заказали платья у мадам Делани! Говорят, что ее услугами пользуется королевская семья. И куда этой замарашке такое платье? Да еще из лучших тканей, которые лично отбирал отец. А кружева на рукавах… Только у нее и принцессы будут такие.       Несносная девчонка даже не понимает, какое сокровище ей достанется! Матушка сказала мне не беспокоиться, ведь на мой дебют они подготовят куда лучше наряд, но все равно. Почему должна носить такую красоту, пока я хожу в чем попало?       А еще я слышала, что из семейной сокровищницы достанут знаменитое сапфировое ожерелье. И достанется оно ей, как старшей дочери, а не мне. Каков вздор!       Бесит-бесит-бесит!       Еще и Элиас ходит довольный, ведь уговорил отца на то, что первым станцует с ней. Не понимаю я его: то ненавидит девчонку так сильно, что пытается отравить, то как дурак лыбится, когда разрешают потанцевать.        И как ей только это удается?       Но есть у меня пара идей, как проучить дорогую сестрицу…        — Эту девочку вообще-то кто-то любил в этой семье? — с отчаянием спросил Дитрих. — Больной братец-садист, завистливая сестра, сумасшедший отец.       — Кто-то должен был, — тихо сказала Элизабет. — Иначе как бы она выжила? И кем бы стала?       — Не удивлюсь, если в следующих записках случится что-то плохое.       Пока друзья говорили между собой, то не заметили, что манекены поменялись местами. И когда мужчина начал их разглядывать, то начал заподазривать что-то неладное.        — Какие лохмотья, — сказал он, приблизившись к женскому манекену.        На нем висели обрывки платья.        — Жалкое зрелище.       Стоило только ему это произнести, как по всей комнате раздался противный скрип. Пять манекенов оживали на глазах. Элизабет испуганно попятилась назад, ко входу, ожидая того, что они нападут на них.        — Нужно бежать!       Однако, нападения не последовало. Пятерка чудовищ пробежала мимо друзей.        И разбрелась по всему особняку.

***

      В холле они нашли двоих.       Один из них, с причудливой прической, был наряжен в тяжелое синее платье из бархата. Некогда, в прошлом столетии, когда существовала мода на подобные одеяния, оно было призвано демонстрировать достаток семьи. Однако, время было беспощадно, превратив былую красоту в ничто — дорогая ткань напоминала лохмотья.        Второй манекен был меньшего роста. Можно было предположить, что это была юная девушка. На это указывали  простой крой и светлые оттенки платья. Волна волос, которая раньше была предметом гордости, была похожа на пожухлую пшеницу.       Элизабет еще бы долго рассматривала их, если бы не услышала следующее:       — Почему она? Почему эта девчонка всегда получает все самое лучшее?       — Эстель, успокойся!       — Я не буду молчать! Мне надоело, что дорогая сестрица строит из себя невесть что, бедную овечку, а потом получает такие подарки.       — Она не должна позорить нашу семью. Потому граф так печется о ней.       — Мне все равно. Я сделаю все, чтоб ее дебют не удался.       Меж складок платья мелькнули ржавые ножницы.       — Я не стану помогать тебе, но и не стану препятствовать. А теперь давай поприветствуем незваных гостей.        Дитрих был уже готов: меч в его руках описал широкую дугу перед тем, как снести половину манекена. Однако, монстр все равно оставался на ногах и продолжал наступать, будто ему было все нипочем.        Тогда мужчина принялся наносить короткие рубящие удары, попутно уклоняясь от второго чудовища. Этот противник был куда опаснее, чем первый, так как имел при себе оружие. Дитрих только с третьего раза сумел выбить их из рук.       Ножницы отлетели к ногам Элизабет.        — Меч их не берет! — выкрикнул друг, продолжая теснить манекенов. — На них уже живого места нет, а они все продолжают нападать.       И тогда ему в голову пришло гениальное решение. Он выхватил из рук горничной канделябр. Монстры злобно зашипели, завидев огонь, но это не спасло их от погибели.        Пламя быстро охватило их платья.       И пока они догорали, Элизабет почувствовала дурноту. То ли виной тому был запах гари, то ли недавний разговор манекенов. Сколько еще чудовищ жило под крышей этого особняка?

