Turning Page

Темнота. Непроглядная, всепоглощающая. Тьма во все стороны. Тяжелый, давящий воздух. И ощущение бесконечного пространства вокруг. Никаких звуков, запахов, никаких физических ощущений. Его окружала полная пустота, в которой время остановилось. Ему не было ни жарко, ни холодно; ни твердо, ни мягко; ни мерзко, ни приятно. Он вообще не чувствовал своего тела. Он мог двигаться, но не осознавал своего положения в пространстве, не понимал, в какую сторону направляется — вверх ли, вниз, прямо или вбок. Он просто парил посреди странной комнаты без потолка, стен и пола, как одинокая молекула в бесконечном космосе. Слился с пустотой вокруг, стал ее частью. Так ощущалась смерть. Его не существовало, не было. Во всяком случае, не было его физической оболочки. Но что-то от него все-таки осталось — кусочек, который помнил свое имя. Ньют. Меня зовут Ньют. И, зацепившись за свое имя, как за якорь, кусочек вспомнил все остальное — от металлической коробки замшелого лабиринта до собственной смерти. Вспомнил сестру, мать. Отца. Все, что было ему доступно. Кусочек помнил, что судьба была к нему неблагосклонна. А теперь его ждала вечная пытка одиночеством в полной темноте, где из звуков — только внутренний голос, напоминающий о жизни, которая у него когда-то была. Впереди — вечность наедине с самим собой, своими мыслями и обрывками безрадостных воспоминаний. «Заберите их двоих, черт вас побери. Этот пригодится для отрицательного контроля.» Эту реплику одного из мужчин, которые стерли с лица земли его родителей и отобрали у него его любимую сестру, он помнил великолепно. «Отрицательный контроль» стоил Ньюту жизни, которую ему никто не вернет. Потому что он умер ради лекарства, которое так и не было изобретено. Во всяком случае, его не успели изобрести. Вирус мучил его при жизни, а теперь мучает после смерти. Болезнь вернула ему воспоминания. Он помнил снег… Помнил обрывки фраз. «Пожалуйста, Томми. Пожалуйста.» На этом все и закончилось — если не считать голоса женщины, которая говорила с ним перед смертью — что-то про то, что они отчаянно пытались его спасти и что он не был бесполезен. Ньюту очень хотелось верить в то, что он умер не просто так, но об этом он никогда не узнает. Все началось в мире с зелеными газонами, улыбающимися прохожими, безоблачным небом и манекенами с красивой одеждой на витринах модных магазинов. А закончилось пулей в голове. Но разве это важно теперь? Мысли крутились вокруг Ньюта невидимой воронкой, которую он никак не мог остановить. Одно воспоминание — одиночная картинка — сменялось другим, связанным или нет. Как только сознание подталкивало его к полкам — где чьей-то заботливой рукой с тяжелых фолиантов была стерта пыль — на которых покоились воспоминания о детстве, родителях и друзьях, он мысленно уносился прочь из последних сил, потому что именно они причиняли ему самую сильную боль. И все равно возвращался обратно. Потому что эти воспоминания мозаикой складывались в цельную картину — они составляли все, что у него когда-либо было, и никаких других в библиотеке своего сознания Ньют не имел. Он не хотел ничего вспоминать. Не хотел. Он хотел тишины. Хотя бы недолгой свободы от призраков прошлого. Прошла вечность, прежде чем неподконтрольный Ньюту ураган стих, и мир вокруг него, забурливший неопределенное количество времени назад, неожиданно остановился. Пустота впитала в себя его мысли и унесла их прочь, но — он был уверен — ненадолго. Он чувствовал их рядом. Знал, что они готовы ворваться в него снова. Только теперь изо всех сил он вслушивался в полную тишину пустой бездны, которая не прерывалась ни тихим биением сердца, ни звуками дыхания, потому что эти звуки перестали существовать вместе со Ньютом. И вдруг тишина прервалась. «Ньют?» Голос. Голос был не в его голове, он был здесь, в пустоте — сверху, снизу, сзади, сбоку — повсюду. Это был полушепот, и он знал — знал, кому он принадлежит. «Ньют, ты слышишь меня?» О да, подумал Ньют. Я тебя прекрасно слышу. Теперь он мечтал о тишине как никогда прежде, как никогда прежде желал окончания своих мучений. Потому что пытка этим голосом, пожалуй, одно из самых страшных наказаний, которые для него может придумать смерть. Этот голос напомнил Ньюту о том, о чем он не хотел помнить. О том, чего старательно избегал. Боль, тоска и чувство потери нахлынули на него с новой силой. Он чувствовал себя беспомощным и как никогда одиноким. Лучше бы он замолчал. Ньют хотел разрыдаться и разрыдался, если бы мог. Он был зол. Очень зол. Оставь меня! Хотя бы сейчас! Оставь меня в покое, Томми! Это снова был голос — громкий крик, полный боли и ярости. На этот раз он принадлежал другому человеку — это был голос самого Ньюта. Яркая вспышка света поглотила пустоту, и все закончилось.

