Хорошие дети не плачут

      Бесконечность почему-то не работала.       Стебли крапивы, словно женские руки, аномально тонкие, возвышались над ним. Острые зеленые листья и некрасивые цветки не развиваются на ветру — застыли в воздухе и навеивают чувство одиночества.       Вокруг тихо и глухо. Все сложилось именно так, как ненавидит Годжо.       Он дотрагивался голой рукой до листьев, в попытке покинуть это место, найти выход отсюда. Ощущал кожей колючую, режущую поверхность. Здесь Сатору не чувствовал Проклятую энергию. Совсем. Становилось не по-себе с непривычки, будто все шесть глаз обманывают.       Кожу жгло, ветвистое растение продолжало ранить, а Бесконечность все так же почему-то не работала.       Густая чаща крапивы окружала, вызывала острую боль и лишала всякой возможности вдохнуть полной грудью. Ему кажется, что воздух вокруг наполнен ядовитыми испарениями. Раны, что быстро появлялись на руках, так же быстро заживали и его это пугало.       А потом он снял повязку. Всегда так делал, когда не мог дать точную оценку ситуации, в которой находился (а еще снимал ее после ворчливых вздохов Мэй). Сатору перестал сопротивляться растению, остановился и вслушался в окутывающую тишину. Затем — вздрогнул.        Шорох от робких шагов по хрустящей листве. Они почему-то казались знакомыми. Сатору чувствует, что не один. Знает это.       Воздух все такой же ядовитый и горький, ее яркие рыжие волосы напоминают пламя. Усмехнулся и сказал, что во всем этом пейзаже она напоминает ведьму. Она улыбнулась, ответила, что была бы не против, если именно он сожжет ее на костре подобно древним обычаям и захихикала в своей привычной манере. Вдвоем сели на холодную землю. Тэйлор положила голову ему на плечо, стало вдруг спокойно. Он сказал, что рад ее видеть, она не ответила.       — Са-то-ру, — произнесла по слогам, будто смакуя каждую букву.       — Почему всегда по имени? — он пытался разглядеть пустоту, виднеющуюся за ветвями крапивы в этом заброшенном поле.       Вопрос, который он хотел задать давно. Не то, чтобы Годжо был против, просто для иностранки, особенно той, что вдохновляется другими культурами, очень невежливо — игнорировать чужой этикет.       — Когда пойму, что больше не увидимся, обращусь по фамилии, — тихо произносит Мэй и прикрывает глаза.        Они растворялись в этой картине, дышали в унисон.       Сатору ненавидит тишину. Часто пытался избежать ее, отчего у многих первое, что приходило на ум, при упоминании его имени — было слово «шум». Он пытался разговорить ее, рассказывал о том, что завтра уедет в очередную командировку. Мэй загорелась восторгом — попросила потом обязательно рассказать о городах, где он побывает.       Они болтали о чем-то еще. Лишь бы он не утонул в пугающей тишине.       — Почему крапива? Неужели настолько сильно любишь эту дрянь, которую зовешь «чаем»?       — Я больше предпочитаю кофе, вообще-то, — она заправляет волосы за ухо, до него доносится запах дешевого вина и мятного шампуня.       — Крапива кусается, это правда. Доводит маленьких детей до слез, ее рвут палками, срывают с корнем и уничтожают, чтобы она не разрасталась повсюду, не закрывала собой прекрасные цветы на клумбе. — Тэйлор рвет большой лист колючего растения и Сатору с удивлением подмечает, что ей совсем не больно.        Она большим пальцем водит вдоль жилок на зеленом растении.       — Но ты вообще знал, что листья ее заваривают, чтобы успокоить нервную систему? А суп из крапивы в прямом смысле исцеляет сердце, — ее голос спокойный, мелодичный, с легкой хрипотцой от вечной усталости.       