Хорошие дети не плачут

      Мысли Сатору лихорадочно метались. И дело было совсем не в опоздании.       — О, Масамичи, рад тебя видеть. Вижу, ты как всегда хмурый. Как твои дела, на что жалуешься? — белобрысый маг нацепил приветливую улыбку и удобно устроился на кресле.       — На тебя, — недовольно взглянув на часы, ворчит директор и отставляет стеклянную чашку с черным чаем.       — Рад, что ты не перестал испытывать ко мне теплые чувства за время моего отъезда. Что новенького?       Снаружи сквозь узкое окно пробивался мрачный свет угасшего дня, как будто небо чувствовало то же самое, что и сам Сатору — ту же тревогу, тот же леденящий гнев, что где-то внутри всё пошло не так.       Яга устало потер виски и сложил руки перед собой — разговор будет серьезный.       — Какие новости по «Делу об источнике»? — на этот раз сухо интересуется Сатору, нехотя понимая, о чем будет разговор.              — Об этом я и хотел поговорить. Это не природная аномалия, тут ты ошибся, — констатирует Масамичи.       Годжо напрягся. Знал, что отвести внимание ищеек из управления не сумеет, подкинув им нудный, но правдоподобный материал для изучения. Он знал, что этот разговор случится, но ни в коим разе не хотел признаваться себе, что боится услышать знакомую женскую фамилию. Скорее всего, это была огромная глупость — рассчитывать, что, запретив он Тэйлор контактировать с проклятиями, «Дело об источнике» скроется в тени архивов магического управления.       Сатору сильнейший. Он привык быть победителем, привык справляться со всем в одиночку и держать все под контролем. Его судьба давно прописана наперед — быть живым оружием в руках человечества, защищая эти создания от всевозможного проклятого пиздеца, пока его жизнь не оборвется, а на место придет кто-то другой, не уступающий в силе. В его голову, словно мантру, вдалбливали эту истину с самого рождения и противоречить этой самой истине — настоящее преступление. Он должен: должен делать, как ему приказывают, должен выполнять поручения, изгонять духов и служить тем, кто во главе. И ему, вообще-то, не так давно приказали устранить этот «источник»!        Но сейчас в его душе бушевала битва, куда более мучительная, чем любая схватка с проклятыми духами. Она была невидимой, разрывала его изнутри. Гнев с привкусом чувства вины эхом пробегались по оголенным нервам под кожей. Невероятно глупо и до безумия абсурдно, но тело всё равно непроизвольно напрягается, а кулаки сжимаются до побеления в костяшках.       Он зол.       — Или, вероятно, выигрывал время, — хриплый голос директора словно возвращает Сатору в эту реальность, — «Драконий клан» дали о себе знать.       Сатору сжимает губы, надеется, что ему послышалось, нервно сглатывает накопившиеся сомнения и вновь возвращается к разговору.       — Вот как, — задумчиво протягивает Годжо. — Помнится мне, киотские маги разобрались с этими идиотами еще года два назад, разве нет?       — Как и ожидалось, у этой шайки куча последователей.              Гнев подкрадывается незаметно. Он словно тлеющий уголёк — маленькая искра, которую можно почти проигнорировать. Но искра находит топливо — серый омут больших глаз и рыжие волосы — и разгорается ярким пламенем, которое тяжело будет затушить. Разгорается неумолимо и моментально.       Всё так, как и предупреждал Нанами:       » …или этой Мэй заинтересуются враги…»       — Думаю, любому известна причина их появления, — медленно, будто бы осторожно, с некой ноткой переживания говорит Яга.       Правильно говорит Масамичи — ошибиться тут невозможно.       — Манипуляция проклятыми духами… — практически невесомыми словами Сатору ставит точку, договаривая за директором. Затем едва заметно машет головой, пытаясь быть впереди своих мыслей. — Никак не упускают идею построить собственную монополию на управлении проклятиями против магов и людей?       — Мы предполагаем, что так.       — Даже после смерти Гето никак не могут отделаться от своих тупых идей, — нервная ухмылка выдалась уж слишком истерично для такого человека.       Тело отзывается ощутимым напряжением. И как он сам не догадался обо всем, уводя Мэй от слежки в Токио пару дней назад? Знал наверняка, что, пока он с Тэйлор (тем более — со стороны мило идущие в обнимку) — только самый последний придурок осмелится напасть на нее и попробовать бросить вызов сильнейшему. Уверенность, что с Мэй сейчас все нормально, ошибочно успокаивала и действовала, как плацебо. Но и без этого было хреново.       Гнев растёт, заполняя собой каждый уголок сознания. Слова, сказанные ранее, начинают звучать в голове всё громче и громче. Всё, что остаётся — это одно острое, огненное чувство, расползающееся по всему телу, разъедающее изнутри. Всё сливается в один яростный порыв. Чувство вины сталкивается с едва контролируемым желанием избить себя, да так, чтобы лишить возможности думать.       