my own private nirvana

Человек в подвале. Он занял его потому, что я привела его туда. По дороге вниз он не сопротивлялся, не сутулил плечи и не двинул ни одним мускулом лица. Буднично расставив худые ноги по сторонам от стула, слушал, как я с бумажки зачитывала правила поведения. Те тоже не встретили отпора. «У тебя полная свобода действий, без протоколов. Проявляй инициативу», говорю я. Он не кивает, но я знаю — он согласен. У всех нас есть человек в подвале. У кого-то их много, порой до десятков — сидят рядочками плечом к плечу и не высовываются, только успевай платить за расширение площади. Все чертовски красивы. Подумаете, куклы — а нет: дышат, смеются и уплетают за обе щеки пирожные в местной столовой. Особенно девочки. Я разворачиваю постояльца к себе спиной и поднимаю его руки — раз, два — чтобы натянуть поеденный зеленый кардиган. У меня тысяча других вещей, может, больше — мне неизвестно, где их конец. Если только он захочет их примерить, он это сделает. Здесь стул и лампочка. Но долго комнатке не пустовать. Кто-то из нас двоих щелкнет кнопкой, и с потолка к нашим плечам свесятся ивовые ветви, или крестьянские телеги загрохочут вдали, или наши лодыжки будет лизать ковыль. «Будто чего не хватает», бормочу под нос. Гость выжидает. «Ах да». Финальным штрихом я всучиваю ему запечатанную пачку ментолок. И наступает восемнадцатое июля, канун девяностых. Мы в закоулке возле бара, откуда все еще долетают пропитые возгласы и лязг инструментов. Человек из подвала угощает меня сигаретой, кошачьи жмурится на меня, делает какой-то комплимент — я не особо вслушиваюсь. Мы говорим о философии, о местной сцене и о том, что светлые ресницы красивее накрашенных и о том, что наркотики — это плохо, но употреблять мы, конечно, не перестанем, и о моих планах соорудить ферму божьих коровок, и о его первой татуировке… Я вскидываю руку. Он возвращается на стул под лампочкой, смотрит на меня. Не в упор, не прямо, не искоса, никак. Никак. Объявлен отбой, теперь ожидание приказа. «Нет татуировок», терпеливо поясняю я. «Нет байкерских замашек. Не соответствуют... характеру». Я знаю, он согласен. Мы возвращаемся в закоулок. Снаружи проходит пара часов. Здесь мы торчим от силы четверть, чтобы затем махнуть в Канзас. Некоторые другие, может, слышали — ну, конечно слышали, зачем еще приводить народ в чертовы подвалы — мучают своих. Нагревают иглы, чтобы потом всадить. Давят на все больные точки, пока те не сломаются, потом возвращаются с новыми. Всем достанется по своему человеку. Они будут кричать, что не хотели этого, но это неправда. В их мольбах слышится безразличие. Они вынесут все, с чем вы к ним придете, проглотят и не подавятся. Это лакмусовая бумажка на мразь. Не поверите, и все же: я не из таких. Самая безобидная разновидность, на худой конец. Я стану приносить человеку в подвале зеленый чай и бульон на косточке. Все в порядке. Нас обоих это устраивает. Выдохнув, я пропускаю пальцы сквозь прилипшие ко лбу волосы и поднимаюсь навстречу восходящему солнцу.