Turning Page

Слабый холодный ветер дул Томасу в лицо. Он стоял на одном из балконов последнего, технического этажа центра - куда вход ему был воспрещен - и смотрел на океан и простирающуюся за ним равнину, облокотившись на бетонное ограждение. Солнце давно село за горизонт, и ночь вступила в полноправное владение над землей. В темноте светились только окна центра, свет в которых - за исключением второго, спального этажа - никогда не погасал. Небо заволокли невидимые облака, и оно лишилось звезд и луны. Океан бушевал и яростно бросался на склон горного плато мощными волнами. За исключением шума морской пены и голосов, доносившихся из-за стен сзади, вокруг не существовало ни единого звука. Одиночество. Безусловно, у Томаса были друзья. Бренда, Фрайпан, Соня - те, кто не отвернулся от него, кто смогли его выслушать и понять. Но ему очень не хватало Минхо. Ему не хватало Ньюта. “Мы ценим, лишь когда теряем.” Банально. Томас знал, что значит терять, лучше многих. Умел ценить. Только он до самого последнего не верил в то, что Ньюта на самом деле можно потерять. Не верил до того, как его самого оглушил тот злополучный выстрел. Кто-то запустил в его голове пластинку с этим ужасным звуком. Пластинка продолжала крутиться. Каждый день. Три месяца подряд. Томас не сомневался в том, что Ньют мертв, когда впервые заснул в гамаке “безопасного убежища” на берегу моря. Группа А и группа Б вместе прожили на острове около месяца до того, как за ними вернулись. Увидев пришедших за ними людей впервые, они приготовились к обороне в полной уверенности, что пришельцы - члены WICKED. Но люди представились сотрудниками другой организации. CURE - Cooperative Urgent Recovery Endeavor. С ними была Ава Пэйдж. Люди в форме сообщили им о том, что лекарство от Вспышки было наконец-то получено. А еще - о том, что Ньют жив. Члены CURE оставили на острове плоский переход, хорошо замаскированный с обратной стороны - чтобы все желающие могли вернуться. Томас и Минхо - которому Томас прежде соврал, что видел Ньюта мертвым во Дворце - отправились с CURE не задумываясь. Ньюта забрали сразу же - как только Томас покинул Дворец. На этом настояла доктор Пэйдж, которой, как Томас знал уже тогда, он был обязан многим - в том числе, своей собственной жизнью. Томас не поверил, когда узнал. Пистолет, которым он выстрелил в Ньюта, он выкинул сразу после как напоминание о том, за что сам не мог себя простить. Патрон, которым он выстрелил в очередного зараженного на улице Денвера из окна машины, оказался последним в обойме. Пистолет не был заряжен, когда Томас выстрелил в Ньюта. В пистолете хлопнул порох. Силы его взрыва было достаточно для того, чтобы Ньют упал оземь и потерял сознание. Его забрали в Берг. Накачали анестетиками и снотворным. На шестой день он был доставлен в уцелевший резервный корпус WICKED, шесть полных дней находился без сознания. Шесть дней доктор Пэйдж исследовала образцы крови Ньюта и сравнивала их с замороженными образцами крови его сестры. На седьмой день она закончила формулу лекарства. Утром седьмого дня доктор Пэйдж попрощалась с Ньютом. Утром седьмого дня его сердце остановилось. Утром седьмого дня его подключили к аппарату искусственного кровообращения, и утром седьмого дня его смогли спасти. Вечером седьмого дня Ньют получил лекарство. Он выжил и пошел на поправку. Три месяца Ньют провел в коме. Сегодня - очнулся. Томас отчетливо помнил наполненные злостью слова Ньюта, которые он произнес, когда они впервые нашли его во Дворце. Они навсегда отпечатались в его памяти. Теперь он полностью понимал их смысл. Ньют считал Томаса трусом и предателем за то, что он не выполнил его просьбу - не убил его. “Оставь меня! Хотя бы сейчас! Оставь меня в покое, Томми!” Смысл этих слов Томас не понимал. Что это - бред измученного болезнью и длинной реабилитацией мозга, или… …или Ньют действительно не хотел его видеть? Томас много думал о своем поступке. Он не считал себя правым, постоянно испытывал чувство вины, часто ловил себя на мысли о том, что не знает, сделал ли правильный выбор в то тяжелое мгновение. Он мог убить Ньюта - он собирался убить Ньюта, потому что сам Ньют жаждал смерти. Но, как бы то ни было, он выстрелил в своего друга. Он не знал, находился ли Ньют в сознании в тот момент, понимал ли, что делает и что говорит, и если на самом деле тогда он был не в себе - Томас вряд ли найдет в себе силы узнать, так ли это - он бы никогда, несмотря ни на что не смог себя простить. “Оставь меня!” Едва ли не каждый день Томас возвращался к дневнику Ньюта, перечитывал страницу за страницей, смотрел на кричащее о помощи, полное зверского отчаяния ПОЖАЛУЙСТА и сохраненную им - ту злополучную - записку, в которой Ньют просил его убить. Томас пытался оправдать себя на личном внутреннем суде. Воображаемые судьи без конца били молотками по воображаемым столам. Томас и его адвокат Томас проигрывали обвинителю Томасу. Он тешил себя только мыслью о том, что сам Ньют - главный судья - его оправдает. “Оставь меня в покое, Томми!” Томас вздохнул и накрыл лицо ладонями. Он потерял свою последнюю надежду. На улице пошел дождь. Океан штормило. Он не оставит Ньюта. Он пойдет и поговорит с ним. И если Ньют не захочет его видеть, так тому и быть. Томас провел украденной картой-ключом по электронной панели, ввёл короткий код-пароль и вышел на пустую лестничную клетку, аккуратно закрыв за собой тяжелую металлическую дверь. Он спускался на первый этаж в больничное крыло, и руки его тряслись.