Вспоминается серый взгляд, который каждый раз пробирался куда-то глубже кожи и пытался разглядеть саму душу. Вспоминается раздражающий стук ужасных каблуков и кривая походка. В этот момент гнев перестаёт быть просто эмоцией — он становится частью тебя. Она посмела явиться в его сновидении, вся такая тощая и чуть живая, сладко называя по имени. Она держала его за руку, позволяла путать волосы и без разрешения пыталась прочитать его, как будто бы сможет понять.       Наивная. Тэйлор Мэй очень наивная.       Сатору совсем не имел никакого права злиться на Мэй, но сейчас почему-то ничего не мог с собой поделать.       Масамичи говорил что-то еще: про то, как «доверенный человек» наткнулся на шайку из Драконьего клана, про то, что они, видимо, взялись за старое и что-то там было еще — Сатору не вникал.       — И что дальше? — Годжо удивляется спокойствию в собственном голосе — все-таки сильнейший есть сильнейший.       — У старейшин сомнений нет: повторюсь, это не природная аномалия. За этим точно стоит маг. Продолжай вести наблюдения. Твое задание не изменилось — вычислить, доставить, устранить объект.       Что-то внутри сжалось. Имя. Не её. Только бы никогда не услышать её чертово имя в этом кабинете — единственное, что желал Сатору в эту секунду. Он старался сохранять невозмутимость, но сам был натянут, как струна. Пускай она будет объектом, пускай её прировняют к несуществующему, не имеющему права быть в этом мире, пускай её интересы сотрут, но хоть бы ни разу не услышать её имя в этом кабинете.       — А если это дело кого-то, кто не использует проклятую энергию? — не вопрос, скорее рассуждение.       — Человек? — Масамичи вскидывает брови и совсем не дает себе времени подумать над словами Годжо. — Мы оба знаем, что это невозможно.       — Да, точно…       Сатору знал наверняка: какая-то там девчонка не станет перед делом чести, это уж точно.       Наверное.       В ту ночь он не смог сомкнуть глаз. Ночь обрушилась на его плечи, как тяжелое, колючее одеяло, под которым душно. В небе не было звёзд, лишь чёрная пустота, растекающаяся над землёй. Холодный ветер шевелил шторы, нагло врывался в комнату, но, столкнувшись с ледяным дыханием мага, отступал — и без него стены в этой спальне леденели. Сатору сидел на краю кровати, не замечая, как быстро уходят часы. Он потянулся к вискам, стиснув голову в ладонях.       Внутри бушевал гнев — неуходящий и ноющий. Изводить себя Сатору не любил, но это получалось рефлекторно. Мысли лихорадочно метались и сносили крышу напрочь — Сатору не знал, как ему поступить. Это всё напоминало юность, когда им с Гето досталась Рико. Что тогда, что сейчас Годжо не желал вот так вот просто лишать жизни человека. Образ Тэйлор не выходил из головы, как и слова Масамичи. Приказ всё ещё отравляюще звенел в его ушах, повторяясь с новой, невыносимой чёткостью: «устранить».       «Я горжусь тобой, Сатору Годжо».       С их последней встречи прошло пару дней. Внутри кипели противоречия — всё смешалось в бурю, которая не давала покоя. Он мог бы уничтожить весь мир, но в то же время понимал, что этого будет недостаточно. Гнев копился и Сатору боялся ошибиться, в поисках его источника. Годжо знал, что оберегать Мэй от шайки из «Драконьего клана» постоянно не сможет, как и не сможет отложить приказ.       Она была ему противна как никогда. Противна, что так его понимает, что разделяет с ним одну мечту и мыслит что-то там о желанной свободе. Противен ее голос и красная помада на губах, ее тонкие запястья и эти странные замашки. Годжо уверен — в нем говорит собственная слабость, которая сейчас выстраивает иллюзии. Они затуманивают разум, превращают голос в рычание, мысли в острые, как ножи, вспышки. Кажется, что весь мир сужается до одной цели — выплеснуть этот гнев, разорвать его наружу, чтобы освободиться от горящего пламени внутри. Её образ всплывал памяти, словно призрак или неотступное преследование в самом страшном сне.        Годжо сидел в темноте, почти потеряв ощущение времени. Внутренний хаос выжигал его изнутри и контрастировал с внешним холодом. Ночь выла, а с ней и его голова. В комнате что-то скрипело. Может быть, это было окно, что шаталось от порывов ночного ветра, а может быть, скрипели собственные кости.       Вдруг тишину пронзил режущий ухо звук — пришло уведомление. Он вздрогнул, машинально потянувшись за телефоном. Экран засветился, освещая лицо тусклым светом. Сердце на секунду сжалось, Сатору недовольно нахмурился, когда увидел сообщение. Мэй.       Снова она.       Будто бы чувствует…       Он не понимал, нужно ли читать.       Это был очередной неосознанный удар в больной рассудок с ее стороны, еще одна попытка разрушить толстую стену недоступности по кирпичикам.       Хотелось удалить ее номер, как и удалить собственные мысли прямо сейчас.       Противна-противна-противна.       От кого: Мэй Тэйлор.       «блять»       Первые секунды Сатору пытался найти слова в голове, подходящие для того, чтобы описать то, что он чувствует. Отвращение? Гнев? Может быть, слабость?       Всё не то и всё было не так.       Облик Тэйлор по прежнему крутился в голове рядом с приказом в документах.       «Вычислить-доставить-устранить».       Годжо завис где-то на минуту, вчитываясь в ее сообщение.

