Bad is corrected by bad

—Добрый день, Коё-сан!!—Парень, хлопнув входной дверью, из-за чего девушка даже подскочила от неожиданности, быстро пробежал мимо неё к комнате для персонала, на ходу бросив сумку с принадлежностями для университета за стойку. Он вернулся через пару минут в форме, состоящей из брюк, белой блузки и бежевого фартука, пояс которого он завязывал, подходя ближе к Озаки. — Не опоздал? — Нет, как раз вовремя. Даже Гоголь ещё не подоспел. Вот только...— женщина выразительно посмотрела на валяющуюся на полу сумку. —Оу, да, конечно,—он носком ноги отодвинул сумку, неловко улыбаясь.—Сегодня должны были завести товар, да? Им сегодня занимается... —Танизаки. — ...Кто-кто? — у Чуи была отвратительная память на имена и фамилии. Он заморгал, лихорадочно пытаясь вспомнить, кто является этим Танизаки, и знает ли он его вообще.— Это... —Стажёр, у него первый день работы сегодня. Говорит после школы подрабатывает. Дурак, лучше бы на учёбе сосредоточился. Чуя минуту молча смотрел на женщину. —... О!... *** —Мне просто интересно, что это на тебя нашло? — Гоголь, облокотившись на стойку, следил за новичком.—Чуя Накахара, борец с переменами, вдруг затеял революцию? Или в блондина собрался? — Уморительно,—буркнул Чуя, даже не глядя.—Лучше про своего придурка расскажи. Что там у вас? —Ну, а что у нас может быть?—Гоголь развёл руками, отлипая от стойки.—Он сложный. Ломаешь голову, в секунду приходит озарение, и так же быстро исчезает. Вроде общаемся, гуляем, а что у него в голове творится... Один бог знает, в общем.—Гоголь чуть поник, оглаживая указательным пальцем неровности деревянной стойки. —Если он сделает что-то не так, я плюну ему в чай. —Чуя, ты работаешь в кофейне. —Ну? Как два пальца об асфальт. Гоголь открыл рот, желая что-то сказать. Закрыл. Снова открыл. Не найдя, что ответить, опять же закрыл. Внезапно из подсобки послышался грохот, будто упала стопка коробок, а следом — сдавленное «чёрт!». Чуя и Гоголь синхронно обернулись. Из-за угла показался виноватый рыжий — тот самый стажёр. Он прижимал к груди помятую коробку и выглядел так, будто только что подрался с погрузчиком. —Ты... в порядке?—На всякий случай спросил Накахара. —А... Да-да, я просто тут, эээ...—Танизаки пытался найти, что сказать, но, не найдя ответа, нырнул обратно в подсобку. Они помолчали пару минут, но вскоре Николай прервал тишину. —Он мне нравится, руки точно из того места растут,—шепнул беловолосый.—Я в него верю. —А зря,—отрезал Чуя, вытирая руки о фартук.—У него глаза бегают, а руки с ногами заплетаются, не только у него из зарплаты будут вычитывать, а ещё и у нас, потому что одной только его зарплаты не хватит. Из подсобки послышался булькающий звук, а после тихое "Ой". Гоголь хихикнул. —Спорим, он выйдет из подсобки в молоке? —Спорим, что он вообще оттуда не выйдет?—Чуя закатил глаза и всё-таки пошёл в подсобку, на ходу засучивая рукава. Танизаки стоял посреди разгрома: пара коробок рассыпалась, банка с сиропом закатилась под стеллаж, одна пачка молока наполовину разлита, а сам стажёр держался за ушибленный локоть. —Убери руки,—рявкнул Накахара, локтём отодвигая подростка в сторону.—Сиропы наверх, кофе и сахар на низ, молок вообще в холодильник.