***

      Третий  манекен, одетый в мужской костюм, искал что-то в детской комнате. Он поочередно открывал шкафы и комоды; проверял ниши за плотными шторами; даже  заглянул под кровать.       — Куда же ты спряталась, сестричка? — с раздражением спрашивало чудовище. — Я все равно найду тебя.        И принялся рвать на куски одеяла и доставать перья из подушек. Но и там ничего не было. Тогда, зарычав от досады, он полез в сундук, где хранились игрушки.       — Выходи, сестра! Иначе я оторву всем твоим куклам головы. Я все равно тебя найду. Тебе не скрыться от меня, слышишь?       Ответа не последовало. Монстр начал ломать кукол. Все это время за ним наблюдали Дитрих и Элизабет. Первый едва задержался от того, чтобы не кинуться сразу в бой. Девушка же все больше и больше погружалась в тягостные раздумья о судьбе жителей особняка.       — Хочешь поиграть, сестрица?        Чудовище медленно развернулось к друзьям. Громко заскрипели шарниры. Оно будто бы заметило их, потому как резко бросилось в сторону горничной. Та растерянно отшатнулась, но не успела увернуться от удара.        — Элизабет!       Страшно заболела голова. Мутить начало сильнее. Она с запозданием поняла, что по виску течет что-то горячее. И только потом увидела тяжелую статуэтку, перепачканную чем-то бурым, в  руках манекена.        Вспыхнуло пламя.        Кончину монстра девушка не видела, так как перед глазами медленно растекалась темнота. И очень хотелось спать.       — Не закрывай глаза!       Как можно было сопротивляться такому сильному желанию? Горничная ведь так устала…        Благодатное небытие было так близко.       Пока Дитрих не плеснул воды ей в лицо.

***

      Им нужно было найти безопасное место, чтоб собраться заново с  силами и добить чудовищ особняка. У них не было права на ошибку, так как оставалось совсем немного до прохождения на второй этаж. Элизабет, невзирая на полученную травму, настояла на продолжении схватки с последним бедствием.       Дитрих же не хотел подвергать ее очередной опасности, поэтому решил довести подругу до кухни, где можно было укрыться, а потом только разбираться с манекенами. Она вяло запротестовала, за что получила укоризненный взгляд в ответ.       — Я буду отвлекаться на тебя, — уговаривал ее друг. — И не смогу сконцентрироваться на монстрах.       — Ты помнишь, что было в комнате с паучихой?        Это был хороший пример. Им бы следовало работать в команде. Того требовал сам хозяин особняка.       — Эл… — замялся было Дитрих. — Элизабет, послушай, так будет правильней.        Ей бы и дальше выражать свое несогласие с планом, но тут в поле зрения появился тот самый мальчишка. Он проказливо улыбался, словно наслаждаясь происходящим действом.        — Чего ты хочешь? — прошептала девушка.       Мальчик сделал вид, что задумался над чем-то, а после показал в сторону гостиной. Элизабет вопросительно посмотрела на него, за что удостоилась презрительного фырканья.        — Нам туда?        — С кем ты говоришь?       Похоже, что Дитрих никого не видел.        Тогда незнакомец скорчил важное лицо, изображая кого-то высокого статуса.        — Проверь гостиную.       Настал черед мужчины удивляться. Девушка же постепенно понимала, что хочет донести до нее мальчишка: в гостиной прятался один из манекенов. И, скорее всего, это был сам граф, ведь перед этим они повстречали его жену и детей.        Догадки оказались верны.       Дитрих самолично сжег проклятое чудовище, которое громко рассуждало о том, кому выгоднее отдать свою старшую дочь.