***

      Вдох.       Пауза в тринадцать секунд.       Выдох.       И все сначала.       Вдох…       Мэй сползла, нет, — свалилась с кровати, скрутилась на полу и до крови прокусывала губу. Больно. Сердце колотится, его удары эхом ударяют в голову, а дрожь бьется жгучими ударами по всему телу. Она ударилась бедром о деревянный пол — это меньшее, что сейчас ноет. Тэйлор катастрофически не хватало кислорода, легкие отплясывали чечетку и не позволяли дышать. Она, правда, пыталась успокоиться, вырваться из-под громадной массы паники, что прижала ее собой и вот-вот расплющит.       Взгляд нервно бегал, пытаясь сфокусироваться хотя бы на чем-то: «если дыхательные практики не помогают — описывай предметы в комнате» — так говорил доктор Лий. Была только одна проблема — серая пелена накрыла глаза и не позволяла фокусироваться. Тэйлор морщится и пытается что-то разглядеть. Лунный свет и разноцветные огни вывесок с улицы просачивались через жалюзи, отбрасывая бледные тени на белой стене.       Мэй пытается посчитать тени на стене: одна, две…       одна, две, три…       Руки колотятся и Мэй вновь впивается ногтями в плоть собственных ног, пытается прийти в сознание. Паника нахлынула неожиданно, мгновенно захлестнув её, как ледяная вода. Всё тело стало тяжёлым, а разум терял контроль. Мэй сидела, безуспешно пытаясь заставить себя думать рационально. Внутри всё неистово горело. Горло сжимала тугая хватка тревоги и не позволяла даже жадно глотать воздух. Под кожей жгло, словно туда всадили миллионы режущих осколков стекла.       Тэйлор боялась. В комнате пахло страхом.       Девушка не могла закричать, хоть и пыталась из всех сил. Казалось, что всё. Что это её конец и завтра никогда не наступит.       Было страшно.       Из глаз текли слезы. Что-то внутри щёлкнуло, требующее особого внимания.       Казалось, что прошла вечность, но всё было иначе. Мэй с силой закрывает глаза, сжимает в руке ткань кофты на груди слева, под чем должно находиться сердце. Рвано дышит.       Ей трудно дать оценку, понять — закончилось ли все или она умерла.       Сердце бьется в груди, через кости хочет прыгнуть прямо в женский кулак.       Всё-таки жива.       Еще пару минут и станет легче: вдох, пауза в тринадцать секунд, выдох. Её грудь тяжело вздымалась, как у человека, который только что вырвался из-под воды.       Девушка психует, ненавидит себя за то, что это опять произошло. Нехотя чувствует волну облегчения и смахивает рукой мокрые дорожки от слез на щеках. Хочется тошнить, выблевать всю душу наружу и никогда к ней не притрагиваться.       Мэй дёргает одеяло, пытается найти свой телефон, который потерялся в кровати. Ей почему-то захотелось написать ему. Просто так. Что-нибудь бессмысленное и несуразное, чтобы в первую очередь напомнить себе, что отделалась, что всё нормально. Сил проживать собственную панику в одиночестве совсем не осталось. Руки держат телефон с невозможной силой, будто это — единственное, благодаря чему она жива. Казалось, еще чуть-чуть и треснет экран. Пальцы дрожат, не попадают по буквам и девушке не сразу удается набрать текст.

Кому: Сталкер Сатору Годжо

«блять»

      Тэйлор нажимает «отправить сообщение», а затем выдыхает. Осознание приходит не сразу, что, возможно, это было зря. Не стоило писать. Она начинает переживать и кривиться от накатившего стыда: вдруг разбудит, а может еще хуже — он заставит рассказать о произошедшем, а сил соврать у нее совершенно не оставалось.       Тэйлор презирает жалость, но легче все равно не становится. Она действительно жалкая.       Ей хотелось бы думать, что она не глупа, и от того, вопреки собственной гордости (жалким частицам, которые оставались внутри и жалобно скулили), Тэйлор собиралась удалить сообщение.       От кого: Сталкер Сатору Годжо       «Блять.»       Мэй кажется, что она готова поверить в карму. Ведь она уже в аду.       Шмыгая носом, девушка хмурится и старается придать ясности в свою больную голову: а что, собственно, дальше? Может быть, заблокировать? Или потомить рассказом о своих переживаниях, красочно описывая эмоции, напрочь игнорируя запятые?       Тэйлор не представляла, что написать ещё. Хотя хотелось. Очень. Знала, что заснуть не сможет, а даже, если и получится — нет гарантии, что вновь не подскочит в истерике, когда сонные мозги, будто в дешевом кинотеатре, блекло будут рисовать в воображении знакомые черты материнского лица.       Девушка облизывает губы. Чувствует привкус железа — значит, завтра снова выйдет в люди с красной помадой. Она пялится в телефон, набирает текст и удаляет. Буква за буквой быстро появлялись в строке сообщения и так же быстро исчезали. Снова и снова. Всё казалось таким глупым. Напечатать-стереть-напечатать-не решиться отправить.       От кого: Сталкер Сатору Годжо       «Всё хорошо?»       Тяжелый вопрос. А что, собственно, хорошего?       В любом случае, Мэй благодарна, что он ответил первее. Еще поблагодарила бы за то, что Сатору не спросил почему та не спит и не отчитал за это. А он бы и не стал, Тэйлор в этом уверена: для их общения это было бы слишком значимо — проявлять заботу в таком её виде.

      Кому: Сталкер Сатору Годжо

«не знаю.»

«ты мне скажи.»

      Годжо ответил сразу же.       От кого: Сатору       «Вживую?»       Рассудок рыжей доходчиво объяснял, отгоняя легкую неловкость, что нужно соглашаться. Поддаваться плывущему интересу — всё, что ей оставалось, лишь бы не оставаться одной. Сейчас этого особенно не хотелось.

Кому: Сатору

«если не передумаешь — жду»

«выпьем кофе с вином»

      Затуманенный взгляд серых глаз суматошно скачет по дисплею. Она убедила себя, что ей именно сейчас не хватает чего-то… пустого, да. Пустых разговоров, пустой головы и пустой бутылки.       От кого: Сатору       «Без.»

Кому: Сатору

«без вина?»

      От кого: Сатору       «Без кофе.»       Тэйлор стучит ногтями по экрану и рот на долю секунды дергается в полуулыбке: она печатает фразу «не буду запирать дверь», нажимает «Отправить» и выключает телефон.