—Он показал указательным пальцем в сторону холодильника с прозрачной дверью. —Понял... —Повтори. —Сиропы наверх, кофе и сахар на низ, молоко в холодильник...? —Умница. Схватываешь всё на лету. Лучше чем сам Гоголь. Откуда-то из зала послышалось возмущённое "Эй!" *** Зависть — фактически вещь плохая. Но почему же люди радуются, когда узнают, что им кто-то завидует? Почему фраза "не волнуйся, они просто завидуют" служит утешением? Почему все упрекают тех, кто завидует? Разве они тоже не испытывали расползающийся по всему телу дискомфорт и раздражение, от которого хочется свалиться на ближайшую поверхность, дёргая всем телом, будто в судорогах, без какой-либо мотивации на продолжение своей жизни или деятельности, понимая, что у тебя уже не будет так же, как и у объекта твоей зависти? Ты буквально становишься худшей версией себя, когда погружаешься в лени и зависти, и позволяешь темной, почти черной субстанции, которую ты не видишь, но явной ощущаешь, поглощать себя. Но другим людям нравится осознание того, что ты это испытываешь. —Чуя,—прямо над ухом раздался весёлый, но в то же время будто бы уставший голос, притягивающий имя Накахары по словам. —Что?—он слишком резко повернулся к Гоголю, но того это, впрочем, особо и не смутило. —Ты жутко бледный и кошмарно уставший, будто бы даже пару лет прибавилось. Даже у нас в России так не ходят. Иди умойся, а? Всё равно сейчас перерыв, если кто-то придёт — я обслужу. Чуя, оттолкнувшись от прилавка, направился в сторону комнаты персонала. "Я обслужу" даже в случае Гоголя во время перерыва звучало нудно и устало, потому что перерыв у них был только на бумаге. В глазах Коё "перерыв" звучало как "можете делать что хотите, но в случае чего клиента обязаны обслужить", она скидывала это на "так мы зарекомендуем себя как отзывчивую кофейню, всегда готовую обслужить клиента", но, на самом деле, работников тупо не хватало, чтобы заменять друг друга, а закрыть кофейню означало потерять девятьсот шестьдесят йен за два стаканчика кофе Мокка, и это, конечно, если повезёт. Впрочем, Накахара удивлялся тому, что Николай был готов всегда обслужить кого-то, давая Чуе пару минут перерыва. Не подумайте, что Накахара принимал это как что-то должное с мыслям "ну, чтож, он сам предложил". Нет, совсем нет, он и сам так делал. Если парень и оставался без друзей долгое время и перестал нуждаться в особой социализации, то своего друга искренне ценил. Но и сам Гоголь, и даже Коё, не давали ему надолго оставаться за стойкой одному во время перерыва. Если бы во время отдыха в заведение кто-то зашёл, и прямо перед Чуей занюхнул дорожку героина, а после ушёл, ничего не заказав, то ему было бы глубоко плевать, главное, чтобы обдолбанного полиция нашла примерно в двух километрах от кофейни. Чуя поймал себя на мысли, что уже примерно пять минут пялит в дверь уборной персонала и, толкнув дверь предплечьем, зашёл внутрь, ступая туфлями по светлой плитке, отчего по комнате раздавался приятный, успокаивающий звук. Чуя плеснул в лицо ледяной водой. Зеркало отразило уставшего, бледного парня в сбитом набок фартуке. —Я обслужу,—передразнил он Гоголя.—«Разбежался» Чуя плеснул ледяной водой в лицо второй раз, третий. Поднял голову. В зеркале отражался кто угодно, но не тот самоуверенный парень, каким его знали. Не все, конечно... Но в большинстве. — Выглядишь дерьмово,—констатировал он своему отражению. Отражение согласно промолчало. Чуя выключил воду, вытер лицо бумажным полотенцем и вышел в зал с видом человека, который готов обслужить хоть самого дьявола, если у того будет оплата картой. Гоголь, протиравший чашку, окинул его быстрым взглядом и удовлетворённо кивнул с радостным видом. — Живее. Даже менее бледный. А я уж думал, ты там ревёшь. —За кого ты меня принимаешь?—Чуя возмущённо фыркнул. —За человека,—так же спокойно, с весельем в голосе, ответил Гоголь. С ответом Накахара не нашёлся.