Ее рыжая голова больше не лежит на мужском плече, Мэй старается заглянуть в глаза, как делала это всегда — изучающе, это немного пугало. Он же попробовал разглядеть ее лицо и с непрошенной печалью где-то внутри себя увидел в нем болезненную усталость. Она еще больше похудела и щеки впали. Серые глаза напоминали море после шторма. Отчаяние тяжелым грузом виснет на тонких девичьих плечах, а ее красная помада размазалась. Сатору подмечает, что Тэйлор похожа на куклу. Острые ключицы, казалось, вот-вот поломаются.       Годжо, если честно, не нравятся такие девушки. Ему нравятся милые, сильные и искренние: они смущаются от открытых комплиментов, смеются по-девичьи и много моргают. Тэйлор же прожевала всякую искренность и выплюнула на землю, размазала подошвой своих туфель на каблуке. Еще она резкая и порой истеричка, а вредничает так, будто совсем не повзрослела.       И при всем этом, она продолжала выглядеть яркой, какой являлась всегда. На тощих запястьях звенят браслеты при каждом движении, тяжелая дешевая бижутерия в ушах делает шею тоньше. Годжо ловит себя на мысли, что не внешность делает ее яркой и интересной, а сама Мэй придает внешности эти качества.       Самым абсурдным было то, что именно сейчас Годжо почувствовал себя спокойно.       Мэй вырисовывает узоры на своем подогнутом колене. Вокруг всё так же глухо. Какой-то слабый туман исходил от холодной земли. Тэйлор слабо улыбалась, будто бы из последних сил: синяки под глазами так и просили мужчину уложить девушку поспать хотя бы на пару минут. И она всё еще казалась по-своему яркой в этой глухой пустоте.       — О чем думаешь? — Сатору склоняет голову набок.       Ему почему-то захотелось взять ее за руку. Кожа холодная, но такая мягкая и тонкая.       — О том, что тебе пора бы уходить, — Мэй в коим-то веке не смотрит в глаза — удивляется тому, насколько же крошечной кажется ее ладонь по сравнению с мужской.       «Не хочу» — проносится в мыслях, но произнести вслух почему-то шаман не решается.       Он водит большим пальцем по тыльной стороне девичьей ладони.       — Сатору…       Он ощутил чью-то хватку, что сжимает плечо. Словно снова эта крапива кусает кожу. Его мысли, его самого уносит, вытягивает из этого заброшенного поля, из этой пустоты. Яркая Мэй тускнеет, блекнет в его глазах и буквально растворяется в пространстве.       — Сатору!       Реальность напомнила о себе ярким дневным светом из окна и привычными стенами собственного кабинета. Нанами, который, видимо, не сразу сумел разбудить Сатору, тяжелой рукой трес за плечо.       — Не думал, что с таким даром тебя трудно разбудить.       Хоть и нехотя, Годжо все-таки открывает глаза. Сказанная реплика Кенто доходит до сознания не сразу, но у Сатору получается быстро прийти в себя.       Это был сон.       Всего лишь.       Обрывки воспоминаний из крапивной чащи уже не такие отчетливые в памяти, доносятся до сознания блеклыми кусочками.       — Чего тебе, Нанами? — Сатору хрустит шеей, разминает тело.       Надо же было уснуть прямо в кресле, так еще и в такой неудобной позе.       — Пришел узнать, когда ты направишь ложные отчеты в Магический отдел управления, — кратко, резко и по делу, как умеет только Нанами.       Кенто очень серьезен. Он — полная противоположность Сатору: скуп на эмоции, осторожен во всем, что делает, даже в собственных мыслях; его костюм всегда идеально выглаженный, волосы уложены так, будто каждое утро этим занимается специалист, и только пару светлых прядей предательски спадают на лоб. А еще его взгляд — он такой холодный и отстраненный, заставляет напрячься своей серьезностью, что даже мурашки по коже бегают холодным табуном.       Сатору не такой. Его эти фишки не берут.       Кенто скрестил руки на груди и откровенно лез не в свое дело. Но это дело — исключение. Он еще будучи студентом Магического колледжа понял, что Сатору идиот, но не до такой же степени.       — Пожалуй, я посплю еще немного, — Годжо натягивает повязку на глаза, словно это ничто иное, как маска для сна, — разбуди, как закончишь меня отчитывать.       То, что Нанами способный маг — это известно многим, ровно так же, как и то, что он человек догадливый. Еще когда Сатору спрашивал у друга о вероятности влияния обычного человека на Проклятых духов, он не исключал факта, что Кенто сам все поймет. Это лишь было дело времени, и оно, кажется, наступило. Ворвалось в его кабинет без стука, тяжелой мужской рукой на плече вывело из непонятного сна.       — Ты можешь быть серьезней? — Нанами злится, но сохраняет холодность. Только опущенные брови выдают его настроение. — Давно ты стал дружиться с причинами потенциальной катастрофы?       Годжо улыбнулся.       — Магическое общество — то еще змеиное логово, раз новости успели дойти и до тебя, Нанами.       Скрывать что-то смысла не было. Оправдываться — тоже. Сатору почему-то думается, что, если бы Мэй сейчас слышала их разговор, то тут же изменила ник в социальных сетях на «Потенциальная катастрофа» и посмеялась бы.       — Долго собираешься морочить начальству голову? Я читал твои отчеты.       — Вот как? — Годжо поджимает губы. — Согласись, что мое предположение о том, что магнитные бури влияют на Духов, выглядит очень правдоподобно.       У Нанами болит голова. Не то, чтобы он переживает за товарища или хочет вразумить его — просто он не совсем понимает последствия и чего этот Сатору пытается добиться.       — И как там с магнитными бурями в Токио?       — Понятия не имею, — честно признаётся Сатору.       В кабинете Годжо всегда прохладно. Тут пахнет молочным шоколадом и древесиной. Сатору не ждет понимания в глазах Нанами, не ждет, что тот войдет в его положение или пожмет руку и скажет «Ты все делаешь правильно, продолжай в том же духе». Честно говоря, ему вообще не нужно чье-то одобрение.       — Хочу напомнить, что главная задача магов…       — Главная задача магов — защищать людей. Да, помню, — Сатору перебивает, встает с кресла и становится напротив Кенто, — я и защищаю.       Вообще-то, Тэйлор тоже человек. Со своими замашками: с ненавистью к запаху корицы и с крепкой любовью к европейской философии (это он понял из разговоров и переписок, неожиданно ставшими постоянными с обоих сторон).       — Кого? Причину всей шумихи, что поднялась среди управления? — Нанами выгибает одну бровь и всё еще не понимает.       — Она не опасна для людей, — вырвалось у Сатору с интонацией, полной уверенности.       Это его «Она» очень зацепило слух блондина. Заставило удивиться и на мгновение задуматься:       — Это личное?       — Нет, — всё так же уверенно, — это просто обычный человек.       Нанами снова вспоминает их разговор с Сатору про людей с отсутствием Проклятой энергии. Он, если честно, тоже разделяет недоверие и самое настоящее отвращение к тем, кто стоит во главе, но, если верить разговорам, у этой «Потенциальной катастрофы» есть все шансы вывести все нахрен из равновесия. Кенто еще не совсем уяснил — Сатору действительно такой глупый или он просто свято верит своим убеждениям.       — Мы все однажды утыкаемся в тупик. К сожалению, в этот тупик загнал Мэй я, — голос Годжо спокойный и ровный, будто он рассказывает о простых вещах.       Сатору доверяет Нанами, знает, что тот не побежит его сдавать начальству, не будет искать Тэйлор и пытаться доставить ее управлению. Поэтому и смысла скрывать имен Годжо не видел.       А в кабинете всё еще было прохладно. Непредсказуемый майский ветер врывался в помещение без спроса, пытался сдуть бумаги на столе, прижатые книгой. Бумаги, на которых напечатан приказ, что принес Масамичи. Их прижимала книга, в которой Сатору надеялся найти что-то похожее, что происходит с Мэй при контакте с Проклятиями. Годжо не покидал надежды найти ответы на ее странную способность — в конце-концов, он дал ей слово, что поможет избавиться от всего этого.       