***

      Убегать от своих же мыслей Сатору мог еще долго — в конце-концов, ему всю жизнь приходится оттачивать выносливость на тренировках. Но продолжать это делать категорически не хотелось: организм вызывал протест, а голова кипела в замешательстве. Вместе с тем, Сатору испытывал облегчение: осознал, что уж точно ничего не потеряет. Как-то давно в спортивном зале техникума Сугуру говорил что-то там об одной простейшей истине: сильные должны защищать слабых. Как бы не было это приторно-сладко (настолько, что даже Сатору покажется чересчур), Годжо не может этого отрицать.       Сильные должны защищать слабых.       Маги должны защищать людей.       А Масамичи говорил, что люди не могут управлять проклятой энергией.       И с древности еще завелось, что в рыжих головах мало человечности — от этого ведьм и сжигали, а Мэй казалась той еще ведьмой. Самой настоящей правнучкой тех ведьм, которых не удалось сжечь.       Сатору попросил таксиста высадить его на соседней от нужного дома улице — хотелось дойти самому. Видел, как машины проезжали мимо него, их фары освещали дорогу, слепили глаза, но не могли проникнуть в душу, где царила тьма. Гнев не отступал, а только усиливался. Звёзд на небе не видно, вместо них — толстые тучи и быстрый ветер, предвещающий дождь. Холодный воздух проникал в кости, но Сатору даже не пытался кутаться в свой черный тренч, чтобы согреться, ведь было как-то совсем не до этого. Бумажный пакет едва ли не рвался от веса двух бутылок ежевичного вина — то самое, которое советовал шаман девушке. «Слишком символично получается» — подумалось ему.       Сам не понимал, почему ответил и зачем вообще приехал. Подумал, что, наверное, стоит уже обо всём ей рассказать. Подумал, что нужно снова взглянуть в эти серые глаза и убедиться, что они больше не смогут ничего прочитать.       Мэй встретила его молча, сидя на одинокой деревянной скамейке возле дома. Она закинула ноги и уложила подбородок на колени. Под тусклым светом уличного фонаря рыжие спутанные волосы блестели подобно пламени, что вот-вот угаснет. Подойдя ближе, Сатору понял, что чувствует себя особенно странно, как будто появился страх спугнуть её — всю такую разбитую и медленную.       Тэйлор заметила его не сразу — слишком уж увлеклась собственными мыслями, разглядывая что-то невидимое вдалеке. Когда высокая фигура мужчины постепенно приблизилась, Мэй одарила его своим пустым и почти безразличным взглядом.       — Всё-таки приехал, — не зная, какими еще словами начать разговор, тихо проговорила Тэйлор. — Здравствуй.       Девушка поднимает голову на мага, хочет увидеть его лицо. Она подмечает, что ему очень идет ночное освещение, он выглядит как-то… статно? Темнота, словно магия, окутывала Годжо, он был похож на героя легенды. Тень, играющая на его лице, подчеркивала острые скулы и линию подбородка, словно высеченные из мрамора. В его движениях чувствовалась невероятная грация, словно он был рожден для дорогущих фраков.       Черная повязка как всегда скрывает за собой глаза, придавая особый пафос этому виду.       То, что Сатору Годжо действительно красивый мужчина — Тэйлор убедилась еще давно, а ее страсть к искусству сейчас поселило в ней желание запечатлеть его на холсте таким. В этот миг он, сам того не понимая, был для нее воплощением совершенства.       Сатору не улыбается и Мэй, будь у нее хоть какие-то силы, стало бы не по-себе: непривычно видеть его серьезным. Рыжая догадывалась, что просто так ночью не приезжают с вином, не выглядят так мрачно и холодно. Вероятно, хреново здесь не только ей и она впервые за сегодняшний день чувствует какое-то предательское расслабление. И больше ничего. Ничего, что могло бы йокнуть под грудной клеткой.       — Замерзнешь, — сухо констатирует Годжо, осуждающе оглядывая девчонку: выперлась на улицу в легкой одежде, хорошо хоть, что без каблуков.       — Беспокоишься? — голос ее звучал отдаленно, несмотря на то, что Тэйлор находилась рядышком.       — Нет, — Сатору поджал губы.       Подул ветер и Мэй поёжилась, будто бы только что очнулась: и правда, стоило бы хоть куртку накинуть.       Она не ждала от него переживаний, да и не приняла бы. Прекрасно знает, что в его жизни она не больше, чем эксперимент.       И всё-таки, он был сам не свой, Тэйлор это заметила.       Маг смог отчетливо разглядеть женское лицо уже в квартире, когда их обоих пробудил звук льющегося в бокалы вина рубинового цвета. Сатору не снял повязку — так было проще рассматривать девушку, изучать ее со стороны. У Мэй глаза покрасневшие, а ресницы слиплись.       «Ревела, значит» — подмечает про себя Сатору.       Рыжие волосы, которые напоминали ему то огонь, то (при более темном освещении) кровь, казались сухими и безжизненными, будто бы девушка даже не попыталась их расчесать. Она натягивала рукава лёгкой чёрной, почти прозрачной кофточки на пальцы и двумя руками держала бокал. Каждое её движение было медленным, что хотелось нажать на какую-нибудь кнопку и ускорить. И только руки постоянно пытались найти себе дело: она то суматошно крутила ткань рукавов, то беспричинно водила пальцем по ободку бокала, то чесала открытую грудную клетку до красных полос на коже.       Во всей этой безжизненной драматичной балладе тревоги Тэйлор казалась на своем месте: ей очень подходит этот тонущий хаос. Это настолько ее стихия, что Годжо закатывает глаза под повязкой и сжимает зубы.       