* * *

В длинном коридоре больничного крыла было темно, и только широкая светодиодная лента, пущенная по плинтусу, освещала помещение. Вымытая несколько часов назад мраморная плитка блестела голубым, по углам горели красные датчики камер видеонаблюдения. Томас прошёл мимо десятка прозрачных стеклянных дверей, и ни за одной из них не горел свет. За исключением спящих в палатах больных и охранников на входе в медицинское крыло - на основном входе, а не на том, которым воспользовался Томас - на первом этаже центра не было ни души. За два месяца Томас выучил дорогу так, что смог бы пройти весь путь с закрытыми глазами. Металлическая дверь, далее - прямо, в главный холл, поворот направо рядом с регистрационной стойкой, прямо, направо в коридор и вперёд. Палата номер 3, которая принадлежала Ньюту, была второй по счету от широкой двойной двери, ведущей в отделение, и находилась с правой стороны. Он знал дорогу идеально. Как от главного входа, так и от запасного. Томас стоял перед дверью, ведущей в палату, и не решался взяться за ручку. На часах была поздняя ночь. Томас в глубине души надеялся - хоть и понимал, что шансы этого крайне невелики - что Ньют не спит. Он решил, что не станет его будить, если верно обратное. Он тихо закроет дверь и бесшумно вернётся в свою спальню, где вне каких-либо сомнений еще долго не сможет заснуть. Он очень волновался. Очень. За последние три месяца почти все его переживания были связаны с Ньютом. Он винил себя. Боялся, что Ньют умрет, находясь в коме - вероятность этого была немалой, потому что поначалу его жизненные показатели, по словам доктора Пейдж, не предвещали ничего хорошего. Но он выжил, и он очнулся. За три месяца Томас почти убедил себя в том, что поступил правильно - после того, как несколько десятков раз перечитал все его записи - а сегодня Ньют приказал ему идти куда подальше прежде, чем открыл глаза. Томас знал одно: он не сможет смириться с потерей еще одного близкого друга. Ньют и Минхо были его семьей. Он нажал на ручку и тихо открыл дверь. В палате было темно. Единственным источником света в комнате служила луна - единственное окно помещения не было зашторено, несмотря на то что обыкновенно ночью в больничном крыле все жалюзи на окнах опускали. По стеклу били капли дождя, вниз тянулись дорожки воды. Форточка была открыта, и прозрачный тюль развевался на ветру, который, судя по начинающемуся на море шторму, обещал усилиться. Призрачный лунный свет тонкой вуалью покрывал небольшой столик, шкаф в углу, стойку с медицинским оборудованием и кресло, стоявшее рядом с койкой. Ньют лежал на боку, спиной к Томасу. Его волосы были сильно взъерошены, через всю кровать к другому ее концу тянулись две трубки: одна - от капельницы, другая - от кислородного концентратора. О том, что Ньют был жив, говорило только мерное движение поднимающейся и опускающейся поверхности белого одеяла - сигнал аппарата ЭКГ был отключен на ночь, свет его монитора - приглушен, но регистрация сердечного ритма шла круглосуточно. Ньют лежал абсолютно неподвижно, и, очевидно, крепко спал. Томас сделал шаг в палату, но по-прежнему держался за ручку двери. Им овладела странная нерешительность. Ньют спал, и он должен был уйти, как и собирался. Но что-то не давало Томасу покинуть эту комнату. Сейчас, стоя рядом со Ньютом - очнувшимся, а значит, выжившим, Ньютом - он понимал, насколько сильно скучал по нему. Ему не хватало Ньюта. Не хватало его преувеличенной серьезности, британских ругательств, остроумных шуток и просто - его самого. Сейчас он чувствовал себя так, будто произошло что-то невозможное. Три месяца комы Ньюта тянулись медленно и казались вечностью; на третий месяц надежда все еще теплилась в сердце Томаса, но походы в палату номер 3 стали для него рутиной. Он привык к тому, что Ньют находился без сознания, привык к горькой смеси сожаления, сочувствия, тоски и чувства потери, которая разливалась внутри него всякий раз, когда он переступал порог этой комнаты. Запомнил, как прогибалось под ним сидение кресла, когда он садился на него для того, чтобы перед началом работы сказать Ньюту пару слов - сказать их в пустоту. Запомнил, каким неподвижным было лицо Ньюта с надетой на него кислородной трубкой, когда он гадал, слышит ли он его. Томас по-прежнему стоял у входа