А еще Нанами пугала неизвестность. Однажды, еще на первом курсе, он потерял товарища, больше не хочет.       — Это не секрет, что ублюдки есть не только среди Проклятий, но и среди магов тоже. Если она действительно что-то неизвестное в мире шаманов, то, надеюсь, ты понимаешь, что это всё — дело времени: или эта… Мэй окажется перед Старейшинами, или из-за этих разговоров ею заинтересуются враги, — лицо Нанами, казалось, не отражает ничего, кроме усталости.       Годжо снова вспоминает сон. Глухую пустоту, на фоне которой Тэйлор была ярким пятном и такой уставшей. Желание найти ответы на все волнующие вопросы присутствует, а вот вера в собственный успех начинает рушиться по частичкам. В книгах ничего, в собственных доводах — тоже. Сатору понимает, что Мэй в его сне выглядела почти так же, как после прикосновения к Проклятому духу — такая же нездоровая, уставшая, будто из нее высосали всю жизнь.       Почему-то возникает желание написать ей: хотелось узнать всё ли у нее в порядке и не вздумала ли она шляться по улицам и трогать всяких Духов.       Вообще, их общение удивительно быстро стало постоянным и таким привычным. Сложно было сказать, кто именно брал инициативу — они оба находили повод, чтобы начать разговор. Она позволяла себе выливать в сообщения свой поток эмоций после просмотра хорошего кино, а он разрешал себе незлобно подшучивать над ней — знал, что не обидится, знал, что подколет в ответ.       Пару раз он оставался после миссий в Токио подольше и виделся с ней (и каждый раз повод для встречи был интереснее, чем простое «давай прогуляемся»). Она расспрашивала про его студентов, смеялась, когда узнала, что первокурсники пытались подыскать жену для продолжение рода Годжо. Он слушал ее громкое раздражение о партнерах в театре, видел, как горели серые глаза, когда девушка представляла свое будущее где-то на другом конце океана в незнакомой стране и без точного плана действий.       Часто их споры о какой-нибудь общественной теории напоминали флирт и они оба это понимали. Им нравилось, что они могут вот так вот свободно вести себя и делиться своим мнением, ни к чему не обязывая друг друга. То, что Тэйлор довольно умна он понял еще давно, как и она понимала, что Сатору может быть куда интереснее болвана, которым пытается казаться.       Еще ему нравилось, что Тэйлор не вешает никаких ярлыков: они не друзья и никакие не любовники. У него порой дергался левый глаз, когда какие-то девушки начинали душить его своими «Кто мы друг другу? и «А как же все, что между нами происходило?». Сатору как минимум было не до этого: когда на тебя надеется весь мир, то отвлекаться на какие-то интрижки не очень-то и хочется. Ему так было проще — не запоминать имен, разрешать себе иногда отвлекаться, не перезванивать, и при всём этом оставаться сладким ублюдком, который сносит голову с первого знакомства и своей улыбкой.       Мэй не держалась за него. Он даже не уверен, что Тэйлор вообще смогла бы назвать его кем-то вроде «друг» или «приятель» и наверняка бы не стала морочить ему голову каким-нибудь нытьем, типа «О, надеюсь, мы встретились не просто так».        Им просто комфортно.       Они оба пользовались взаимным эгоизмом и их всё устраивало. Они не друзья и уж точно не любовники (об этом говорило то, что Мэй могла открыто восхищаться каким-нибудь красивым мужчиной, игнорируя Сатору с его идеями на счет реакции Проклятых духов).       Но что-то всё равно витало в воздухе и отлично чувствовалось, будто потоки мощной Проклятой энергии, которые хорошо виднелись за версту.

«Я горжусь и буду гордиться тобой, Сатору Годжо».