Тэйлор сидела возле открытого окна, из которого доносился слабый гул улицы. Сатору сидел близко, почти рядом. Колени едва касались. Разговор не клеился, ничего не получалось. Тэйлор спрашивала про работу, нелепо врала, что утомилась на репетиции и от этого ее немного трясёт. Периодическая тишина была не пустой, а наполненная сожалением обоих: ей беспричинно было страшно, а он чувствовал себя долбанным кувшином, из краёв которого хлещет гнев. А еще раздражение. И отвращение тоже, да. Сегодня он ей всё расскажет. Признается, что она — просто его миссия, а провальных миссий у такого, как Сатору, быть не может в принципе.       Признается и перестанет с ней возиться. В конце-концов, его обещание изначально было обречено на провальный исход: избавить ее от способности видеть проклятых духов невозможно. Он в этом уверен и готов опустить руки. Бесит только то, что он сразу этого не понял, а зачем-то кормил обещаниями себя и эту долбанную Мэй.       — Я ненавижу людей, — осипший женский голос разрывает тишину, девушка не смотрит на мужчину, а говорит куда-то в пустоту. — Они хуже любого проклятия, честное слово.       Мэй заебалась, настроение было ниже нуля. Она устала винить себя каждую ночь в отрешенности этого мира, в смерти матери, ненависти отца, одиночестве и во всем остальном. Сейчас она готова винить всех в появлении проклятий. Улыбаться не хотелось, но она иногда это делала, назло самой себе. Губы жгло от свежих ран.       — Будь я кем-то вроде тебя — давно избавила бы планету от паразитов, — Тэйлор делает глоток багряного напитка. Вино на языке томится в особых нюансах ягодного сочетания и приятно согревает горло. Мэй подмечает, что вкус на алкоголь у Сатору действительно отменный, в этом он не соврал. — К черту нормальность. Нет людей, нет негативных эмоций, нет проклятых духов.       Годжо морщится и отставляет свой бокал. Тело отозвалось на дрожь, вызванную вернувшейся злобой. Да как она вообще смеет?       — Знаю я одного мага с похожей точкой зрения, — Годжо прикладывает некоторые усилия, чтобы скрыть свое раздражение.       — И что с ним?       — Он мертв. — его голос низкий и ледяной, холоднее любого айсберга. — Я его убил.       Мэй склоняет голову в бок и смотрит на мужчину: обычно, сам того не осознавая, он окутывал ее своим личным светом, силой и решимостью. Сейчас этого нет и ей, конечно же, становится интересно. Она понимает, что, может быть, лезет не в свое дело, возможно, крутит нож внутри незажившей раны, но ей хочется подойти ближе. Слишком много Сатору скрывает, а Тэйлор не хотела бы послушно ждать, когда ей все расскажут.       — Вот как… — задумчиво произносит девушка и упирается руками в сидушку стула. — Жалеешь?       Ни минуту, ни две, ответ она так и не услышала.       Девушка выдыхает, упирается в пол ногами, двигает стул ближе к открытому окну и откидывается назад. Угол подоконника немного больно врезается в спину, Тэйлор опирается локтями, высовывает голову из окна, напрягая шею. Выпитое вино постепенно расслабляет тело, разливается где-то в желудке приятной истомой и накрывает сознание. Рыжие волосы развиваются на ветру.       Мэй чувствует, как кровь приливает в голову, как легко стало вдруг дышать и как ночной воздух, будто бы раздавая пощечины, устраивает уборку в мозгах и в сердце, чистит мысли. Она прикрывает глаза, растворяется.       — У меня не было выбора, — его голос, бархатный и низкий, завораживал рыжую. — Так должно было произойти.       Сатору не может нормально описать, что испытывает сейчас. Это чувство, словно песок трется остро о кожу, вызывая неприятное жжение и зуд. Это как невыносимое сверление внутри головы, которое невозможно остановить. Годжо старался забыть его имя. Долгое время испытывал себя на прочность и думал, что ничего не оставил в сердце в качестве сувенирной скорби с того самого дня, когда он убил Сугуру Гето. Но он ошибался. Всё еще болит и лучше бы Мэй не зарекалась. Эта мерзкая боль заставляет тело не слушаться сигналов, которые старается посылать мозг. В голове искалеченная душа мозолит воспоминания — самые детальные и до мурашек в коже подробные.       — Сатору, ты же сам знаешь, выбор есть всегда, — Тэйлор даже не пыталась говорить с сочувствуем. Она ещё и не видела лицо мужчины, всё еще не смела открывать глаз. Глубоко дышала. — Принять решение и прятать чувство вины за маской отсутствия выбора — тоже выбор. Я надеюсь, он был правильный.       Годжо сжимает губы, чувствует, как кровь кипит:       «Откуда, блять, ей вообще об этом знать?»       Это тяжелый сгусток гнева, накапливающийся внутри и готовый вырваться наружу в любую минуту. Это ощущение, что каждый звук, каждое движение, каждое слово только усиливает этот неприятный клубок внутри тебя. Он — накалённая сталь, готовая порваться сквозь терпение и вызвать непоправимый разрушительный эффект.       — Тот, кто придумал эту чушь, что «Выбор есть всегда» — настоящий идиот, — у Сатору едва хватает сил не поддаваться ярым искрам внутри себя.       Будь она права, он бы не приехал сегодня сюда.       — О, ты встал против бога, раз называешь его идиотом. Видимо, тот маг был дорог тебе, — Мэй кожей чувствует тяжесть давящей на нее атмосферы холода, что исходит от Годжо.       В девичью щеку врезается капля. Затем вторая. Тэйлор открывает глаза и смотрит в небо, видит, как капли учащаются и падают ей на лицо. Начался дождь. Девушка прячет голову и усаживается наконец по-человечески. Дарит мужчине свой привычный глубокий взгляд и окончательно выводит его из себя.       — Бог не причем. — голос Сатору тихий, решительный, как будто прямо сейчас он нес на себе груз вины, подобно тому, как облако туч несет дождь. — Это было… это произошло. Судьба была определена заранее.       Тэйлор не совсем понимает его. Таращится пару секунд и что-то там думает про себя, а потом встает и поворачивается лицом к всё еще открытому окну. Дождь усилился, превратился в самый настоящий шумный ливень. Капли попадали на подоконник и разбивались о тощие руки Мэй.       — Всё, что происходит в жизни — происходит не с тобой, а для тебя, — девушка смотрит куда-то вдаль. — Это наши решения определяют судьбу.       Ему тошнить хочется от того, насколько много правильности она придает своим убеждением, от того, как легко она говорит об этом.       Шум, который появлялся с столкновением тяжелых капель о подоконник, изводил мага. Сатору подошел к девушке со спины, прислонился, чтобы закрыть окно. Что внутри, что снаружи было невыносимо громко. Хотелось тишины.       — Что касается выбора, я считаю, он есть всегда. Надо заставить себя влюбиться в тот единственный, что остаётся из тысяч, — Мэй чувствовала его близкое присутствие за спиной. — Поступать так, чтобы никто не смел принижать твое решение, даже если это — простой взрыв эмоций.       Взрыв эмоций сейчас, вообще-то, происходил внутри мужчины, что аж внутренности переворачивались. Сердце бешено стучало, рвалось наружу, извращенным способом давало напомнить, что Мэй его раздражает, Мэй не знает, о чем говорит. Он специально не показывал глаз. Бесит, что она, такая упрямая и горделивая, так легко говорит обо всем, что вздумается.       Это нихрена не истина. Он с ней не согласен.       — А еще есть последствия, они и принижают, — Тэйлор, загипнотизированная дождем, ощущала бархатный голос мага совсем близко. — От них невозможно сбежать.       — Так перестань бегать, — слова выдались резкими, будто бы Мэй адресовала их лично себе. Она резко обернулась и сразу же оказалась прижата мужской фигурой к подоконнику.       Тэйлор на секунду опешила — только сейчас она заметила колоссальную разницу в росте. Чувствовала свою же слабость, текущую по венам. Разве что серые глаза показушно демонстрировали уверенность в собственных словах.       Сатору сравнивает ее глаза с самым настоящим болотом.       Она же не видела ничего за повязкой.       — А отчего бежишь ты? — его голос подобен бархату, звучит тихо и мелодично, как будто бы лично для нее. На мужском лице выступает хитрая полуулыбка.       Воздух наполнился электричеством и путался с ароматом вина.       Мужчина, победивший ее покой, с некой насмешкой показывал, что ничего не произошло, мол, «Мэй, это же просто вопрос, мы же просто разговариваем». Тэйлор поджала плечи: сердце почему-то забилось, ей рефлекторно хотелось защитить себя от поиска ответа на этот вопрос. Дыхание участилось, а взгляд устремился вниз. Ее нервозность и страх были понятны обоим. Сатору тоже ее читал и делал это не хуже.       — Неужели от прошлого? — Годжо не скрывает наигранного удивления в голосе.       — Клише. — Мэй машет головой, сдается и отводит взгляд, принимая свое поражение. — От себя, наверное.       Кожу на шее обжигает рваное дыхание Сатору. У Мэй непроизвольно бегут мурашки от того, насколько он пугающе близко. Случайные сантиметры подогревали интерес и обостряли всякие чувства у обоих.       Она так близко — Сатору хотел ее уничтожить (занимался этим всю ночь, внушая, как сильно Тэйлор была для него противна. Еще и разговоры о выборе, затронувшие рану с Гето, эта двоякая уверенность в собственных убеждениях…). Чувствовал аромат вина от нее, а волосы пахли вишней. Сатору не любил вишню. Как и не любил Тэйлор Мэй — цель «Дела об источнике», его личную цель.       В окно стучались капли дождя, желая выбить его нахрен и затопить квартиру. В стекле отражались две фигуры, стоящие непростительно близко друг к другу.       — Если перестанешь убегать, — разрубив тишину, проговорил Годжо и вернул серый взгляд на себя, — я перестану тебя догонять.       Неутихающий ливень стал свидетелем, как две души разрубили последние сантиметры, что их отделяли.       Мэй теряется — чувствует гладкость мужских губ на своих. Закрывает глаза. Сатору самоуверенно улыбается сквозь резкий поцелуй и находит место для своей руки прямо на затылке, прижимает. Поцелуй выходит смелый (со стороны обоих. Тэйлор поддается моментально) и грубый, без исключительной нежности. Оба чувствуют давление в легких: Сатору давится своим раздражением, а Мэй захлебывается сожалениями.       Если есть у раздражения грань — то вот она, прямо в этой комнате.       Вино забыться не помогло, они делают это по-своему. Сминая губы друг друга, забирая ценный в данную секунду кислород. Ядовитое головокружение.       Сатору упирается свободной рукой в окно, прямо над ее головой. Мэй суетливо взбирается на подоконник и трепещет от его сильной ладони, запутавшейся и оттягивающей волосы на затылке. В его волосах утопали блики приглушенного света.       Тэйлор не шевелилась, когда он, отстранившись, водил большим пальцем по ее раненым губам, смотрела с расширенными зрачками, как дикий зверь. Не дрожала и не думала убегать, ждала продолжение. Она рискнула: рука тянулись к серьезному лицу, чтобы снять повязку, дать себе возможность встретить его глаза. Он перехватил запястье, не позволил. Годжо нахмурился, разозлился сильнее — не желал видеть согласие, бесился, что та поддается, инициативу отдавать не собирался.       — Не догонишь, — на выдохе шепчет Тэйлор и белобрысый взрывается.       