***

      Оставался последний манекен.        И находился он в комнате, откуда все началось. Женский силуэт, облаченный в нечто, что раньше было пурпурным платьем, стоял около стола со швейными принадлежностями. И беззвучно давился слезами.       Было в тех рыданиях что-то человеческое, отличающее этого монстра от других. К нему можно было проникнуться сочувствием, ведь  сразу стало ясно кто предстал перед ними.       Это была старшая дочь графа, которая должна была дебютировать в высшем обществе. Именно для нее отец не пожалел средств, вкладывая их в возможный перспективный брак. Только все пошло не так: роскошное платье было искромсано  тупыми ножницами.       — Я не смогу поехать на бал… — плакал манекен. — Граф за это меня убьет.        Дитрих держал наготове свечу. По опыту, чудовище должно было вот-вот слететь с катушек и напасть на друзей. Было лучше перехватить инициативу, чем подставляться под удар, как сделала Элизабет. Последняя, к слову, все же отстояла право одолеть третье бедствие.       — Они все меня ненавидят…       Стенания становились все сильнее.       — За что они меня ненавидят?       Вопрос повис воздухе.       Мужчина решил, что наступила пора расправиться с последним монстром. Приблизился было к манекену, готовясь поджечь подол платья, как он резко обернулся.        — Пламя не властно надо мной.       В подтверждение этих слов, свеча тут же погасла.       — Вам не одолеть меня, пока я этого не захочу. Я отдам вам  свое желание, если вы поможете мне. Исправьте ошибки.        Манекен потянулась к застежкам платья, которые находились на спине. Оно волной пало к ее ногам, поднимая столп пыли с поля.       — У тебя будет время до рассвета, — сказало чудовище, обращаясь к Дитриху. — Все необходимое ты найдешь в этой комнате.       Стрелки часов приближались к отметке «девять».

***

      Элизабет молча наблюдала за тем, как друг пытается сделать ровный стежок. Удивительно, но он с первого раза вдел нитку в иголку, объясняя это тем, что часто в походах латал свою одежду. Только одно было дело чинить рубахи и портки, а совершенно другое — бальное платье.       — У тебя все получится, — пыталась приободрить его девушка. — Времени у тебя предостаточно.       — Лучше бы я сразился с десятком монстром, — поморщил лоб мужчина. — Я как представлю, что придется пришивать все те жемчужинки…       В резном сундуке было около пяти дюжин жемчуга, которым должен был быть расшит корсет. Это был финальный штрих в украшении парадного одеяния, перед этим предстояла нелегкая работа по восстановлению платья.       Пока Дитрих боролся со стежками, Элизабет успела обработать ссадину на виске. Голова все еще болела после столкновения с манекеном. Время от времени клонило в сон, однако внутреннее чутье подсказывало ей, что нельзя было спать. Потому пришлось заняться привычным делом — уборкой.       — Ты серьезно решила здесь все убрать?       — Не сидеть же в грязи всю ночь, — пожала плечами подруга. — Здесь даже дышать тяжело! Разве тебе нравится дышать пылью?       — Я бывал в местах и похуже.       Горничная замолчала, обдумывая все то, что знала о своем друге. И до конца не могла понять, что за человек жил с ней. Его образ вырисовался в общих чертах: несчастный мальчишка, брошенный семьей, но обретший веру, которая стала путеводной звездой. Элизабет попыталась представить себе каким был Дитрих до северных земель.        Его пронзительно синие глаза лучились светом и надеждой. И в них было тайное знание, доступное тем, кто словом мог излечивать сердца.       Куда же пропал тот человек?       Вместо него остался мрачный мужчина, закаленный в крови товарищей и врагов. Тот, кто лишился самого главного, что имел некогда в жизни. Это была великая цена за то, чтоб остаться в живых и сохранить рассудок.       — Дитрих? — робко начала Элизабет. Тот отложил в сторону иголку, решая отдохнуть от шитья. — Могу я спросить о кое-чем?       Настороженный взгляд.       Напряженные плечи.       Хмурый залом на лбу.       — Да, ты можешь спросить, но я не обещаю, что отвечу.       — Почему ты перестал верить? — решилась она. — Дело ведь не только в северных землях.       Повисла тягучая тишина.       Похоже, что некоторые вопросы могут остаться без ответов.       Или же просто нуждалось в подходящих словах.       — Они говорили нам, что он любит всех одинаково, но почему-то кому-то суждено умереть в младенчестве, а кому-то в девяносто лет. Кто-то купается в роскоши, пока другие оставляют ребенка в лесу, ведь им не прокормить лишний рот. И в том нет никакой высшей справедливости.       — Возможно, что после смерти наступает она. Ты не думал об этом?       — Мне чужда мысль о том, что все это… Наши действия и слова — это лишь проверка для того, чтоб определить достойны мы или нет.        — В этом и суть. Живи праведно —  потом получишь по заслугам.        — Будет ли потом? — с горечью спросил Дитрих. — В час железа и крови он оставил нас во тьме. Потому верить теперь мне сложно, но и не верить страшно.        И тогда Элизабет поняла, кто именно стал ей другом.       Это был простой человек.