в комнату; воспоминания проносились перед его глазами, и ему казалось, что он наблюдает все пережитое со стороны. Вот он и Минхо - они стоят в палате, смотрят на Ньюта сверху вниз. Они видят его впервые: Минхо - с тех пор, как они нашли его во Дворце, Томас - с момента выстрела. На улице поют птицы - в помещении бушует шквалистый ветер, над потолком висят невидимые тучи и идет сильный ливень. Следы темных вен еще не полностью исчезли с лица Ньюта - их темно-синие змейки сползают вниз по шее; через всю щеку тянется незаживший рубец недавно зашитого шрама. Минхо еще не знает, что сделал Томас. Сердца обоих обливаются кровью при взгляде на друга, обоим страшно, потому что Ньют все еще висит на волоске от смерти. Врачи берегут его, как фарфоровую вазу: заходят в палату едва ли не каждые 15 минут, и складывается впечатление, будто они боятся лишний раз поменять ему капельницу. Томас испытывает сожаление и стыд от того, что, кажется, никогда не сможет сказать Минхо о том, что на самом деле случилось с Ньютом. Он уже далеко не в первый раз клянется себе в том, что никогда не сделает этого, и далеко не в первый раз называет себя трусом. А вот он впервые стоит в палате номер 3 один. Прошел ровно день с того момента, как Минхо узнал о выстреле; второй день напряжение между ними стремительно нарастает, второй день Томас безуспешно пытается объясниться. Нос Томаса разбит. Он уходит работать. В течение всей следующей недели он не сможет сконцентрироваться на своем проекте. Следующая картинка. За окном темно, палату освещает только лампочка над кроватью. Шрам Ньюта постепенно затягивается. Томас начинает тихо рассказывать что-то и резко замолкает. Слова улетают в никуда, и Томас продолжает диалог у себя в голове, представляя, что сказал бы Ньют. Сердце его больно колет, когда он со страхом и тоской думает о том, что Ньют, возможно, больше никогда ему не ответит. Сегодняшний день. Он заглядывает в палату - как всегда с неугасающей надеждой на то, что Ньют вернулся. Слабая волна разочарования, со временем притупившегося, накрывает его. Он разворачивается, чтобы уйти, как вдруг за его спиной раздается тихое бормотание. Томас оборачивается: Ньют шевелит губами. Он подбегает к кровати - адреналин ударяет в кровь; Томас усмиряет желание прокричать, потрясти Ньюта, разбудить его. Вместо этого он садится на корточки, хватается руками за край койки и полушепчет, едва сдерживая себя от нетерпения: “Ньют? Ньют, ты меня слышишь?”. Именно в этот момент по совпадению, которое приходится очень некстати, в палату заходит Минхо, и после непродолжительной битвы на словах - заранее обреченной на провал - Томас покидает комнату и по возвращении ловит на себе взгляд Ньюта, который он не успевает прочитать прежде, чем снова уйдет - сбежит, и так и не дойдет до подвального этажа - места, где его на работу ежедневно ждали сотрудники CURE. А теперь Ньют был здесь - здесь во всех смыслах. И все могло либо измениться, либо закончиться окончательно. Томас не знал, что предпримет, если судьба предпочтет второй сценарий первому. Он знал, что с трудом заснет этой ночью: вместе с выходом Ньюта из комы - триумфальным выходом с фразой, после которой какой-то злой шутник просто обязан был вылезти из-под кровати и выкрикнуть: “Занавес!” - его переживания усилились втрое и обрушились на него с силой урагана. У него было крайне тяжелое предчувствие, которое с каждой уходящей в прошлое секундой постепенно превращалось в крепчающую уверенность. Ему нужно было узнать, что думает Ньют. Он узнает завтра. Томас сделал бесшумный шаг назад и тихо закрыл за собой дверь - единственным звуком, эхом раздавшимся в пустом и темном коридоре больничного крыла, был щелчок автоматического замка. Он шел вперед, не моргая и устремив взгляд в пол; его сознание унеслось очень далеко из центра CURE - в голове самопроизвольно запустилась кинолента, прожектор кадр за кадром выводил на экран падение мертвого - как он думал тогда - Ньюта, в качестве сопровождения включилась пластинка со звуком того самого выстрела. - Томас! Он остановился. Из-за двери раздался приглушенный стенами крик. Из-за той двери, которую он только что закрыл. Вслед за ним из палаты номер 3 послышался непонятный шум. - Томас, черт тебя возьми! Вернись! И Томас ринулся обратно.