Взрывается сильной хваткой на ее бедре — даже через одежду синяк останется — и голодными поцелуями в губы. Сердцебиение оглушает. У Тэйлор дрожат пальцы, она сжимает ворот его свитера и тянет на себя.       Он ведет.       Они играют по его правилам.       Бесконечные поцелуи борются с укусами и встречаются на тонкой расцарапанной шее (Сатору тут не причем, это она сама постаралась, утопающая в панике пару часов назад). Она хрупкая и Годжо хочется ее сломать.       Это, честно, было опустошающе: увидеть Сатору вот таким безжалостным и совершенно никаким, пусть даже без объяснений. Она с первой минуты этого ночного визита все поняла, знала, что неприятна ему. Это полное крушение устоявшегося впечатления — она не понимает его, да и вряд ли смогла бы. Делать с этим ничего не стала — приняла как есть: они не друзья и никакие не любовники, чтобы пытаться наладить несуществующий разлом. Позволяла ему брать, позволяла пользоваться, оттого и зашла так далеко. Своеобразный акт селфхарма, вот и всё.       Годжо хочется, что бы она сдалась. Что бы сейчас же остановила его, посмотрела со страхом и ненавистью. Но этого не происходило: она не боялась, еще хуже — поддавалась. Остервенелая.       Идиотка.       Он прижался губами к тонкой ключице. Укусил. Рука все еще сжимала бедро, не позволяла убежать. Стало жарко. Мэй облизнулась, закрыла глаза, ждала, что Сатору, оставляющий быстрые поцелуи на шее, вывернет ее душу наизнанку, избавит от лишних мыслей. Хотелось тишины в голове настолько сильно, что Тэйлор не заметила, как приоткрыла рот, как с ее уст сорвался томный вздох.       Что-то внутри него щелкает. Она оказывается в плену его сильных рук.       Это руки мужчины, который убивал.       Руки мужчины, который, к огромному сожалению, не знал, как поступать иначе — не научили.       Мэй дергается. Оставаться неподвижной ей не нравится, но Годжо не реагирует на ее сигналы. Девушка зарывается руками в его волосы, оттягивает. Сжимает губы и цепляется в его плечи, а он только усмехается ее хаотичности. Делает так, как хочется ему. А ему хочется вынуть из нее всю душу, вредность и упрямство, благодаря которым она еще не сдалась. Берет ее за руки, на секунду успевает подумать о том, какие же они холодные, а затем, с удивительной для Тэйлор легкостью, подхватывает за бедра и несет к кровати.       Бросает на мягкую поверхность женское тело, нависает сверху. Они не дают друг другу времени отдышаться. Маг, окончательно теряя самообладание, прижимает ее собой.       Мэй все еще не собирается его останавливать.       Сатору думается, что она мазохистка.       Тэйлор считает, что его вид сверху нужно в обязательном порядке поместить в музей.       Злится, потому что хочет смотреть в глаза.       Мужчина тянет края черной кофты вверх, избавляет ее от такой ненужной сейчас одежды, а ей нечего стесняться. Она убеждает себя, что бояться не надо, уверена, что Сатору не монстр. А даже если так — пускай не оставит на ней ни следа. Годжо разглядывает ее тело, не понимает, как вообще можно оставаться такой бледной? Её углы острые, как листы крапивы, которые она пьет и в которых он заблудился во сне. Он не забыл. Прекрасно все помнит.       Она обнажена для него больше обычного, но этого ему не достаточно. Сатору хочет знать ее, хочет прочитать, как открытую книгу. Хочет знать, почему она такая и почему проклятия на нее не реагируют. Знать, почему, блять, она оказалась в том переулке, когда он не опустил завесу       Большая ладонь накрывает грудь — девушка в полубреду забывает как дышать.       В самом центре ее зрачков вспыхивает раздражение: ей, блять, необходимо видеть его глаза! Она хочет быть хитрее, хочет получить свое. Руки тянутся к черной ткани на таких желанных глазах и Годжо моментально и легко пресекает эту попытку. Одной рукой фиксирует тонкие запястья над рыжей головой и напрочь лишает ее возможности пошевелиться.       Поцелуй выходит бескомпромиссным: Годжо ждет, когда до нее наконец дойдет. Сатору шипит и сильнее, почти до хруста позвонков, вдавливает хрупкое тело в кровать, поглощая. У него гортань будто крошится по частичкам. Свитер душит — он его стягивает, откидывает в сторону и вновь целует лицо. Его пальцы умело проходятся по тонким ребрам, пересчитывает, словно музыкант стучит по клавишам дорогущего фортепиано прямиком из какой-нибудь Франции.       — Выбора нет, говоришь? — Тэйлор перестала пытаться высвободить руки и смирилась. Слова произносились трудно, с паузой на вздохи.       — Уймись уже, — злобно скалится Сатору и сам не догадывается, что ей так и хотелось.       Она плохая, а ему хочется еще.       Она сама не понимает, зачем злит его нарочно, зачем подливает масло в огонь, но думать об этом не успевает — он хрипло смеется, слыша ее сдавленный стон под собой, и рывком стягивает ее домашние штаны.       Годжо оглядывает ее тело. Пальцами одной руки сжимает бедро, а Тэйлор лишь кривится в лице, когда тот задевает прежние синяки. Их было много. Как и следов от ногтей — Сатору даже удивился. Он с читаемым вопросом посмотрел на нее:              «Что бы что?»       — Не было выбора, — шепчет Тэйлор, а собственная наглость позволяет нацепить ехидную улыбку.              Мэй хотела бы сказать, что он красив и что у него прекрасное тело, но позволить себе мыслить хоть что-то она не могла — вспомнила, кто он такой и кем является сама.       Впредь, в словах никто не нуждался, они казались слишком интимным, чтобы дарить друг другу.       