***

      — Я не могу дальше шить, — спустя несколько часов заявил мужчина. — Я не могу понять, как именно должно выглядеть платье. Где все манекены, когда они так нужны?       И со злостью откинул от себя катушки с нитками. Те покатились по полу прямо к ногам горничной, которая принялась собирать их, пока нити окончательно не спутались.        — Я в шаге от того, чтоб позвать манекен, — продолжал злиться он, устало потирая переносицу. — В каких местах надо собирать складки? Как должен сесть корсет?       Этой работой должен заниматься портной, а не рыцарь. На кон было поставлено слишком многое, потому задание должно было быть выполнено идеально. На крайний случай, меч был всегда наготове.       — Я могу помочь, — вдруг сказала Элизабет. — У меня похожая фигура. И не нужен никакой манекен.       — Это было бы просто прекрасно.       Что за черт дернул его за язык согласиться? Если бы он только знал, что последует за невинным предложением помочь.       Элизабет сняла с себя белоснежный передник, который повесила на спинку стула. Нерешительно принялась расстегивать застежки платья на спине, но не смогла дотянуться до всех. Дитрих решил прийти на помощь: одна за другой поддавались маленькие пуговицы.        Вскоре одежда сползла с ее худых плеч, предоставляя его взору острые лопатки и россыпь родинок на спине. Ему вдруг захотелось провести между точками линиями; прикоснуться к нежной девичьей коже; обвести пальцами выпирающие позвонки.       — Можешь отвернуться, пока я снимаю свое платье? — робко попросила горничная, прикрываясь руками. — И я смогу сразу примерить другое.       Похоже, что она почувствовала его пристальный взгляд. Потому что ее щеки и шея окрасились в алый цвет. Дитрих пристыжено отвернулся, пытаясь взять себя в руки. Ему и раньше доводилось видеть обнаженных женщин, но почему в этот раз так гулко стучит сердце? Все свои потребности он давно изжил. Зов плоти больше не имел никакой власти.       — Я готова.       Пурпурный цвет был ей к лицу. И хорошо контрастировал с темно-рыжими волосами. Дитрих осторожно приблизился к ней, словно прощупывая собственные ощущения. Жгут из страха и голода скручивался в животе.       — Я начну с корсета.       Булавки в руках дрожали, когда он оставлял их в нужных местах ткани. Все это время девушка не проронила ни слова. Ее плечи заметно вздрагивали. Странное оцепенение не покидало его до тех пор, пока работа с верхней частью платья не подошла к концу. Оставалась последняя булавка со стороны задней застежки.        И тогда произошло то, чего мужчина меньше всего ожидал: девичья ладонь легла на руку, направляя ее в сторону груди. А потом настойчиво прижала к податливой мягкой плоти.       — Чувствуешь? — серьезно спросила она. — Так бьется мое сердце.        Вторую руку Элизабет медленно вела к своей шее, заставляя друга нащупать бьющуюся жилку на ней. Дитрих, словно потерял контроль над своим телом, потому как не мог противиться ее действиям.        — Ты ведь чувствуешь… — горничная прижалась щекой к его руке. — Это похоже на жажду или голод.       Хотелось поскорее прекратить эту дикую пытку и сбросить с себя наваждение. Потому что ситуация грозила перерасти в нечто большее, нежели невинные заигрывания. Он едва сдерживался от того, чтоб не развернуть подругу к себе лицом и…       Элизабет будто услышала чужие мысли: резко повернулась к нему, не отпуская при этом рук. Ее глаза опасно потемнели — в них плескалось желание и сила. Волосы растеклись багрянцем по бледным плечам.        Ведьма.       