***

Бип-бип-бип-бип. Ритмичный сигнал аппарата ЭКГ. Палата. Койка. Запах хлорки. — Кажется, он не очень рад тебя видеть, — едко сказал Минхо, взбудораженный тем, что Ньют, три месяца находившийся в коме, внезапно подал голос. Он протянул руку, отталкивая от койки парня, который когда-то был его другом. — Какого черта, Минхо? Томас не сделал ни шага назад. — Ты не слышал? — губы Минхо изогнулись в оскале, в глазах вспыхнул опасный огонек. Томас прекрасно знал, что он предвещает. Еще слово — и у него под глазом возникнет малиновый синяк. Или хуже. — Убирайся отсюда. Минхо толкнул его в грудь, и Томас, от неожиданности не успевший оказать сопротивление, отлетел в сторону. Ему не повезло именно в этот день оказаться в палате Ньюта одновременно с Минхо. Минхо не мог простить его за то, что он сделал. Последние две месяца стали периодом непрекращающейся вражды между ними. Минхо не хотел ничего слышать. Он считал Томаса предателем и каждый раз, когда разговор заходил о Ньюте, говорил о том, что ни за что бы не выстрелил в близкого друга, даже если бы тот отчаянно просил его об этом. Говорил, что Ньют был не в себе и не понимал, что говорит и что делает. Для него Томас стал убийцей, и поэтому он не мог его простить, какие бы аргументы тот не приводил в свою защиту. Через неделю после предательства доктор Пейдж изобрела лекарство. И если бы вместо того, чтобы выстрелить в него, Томас заставил Ньюта пойти с собой, он не провел бы три месяца в коме. А Минхо не смотрел бы на Ньюта, лежащего на койке, сквозь слезы, ежедневно навещая его в больничном крыле. Он не боялся бы того, что еще один день Ньют, жизнь которого висела на волоске, не протянет. Во всяком случае, так считал Минхо. У Томаса была другая точка зрения. Ава Пейдж передала Томасу блокнот Ньюта. Об этом кроме него и доктора никто не знал. Даже Минхо, перед которым записи в блокноте могли бы его оправдать, он не сказал о дневнике ни слова. И никто, кроме него, не видел надписи на последней странице, которая была продавлена ручкой на бумаге с такой силой, что единственное слово, на ней написанное, процарапалось на задней обложке блокнота. ПОЖАЛУЙСТА. О записке, оставленной Ньютом Томасу, он знал и видел ее своими глазами — Томас оставил ее при себе. Факт ее существования ни о чем ему не говорил. Он несмотря ни на что оставался при своем: Томас — убийца и предатель. Минхо ненавидел Томаса всем сердцем. И теперь он с кипящей внутри него яростью смотрел на своего бывшего друга — так, будто Ньют умрет, если Томас останется в его палате на секунду дольше. Движение. Рука Ньюта дернулась. Сигнал аппарата участился. — Я никуда не уйду. Он очнется с минуты на минуту, — отрезал Томас. Минхо сделал шаг в его сторону. Его взгляд угрожающе потемнел. — И не захочет первым делом увидеть тебя. Он схватил Томаса за футболку и рывком притянул к себе. — Убирайся, — он прорычал ему прямо в лицо и с силой оттолкнул его назад. Томас просто стоял на месте, не решаясь ни ответить ему, ни покинуть комнату. Уйти ему не позволяла надежда на то, что его друг вот-вот может вновь открыть глаза. Остаться — нежелание спровоцировать Минхо и обеспечить Ньюту незабываемый вид на драку двух его близких друзей. Поэтому он молча смотрел на Минхо в полной уверенности, что в его собственном взгляде сконцентрирована вся его растерянность, злость и глубокая боль. И когда Минхо сделал следующий шаг в его сторону, Томас наконец-то принял решение. Он ушел, с силой захлопнув за собой прозрачную стеклянную дверь палаты номер 3. Томас вышел в коридор больничного крыла, поначалу не понимая, куда он идет. Странная смесь эмоций накрыла его с головой. Он был в ярости. Он был расстроен. Он хотел бить кулаками стену так, чтобы костяшки пальцев разбились в мясо. Он хотел плакать, как маленький ребенок. Он хотел убежать, но больше всего — вернуться, остаться с Минхо, отбросить все конфликты в сторону и просто стоять рядом с Ньютом, когда он проснется. Вместо этого он направился в кабинет доктора Пэйдж. Он бежал в кабинет доктора Пэйдж. Врезался в коляску медсестры, сбив что-то на пол, проигнорировал ее раздраженные крики. Выходя на лестничную клетку, ударил дверью проходящего мимо охранника и был рад быстро скрыться. Пронесся вверх на офисный этаж, перепрыгивая через какое-то количество — он не пытался считать — ступенек, несколько раз споткнулся. В спешке два раза ошибся кабинетами, чем разозлил их владельцев, ему незнакомых. И наконец-то добрался до нужной комнаты — кабинета номер 410. — Доктор Пэйдж! — он выкрикнул, едва открыв дверь. В этот момент Ава Пэйдж разговаривала с какой-то сотрудницей центра. Как только Томас показался в дверях, она резко замолчала и посмотрела на него со смесью раздражения и удивления. Пейдж очень не любила внезапных гостей. Томас ответил на ее вопрос прежде, чем она успела его задать. — Доктор Пэйдж, это срочно. Ньют выходит из комы. Несколько секунд Ава Пэйдж молча смотрела на Томаса круглыми глазами, игнорируя говорящую женщину-голограмму, так, будто не верила в сказанное им — и сначала она действительно не поверила. А потом быстро поднялась из кресла и вместе с Томасом отправилась в палату номер 3.

***

Доктор опередила Томаса и первой зашла в палату. Томас, бежавший за ней, остановился за дверью. Он увидел две вещи. Во-первых, Минхо смотрел на него с предупреждением. Это была угроза. Не приближайся. Во-вторых, Ньют очнулся. И Ньют его увидел. Томас принял второе решение и вновь захлопнул за собой дверь.