Единственное, что обижало Тэйлор, так это то, что она лишена зрительного контакта.       Годжо чувствует, как она извивается под ним, хотя сама производит впечатление человека, из которого высосали всю энергию без остатка. Он чувствует сухость во рту и то, что раздражение никуда не испарилось. Под ним всё та же Тэйлор, играющая в театре, пишущая картины и до смерти пугающаяся проклятых духов.       Дура.       Комнату оглушил женский сорванный стон: два тела слились воедино резко, без предупреждения. Тэйлор не в силах открыть глаза, а Сатору только рад, что бы она не смотрела. Она стучит зубами, потому что губы уже больно кусать. Желает, что бы ее стерли в порошок. Воздух в комнате тяжелеет. Сатору дышит громко, двигается резко, все еще держит ее руки и не позволяет двигаться.       Сатору никогда таким не был. Особенно — с женщинами. Тот придурок, по мнению Мэй, против которого он встал, наградил его двумя противоречащими качествами: если с сильнейшей техникой все понятно, то на счет внешности он бы спорить не стал — знает прекрасно, что девушкам он нравится, убедился в этом давно.       Парадокс заключался в следующем: судьба у него такая, что впускать кого-то в свою жизнь он не планирует. Знает, что, открыв кому-то дверь в свою ментальную комнату, события обязательно выстроятся так, что потолок в ней обвалится, а обои сразу же отклеются. Поэтому он обходился быстрыми ухаживаниями и такими же быстрыми расставаниями, не чувствуя абсолютно ничего.       А Тэйлор… это же надо было оказаться такой дурой! У Сатору такое впервые: хотеть не душу и тело, забываясь в обоюдных желаниях, а хотеть что-то доказать ей и самому себе. Ей, что она глупая, а себе, что жить с полной уверенностью и надеется на встречу утреннего рассвета в его случае нельзя. Категорически. Всё обязательно пойдет не так.       Сугуру говорил, что слабые живут за счет сильных. Мэй та еще слабачка, но сражаться за ее жизнь он бы не хотел. Она одним только появлением в том чертовом переулке изменила его жизнь.       Каждое движение сопровождалось стоном. Ее стоном. У Тэйлор не было сил кричать, но она забирала последние, что копошились в глубине организма. Ей хочется одновременно и смеяться и плакать. Годжо буквально выбивал из нее все то живое, что давало о себе вспомнить в ночных кошмарах. На глазах выступают слезы, ни в коем случае не от боли. Она извивается под ним, кричит и провоцирует не останавливаться. Приятного очень мало, но Мэй так и хотела. Тут нет ничего романтично-ванильного. Где-то внутри у обоих наверняка вырабатывается электричество.       Сатору теряет себя перед тем, как упасть с ней рядом — отпустить ее руки и глубоко дышать, впихивая кислорода больше, чем могли бы вместить легкие.       Тэйлор приходит в себя не сразу. Выдыхает, чувствует насколько ватное сейчас у нее тело. Сатору больше не держит ее бедро, но ей почему-то кажется, что пальцы намертво зафиксировались у нее на коже. Девушка разминает запястья, которые затекли, и прикладывает некоторые усилия, чтобы пошевелить ногами. Кончики пальцев вздрагивают, по телу бежит дрожь, которая никак не собирается униматься. Девушка скручивается, прижимает колени к груди.       Смотреть в глаза нет желания. Теперь уже нет.       Преодолев чувство сломанных костей, Мэй находит силы, чтобы подняться и позволить им обоим одеться.       Годжо не знает, что говорить, а Тэйлор не знает захочет ли вообще слушать.       — В следующий раз попробуй заварить себе чай и помедитировать. Говорят, тоже стресс неплохо снимает, — Мэй старается улыбнуться, хоть губы еще дрожат.       — Тебя считают опасной, — кажется, Сатору придает этим словам меньше уверенности, чем мог бы сейчас позволить.       Мэй хмурит брови:       — Что?       — Я проебался, Мэй. Сильно. Твое влияние на проклятых духов. Они заряжаются, становятся практически неубиваемыми, — слова выдавались тяжело, маг не мог позволить себе смотреть в ее лицо.       Чувствуя невероятную горечь во рту и во всем теле, Годжо рассказал ей обо всем.       — То есть, я…       — Верно. Источник — это ты, Мэй, — договаривает за нее Сатору.       Внутри Тэйлор что-то рушится. Больно, моментально и невозвратно. Злость копится, подогревает градус в крови, готовится вырваться наружу.       — Это всё?       — Нет, еще кое-что.       — Ах, еще… — Мэй вскидывает брови и, на удивление мага, она все еще выглядит смертельно-спокойной.       И он рассказал. Рассказал про придурков из Драконов, про то, что они следили за ней. Про то, что соврал и никак не сможет помочь ей избавиться от вида этих проклятий.       Колкая правда была подобна миллиону иголок, которые впиваются под ногти. Внутри что-то умерло и воскресло с новой, остервенелой силой. Кровь пульсировала в голове, дышать считалось непозволительным.       — Никто не знает, что причина всему — ты. Кроме меня, конечно.       Тэйлор замолчала, отдавая себе все последние крупицы энергии.       — Желаю удачи в составлении отчета, — девушка смотрит с ненавистью, что аж Сатору становится беспокойно.       — Мэй…       Он хотел ее коснуться, покаяться в произошедшем, отругать себя за то, что натворил. Но внутри йокнуло: девушка испугалась его движения, машинально дернулась и взглянула на него с искренним страхом. Так люди в последние секунды своей жизни смотрят на проклятых духов, так смотрят на саму смерть.       — Уходи, — тихо произнесла девушка.       — Тэйлор, не подходи больше к проклятым духам. — последнее, что сказал ей Сатору.