      Сатору долго прокручивал в голове ее фразу.       Что-то в этот момент заставило налиться его тело приятной теплотой. Может быть, дело в ее серых глазах, которые затрагивали само ядро души и видели его насквозь, а может быть, ее уверенность в собственных словах. Всё это неважно — главным было то, что Сатору вновь почувствовал себя кем-то больше, чем наследник клана Годжо.       Он в коим-то веке почувствовал себя человеком. Не учителем, не «надеждой всего мира», не Сильнейшим, каким его считали многие. Можно было захлебнуться ее понимающей интонацией в голосе и такой бесконечной задумчивостью во взгляде, что Сатору не откладывал этот момент в пылящийся ящик своей памяти.       Это даже немного раздражало — она всегда знала, как ответить, он всегда знал, что сказать.        В жизни, с даром сильнейшей техники, рыжая и яркая Мэй выглядела слишком уж неуместно.

***

      В Оути-дзюку тихо.       Ах, как же в Оути-дзюку тихо. Может быть, там еще и очень красиво — Годжо точно не помнит. Он просто очень заебался: эта командировка была больше похожа на гастрольный тур по всем деревням Японии, не больше. Оттого и времени любоваться деревенскими пейзажами совсем не было. Находиться в дороге утомило его слишком быстро, голова была забита совершенно другими вещами.       В техникуме уже шестой день лежат документы из управления, а в книгах всё так же нет никаких ответов. Сатору уже полчаса торчал один на узкой улице и ждал, когда Проклятие само появится перед ним. В Оути-дзюку было тихо и это напрягало. Казалось, что жители деревни эвакуировались в какой-нибудь город поблизости, потому что ночью здесь стали исчезать люди.       А еще хотелось спать: Годжо уже на второй день успел соскучиться по своей уютной кровати, потому что засыпать в дороге оказалось слишком неудобно. И так прошло восемь дней непривычного и такого неудобного затишься. Лишь иногда его студенты отправляли фотографии с заданий, где они, помотанные и довольные собой, хвастаются: «Учитель, мы уложили Проклятого духа и справились с заданием». После таких сообщений, унылую скуку на пару минут сменяло искреннее чувство гордости, а затем — все снова.       И всё было бы как всегда, как и в другие разы его скучных отъездов, но кое-что оказалось в новинку.       Тэйлор.       Она напоминала о себе довольно часто, даже, когда сама не хотела этого делать. Напоминала утренним туманом у пруда деревни, из которой Сатору уехал пару дней тому назад; неожиданными сообщениями с просьбой поделиться впечатлениями о местах, где он был; вполне себе неплохими домашними алкогольными настойками, которыми угощали Сатору местные жители; спонтанными желаниями позвонить ей и поинтересоваться, узнать, что она не дура и не полезла к первому встретившемуся Духу.       Гудок.       Второй.       Третий.       — Надеюсь, это что-то важное, Сатору, — недовольный женский голос, на удивление бодрый для такого позднего часа, раздался в телефоне.       — Это, безусловно, самое важное в твоей жизни, — голос его серьезный и как же хорошо, что девушка не видит хитрую улыбку на лице мужчины.       — Слушаю.       Вдруг до ушей донесся детский плач — такой надрывной и писклявый вой, который заставил вздрогнуть. Сатору увидел девочку лет семи, самую обычную и маленькую: две густые косички, которые вот-вот расплетутся, длинная ночнушка, края которой малышка сжимала крохотными кулачками. Девчонка сидела на земле и не переставала плакать.       — Сатору? — молчание затянулось настолько, что в голосе Тэйлор слышалось переживание.       Годжо наблюдал за ребенком и чуял неладное. Звонок он не завершил и всё, что оставалось Мэй — это ждать ответа на том конце телефонной связи.       — Сатору, с чувством юмора у тебя плохо. Иди пугать монашек в деревне, меня не надо, — раздраженно говорит Мэй.       — Повиси немного, — серьезным голосом будто приказал шаман и направился к ребенку, опуская телефон.       — Потерялась? — пытался заговорить с плачущей девчонкой Сатору.       Но девочка ничего не отвечала, даже не среагировала на мага. Громкие и писклявые вопли царапали уши изнутри.       — Тише-тише, как тебя зовут? — Годжо пробовал сохранять спокойствие и с доброжелательной улыбкой на лице хотел привлечь внимание ребенка. — Я не совсем знаю, как успокаивать детей, но ты ведь понимаешь, что гулять по ночам опасно?       — Мэй. — он возвращается к телефонному разговору.       — Что там происходит? Выключи эту штуку.       — Ребенка? — усмехается мужчина и наклоняется к девочке, будто бы хотел изучить ее лицо. — Быть матерью в твоем случае — преступление.       Мэй цокает.       — Я сбрасываю звонок.       — Не будешь потом жалеть? — Сатору всё так же разглядывает плачущую девочку.       — Уже нажимаю «Завершить вызов».       Врет. Она не осмелится это сделать и прекрасно это понимает.       — Хочу к маме! — вдруг прокричал ребенок, — я хочу к маме! Хочу к маме!       Секунда.       Громкий детский вопль перестает разрывать мозг своими неприятными писклявыми звуками.       Вторая секунда.       Маленькая девичья голова с растрепанными косами мгновенно увеличивается в размере (примерно в раз шесть) и под тусклым светом уличных фонарей приобретает самый настоящий цвет нечеловеческой блевоты. Кожа грубеет и выступает чешуя, как у самого настоящего океанского чудовища.       Секунда третья.       Нет ни малейшего намека на маленькое детское тело. На месте милых ручек образовались лапы, тело начало разрастаться во все стороны. Неприятная вонь гнили растоптала ароматы цветов из многочисленных клумб.       Четвертая.       — Я хочу к маме! — такой колючий, низкий рёв становился громче.       Складывалось впечатление, что монстру вырвали гортань, раздробили диафрагму и отрезали язык, а затем перемололи в мясо и скормили ему же — настолько отвратительным был этот голос.       — Вот оно что, — протянул Годжо.       В целом, он не удивлен. Видимо, это и есть тот Дух, из-за которого Старейшины отправили в эту деревню Сильнейшего. Сатору сразу понял, что с этой маленькой девочкой что-то не так.       — Какого хрена? — женский голос, звучащий из телефона, вернул мага в реальность. Мэй (как и ожидалось) не завершила звонок. — Сатору, у тебя всё хорошо?       — Как приятно, что ты переживаешь, — Сатору улыбается в своей привычной манере и продолжает наблюдать за чудовищем. — Честно говоря, все очень-очень плохо. Просто отвратительно.       Сатору зажимает телефон между плечом и щекой, чтобы руки были свободны. В этот раз опустить завесу он точно не забудет. Ловким движением Годжо скрещивает руки и, отточенно и совершенно, направляет Проклятую энергию в барьерную технику. Над улицей, некогда тихой и одинокой, опускается купол.       Сатору уверен, что, если по той же ошибке жизнь сведет его с кем-то еще вроде Мэй Тэйлор, его нервная система просто-напросто не вынесет. Сойдет с ума и тронется со своей точки нормальности.       — Ты точно хочешь говорить об этом сейчас? — Тэйлор, честно, старается не подавать вида и быть привычно-отстраненной, но мелкие ноты волнения читаются в голосе.       — А почему я должен перенести разговор?       Сатору искренне не понимает проблему. Маг поворачивается спиной к монстру и топчется маленькими шагами, будто бы старается уловить сигнал и сделать сотовую связь чище, оставляя за собой разгневанного Духа, из пасти которого виднеется что-то похожее на пену.       Проклятие злится еще сильнее, делает глубокий вдох и кидается со своего места, замахивается одной из своих лап, чтобы нанести удар прямо в голову.       — Наверное, это очень неудобно — жаловаться на жизнь в телефонном разговоре, когда тебя хочет прибить Проклятый дух.       