Она превратилась в самую настоящую ведьму: не отрывала тяжелого взгляда от его губ; двигалась медленно, словно хищник на охоте; играла на чувствах.       — Глупый-глупый Дитрих, — девушка вплотную подошла к нему. — Ты думаешь, что потерял ее.       Мужчина ощутил влажное горячее дыхание на своей шее. Чужой язык коснулся бьющейся жилки. Это заставило вздрогнуть его всем телом. Естество горело в диком желании обладать.       — Но ты забыл самое главное, — лихорадочно шептала Элизабет. — Ее нельзя потерять.       Девичья ладонь очутилась на его груди.        — Она всегда была здесь.       Тонкие пальцы обводили разгоряченную кожу.        — Просто прими себя.       Ее губы мягко касались его лица: сначала легкий поцелуй в одну и другую щеку, потом быстрое, будто бабочка, прикосновение к кончику носа. Свободной рукой она прикрыла другу глаза, чтоб одарить их своим поцелуем . В завершении своего пути, девушка прижалась губами к чужому лбу.        Так целовали покойников, провожая в последнюю дорогу.        — Коль оступаешься с тропы, все равно ищи свет.        Эти слова, сказанные когда-то наставником, отрезвили Дитриха, который тут же принялся сопротивляться. Тогда Элизабет увлекла его в глубокий поцелуй, при этом перемещая руку с груди на живот.        — Прекрати.       Ладонь скользнула за ремень штанов, но он резко перехватил ее запястье.       — Прекрати, иначе я за себя не ручаюсь. Чем бы ты не была, бесплотным духом или чудовищем, оставь Элизабет.        — Каков глупец! — расхохоталась подруга. — Ты еще пожалеешь.       Хохот медленно перетекал в плач.       Все краски сошли с ее лица, когда ушло наваждение. Было видно, что она сгорала от стыда и вины. Дитрих понимал, что нужно было поддержать подругу, да только сам никак не мог успокоиться. В местах, где касалась Элизабет, горела кожа.       Вероятно, стоило заняться пришиваем жемчуга. Это должно было хоть как-то успокоить.       Платье было готово.       Таинственно мерцала россыпь жемчуга на лифе; прорехи были зашиты так аккуратно, что не сразу поймешь, что на том месте была дыра; пышные рукава заканчивались белым кружевом, которое около двух часов пришивал мужчина.        Словно ощутив, что работа сделана, в комнату вернулся манекен. Дитрих внимательно наблюдал за тем, как он разглядывает новое одеяние, дотошно изучая каждый стежок.       — Хорошая работа, — наконец изрекло чудовище. — Просто прекрасно!       И, переодевшись в платье, принялось кружиться по комнате. Элизабет с запозданием поняла, что манекен пытается вспомнить свой дебютный танец. Но без партнера получалось плохо, потому пришлось подтолкнуть друга к нему.       Было видно, что танцы давались Дитриху с трудом, однако, к его чести, он все же держался достойно. Чудовище счастливо смеялось, бросая фразы о том, что это лучшее, что было за последние несколько дней.       — Спасибо! Я неоплатном долгу перед вами!       И протянул кружевную перчатку мужчине. После этого манекен начал постепенно растворяться в золотой дымке.       — Закончилось.       Раздался страшный грохот.        Вы одолели третье бедствие!       Добро пожаловать на второй этаж!       Лестница была восстановлена. Оставалось только сделать шаг навстречу неизвестности. Дитрих повернулся было к подруге, чтоб поздравить ее с успешным прохождением первого этажа, но осекся на полуслове.        Элизабет выглядела плохо: лицо враз побелело, а на щеках проступил лихорадочный румянец. Губы пересохли и покрылись тонкой корочкой. Мужчине даже почудилось, что радужка ее глаз начала отливать багрянцем.       — Они идут.