Чудовище наносит удар, но врезается в воздух и мгновенно взвывает. В лесу, что окружал деревню, закричали птицы и черной стаей под лунным светом поспешили улететь отсюда подальше.       Второй удар явно был сильнее. И все так же — в никуда.       — О, ты об этом. — Сатору берет телефон «по-нормальному» и оглядывается.       Проклятие бьет воздух, старается расцарапать его своими острыми когтями, как-то достать и распотрошить кожу беловолосого. И каждый раз злится все сильнее, ведь зрение его обманывает: между существом и магом расстояние в один человеческий шаг, но ударить, пробить череп и разорвать мозг мешает бесконечное расстояние.       — Не переживай, я ждал его в Оути-дзюку несколько часов. Я думаю, он не обидится. — Сатору с любопытством наблюдает за Проклятием, которое пытается преодолеть бесконечность.       — Что ты хотел, Сатору? — вздыхает Мэй.       — Сказать, что ты чертовски неправа.       — Смеешься?       — За время этой нудной поездки мне довелось пообщаться с разными людьми. Ты только не расстраивайся, но никто не верит в эту твою силу слов над человеческим мышлением. — Годжо вскидывает руку, взмахивает в воздухе так, что невидимая волна Проклятой энергии хорошенько врезает Проклятому Духу по морде и откидывает его, силой врезая в старый дуб. — Я сразу тебе говорил, что лингвистическая относительность — чушь.       — Чушь — это то, что на всех языках мира твое имя в ассоциативной цепочке не стоит рядышком с глаголом «заебал», — Мэй, как и ожидал Сатору, загорается, голос ее звучит так бодро, будто в Токио сейчас полдень. — Я уже объясняла. Смысл гипотезы сводится к тому, что структура языка оказывает формирующее воздействие на человеческое мышление и на то, как он познаёт окружающий мир. Язык — ядро любой культуры, и, в то же время, язык — это искусство.        — А еще язык любого народа создает обманчивые иллюзии. — Сатору подходит к валяющемуся на земле Проклятому Духу, который еще не пришел в себя после сильного удара.       — В этом его превосходство.       — Скорее, его беда. Вчера болтал с одной милой дамой: спросил, что она думает на счет гипотезы Уорфа. Она ответила, что ей знакома эта тема с языками любви.       — Сатору, ты сделаешь мне больно, если скажешь, что не записал ее номер. Глупые женщины тебе к лицу.       — Не льсти себе, Мэй, — Сатору сгибает шею, разминает ее и держит ситуацию с Проклятием под контролем. — Так вот. Я потом сказал ей, типа: «Эй! Ты знала, что в языке любви только одно слово — «ты»? Она спросила: «Да? А как же «я»?»       — Дай угадаю. Ты сказал ей что-то вроде «Я» — это всего лишь отглагольное дополнение к «ты»? — щебечет Тэйлор, а затем зевает, напоминая Сатору, что сейчас, вообще-то, ночь.       — Угадала. «Я» входит в состав «Ты».       — Как это тупо. Во всех существующих мирах «Я» всегда главенствует над «Ты». Особенно, когда «Я» — это Тэйлор Мэй, а «Ты»… это ты.       — Тебе ли не знать, Мэй, что язык — это относительное понятие. — Годжо отпрыгнул в сторону, когда Проклятая тварь резко попыталась наброситься на него.       — Ого, ты слово «относительное» использовал? Значит, ты почти признал, что я права, — Сатору слышит улыбку девушки через телефонный звонок. — И что же дальше?       — Подожди немножко, — адресует Сатору озверевшему Проклятию, — Мэй, Я никогда не признаю, что ты права.       — Из принципа?       — Всё верно.       — Надеюсь, эта кричащая тварь у тебя на фоне оторвет твою руку, — Мэй хихикает, а интонация в ее голосе такая дружелюбная, будто она желает ему счастья.       Сатору случайно вспоминает, как держал ее за руку во сне. Такую уставшую, холодную и яркую.       Он ничего не ответил. Через динамики собственного телефона, за много километров от Оути-дзюку, на окраине Токио, Тэйлор слышала только вопли Проклятого духа и какой-то непонятный треск. Мэй слышала все что угодно, но не слышала его голос.       Молчание его длилось минуты две. Навязчивые мысли врывались в рыжую голову без стука и начинали дергать стерву-совесть за ее «шуточки».       Тэйлор сукой не была, хотя очень хотела казаться. Она вцепилась в телефон и сама не понимала отчего переживание начинает ею овладевать.       — Сатору… — немного истерично срывается с уст девушки. — не молчи, пожалуйста.       Мэй никогда не сражалась с Проклятиями. Ей с головой хватало их видеть и пару раз (под присмотром Годжо, конечно же) касаться, чтобы понять, насколько это опасно.       «Дура».       Самая настоящая.       — Сатору, скажи что-нибудь, — Мэй от волнения грызет ноготок большого пальца и чувствует, как биение собственного сердца начинает долбить в ушах, — не молчи.       Последние слова были сказаны шепотом. Тяжелые веки с неприятным чувством закрыли глаза — Тэйлор не ожидала от себя такой реакции. Не то, что бы она сомневалась в способностях сильнейшего мага, но полнейшее непонимание ситуации начинало сводить ее с ума. Накручивать себя, в общем-то, Мэй очень любила. Мятую стопку листов (сценарий грядущей пьесы) она сильно сжимала в своих руках.       — Приятно слышать, что ты волнуешься за меня, — мужской голос с едва слышной хрипотцой разрывает звуки хаоса и заставляет девушку вздрогнуть. — выходит, ты не такая уж и злюка.       — Господи, Сатору! — рыжая злится и выдыхает. — если тебя ударит Дух, считай, это была я.       — Не ударит.       — Значит, я сделаю это лично, когда увижу тебя в следующий раз.       Раздраженный скулеж вперемешку с низким криком за секунду прекратились.       За ними — громкий звук удара.       — Что это было?       — Он мне надоел, — довольно произносит Годжо, — так… на чем мы остановились? Ах, да, мы обсуждали, что ты не права.

***

      — Скучно-о! — протягивает Сатору и усаживается на стул. — Мне не нравится это свидание!       — Это не свидание. Я сказала, что мне нужно учить сценарий и что бы ты не думал увязаться за мной. На что ты ответил «Ха-ха, я назло тебе пойду с тобой!» — Мэй не отрывает свой взгляд от листов и совсем не смотрит на Годжо.              Девушка выглядит взволновано и вовсе не пытается это скрыть: Суи умудрилась заболеть прямо за неделю до премьеры и ее роль отдали негодующей Мэй. Помимо раздражения от таких новостей, рыжая не смогла не фыркнуть в ответ на манипуляцию режиссера «Я знаю, Мэй, ты справишься. Ты у нас невероятная».       Только вот у этой невероятной совсем не входил в планы на ближайшую неделю лишний стресс и ненависть к своему партнеру. Джиро играет ее любовника, но еще ни разу не счел нужным появиться на репетициях, отчего у Тэйлор все внутренности кипят от желания плюнуть ему в лицо при встрече.       В пустом просторном зале пахнет сыростью и старыми кулисами. В помещении нет окон, тут всегда темно. Желтый унылый свет на деревянной сцене заставляет тени двух тел оживать и отплясывать в импровизированном вальсе. Зал большой и, если прислушаться, можно услышать, как эхо скачет от одной стены к другой.       Тэйлор предпочитала готовиться к пьесам именно тут: не в собственной квартире, не в парке или кофейне. Она знала, что тут отвлекать ее не станут, что мысли не будут путаться и создавать хаос и ее внимание сможет продержаться на сценарии двух минут.       Сатору вернулся в Токио час назад — уставший и немного встревоженный. Девушка сразу это поняла, но все интересующие вопросы решила не задавать — «надо будет — расскажет сам».       — Джиро придурок! — недовольно восклицает Мэй и садится на край сцены, — мог бы прийти на репетицию хоть раз!       Бледное личико девушки остается недовольным ровно до момента, пока она не встречается с голубыми глазами.       — Ты чего так смотришь на меня?