Солнце

Оби-Ван щурится. Да, вероятно, это была плохая идея — сесть лицом к окну. Зато — диван. Зато удобно. Он выкатывает яркость экрана на максимум, потому что блики не дают ничего разобрать совершенно. Зато глаза болят. Зато зрение садится. Он на секунду поднимает взгляд и снова щурится, морщась: в лучах света превосходно видны океаны пыли. До сих пор. Хотя он заметил это вслух ещё полчаса назад. И все полчаса где-то рядом стучат металлом о металл, что-то гудит и пищит, а в воздухе пахнет плавленным железом. — Я ещё работаю над этим, — предупреждает падаван, вытирая рукавом лоб, и с силой давит на панель управления. Дроид-уборщик дёргается, но издаёт звук крайне унылый, и его индикатор вновь гаснет. Скайуокер смотрит на это дело очень мрачно. — Мы можем заменить, — бросает небрежно Оби-Ван, зная прекрасно, что услышит в ответ. Энакин качает головой устало и снова берётся за паяльник. — Я всё сделаю сам. Разумеется. Никто и не спорит — Кеноби это дело бросил давно. Если бы у него спросили, откуда в Галактике берутся самые упрямые люди, он бы, не задумываясь, сказал: «С Татуина». Татуин упрям. И покрыт песком. А люди на нём — ещё упрямее, потому что вопреки здравому смыслу там живут. Изворачиваются, изматываются. Давятся песком, тонут, падают в него лицом, и царапаются, и ранятся, и ненавидят. А потом поднимаются. Вытряхивают его из волос, вычищают из глаз, сплёвывают. И гордо идут, взрывая барханы ногами. Люди с Татуина только усмехаются, в который раз поднимаясь с колен, и обыденно утирают кровь с разбитых губ. Энакин бормочет себе под нос пару грязных слов. И тут же оглядывается на учителя, бурча: «Простите», — и хмурится, хмурится и трясёт головой: это всё он никак не может оставить там, за дюнным морем. С пыльных улиц раб забрал грубый говор и сквернословие, с сухого моря — привычку поминать чёрта и прочих гадов, с безобразных рынков — необходимость торговаться по любому вопросу, по делу и совсем без. Люди с Татуина не остаются в долгу и бросают «слимо» на презрительные взгляды, самодовольно отворачиваются, но готовы через мгновенье перелаять взбесившейся бантой всех, кто хоть слово посмеет им сказать поперёк. Оби-Ван щурится. Свет проникает сквозь окно тонкими полосами и прерывисто ложится на лицо мальчишки. Загар, как эта жизнь, приплиший к коже, не сходит, и нос усыпан крапьями веснушек; пряди волос ещё совсем белесые, ещё пушатся и искрятся сами, и так Энакин даже похож на татуинское солнце. Без близнеца, но это не главное (без близнеца — и это облегчение) — Скайуокер и без того ест и ломает дроидов за двоих (он ел бы дроидов, правда, если б было можно). Он улыбается ярче, а греет больше, чем звёзды, которых Оби-Ван за свою жизнь успел повидать немалое количество. К этой звезде Оби-Ван, наверно, привык. Люди с Татуина терпят адский зной, переживают нестерпимую жару, скорее, чем другие, стареют и слепнут, но зато копят внутри в тысячу раз тепла больше, чем кто-либо ещё в Галактике, не теряя его так же быстро, как ночью ненавистный предатель-песок. Энакин поднимает дроида вверх и долго крутит, силясь разобраться с причиной. А потом вздыхает и просто заставляет его работать — Кеноби не усматривает, как так выходит — он его гладит, что ли?.. — Доброта, учитель, спасает Галактику, — усмехается довольный Скайуокер, глядя, как машина принимается энергично разгребать слои сора и приводить в порядок рабочее место. Оби-Вану, конечно, хочется отозваться. Хочется возразить едко, что доброта падавана в единый миг заканчивается при встрече с суубатарами и варактилями. Хочется продолжать потакать своему эго и желанию сражать выпадами слов целый мир. Но он смотрит, как Энакин светится — не смеётся, не скалится, но глаза прямо кварцем не перестают сверкать — как Энакин искренне рад, что починил — не пляшет, не прыгает, но глядит ясно и гордо — как Сила плещется, а Энакин захлёбывается в ней, потому что ужасно плавает и не хочет этого признавать… И Оби-Ван протягивает руку. В Силе. И просто. Мальчишка дивится. В Силе хватается крепко оттого, что чертовски боится утонуть. Оттого, что солнцам тонуть никак нельзя. Оттого, что никакими знаниями о Силе и воде, собственно, их и не имея, Татуин не делится. А просто — вцепляется в ладонь и с жаром жмёт — с жаром девяти обожжённых лет и раскалённого добела сердца, что никогда не застынет стеклом, — жмёт, и заглядывает в глаза наивно, и щурится. Солнце светит в спину и жжёт затылок, а Энакин щурится Оби-Вану и слепит своей прямотой. Тот щурится тоже. И тоже гордится. Люди с Татуина всё же боятся песчаных бурь. Потому что это — непосредственная схватка с планетой. Потому что это — уроки смирения и покорности, которые милостиво преподносит Татуин. Не всё людям нестись вперёд. Пойдёшь напролом — лишь погребёшь себя под толщей мстительного песка. Умерь гордыню и жди, пока не увидишь снова солнца и синее небо. Но люди с Татуина упрямы… Упрямству их учат прежде, чем послушанию, и упрямство течёт в их крови, как сыпучий песок. А потому они бросают вызов буре. — Вы не заняты сейчас, учитель? — спрашивает Энакин тихо, будто боясь что-то спугнуть. Пока учитель добрый-добрый, можно делать всё, что угодно, а он ничего не скажет. Пока учитель добрый, он неприлично много позволяет, потому что покорно открывается Силе и просто следует за падаваном, куда бы тот ни вёл, зачем бы ни шёл и от кого бы потом ни убегал. Оби-Ван раздумывает и решает, что не занят. Энакин ухмыляется тогда, разгораясь больше, и тянет его за руку прочь из квартиры, где ворчит на грязные сапоги дроид. Мальчишка почти бежит, припрыгивая, а рыцарь старается держаться невозмутимо, хотя вовсе не делает на этот раз вид, что к урагану в виде человека не имеет никакого отношения. Энакин явно сам не ведает, куда двигается. Знает только, что лучше забраться как можно выше и свесить ноги с края, а потом смотреть в ясное-ясное небо и странно думать о том, что вылить в себя тонну воды совсем не хочется. Оби-Ван свешивает ноги тоже под весёлое удивление Скайуокера. И тоже глядит в небо. Людям с Татуина не дано ходить по небу. Их мир — песок, и все они в этом мире — песчинки. Энакин песок ненавидит и песчинкой быть отказывается. Энакин — звезда, а звёзды тем и занимаются, что гуляют по небесам, глядят в глаза учителям и хотят, чтобы их любили. Кеноби дивится, потому что у мальчишки во взгляде отражается больше, чем просто космическая лазурь. — Почему небо голубое, учитель? — спрашивают едва слышно, несмело. Оби-Ван рассказывает что-то про атмосферу планеты, свойства лучей и устройство глаза, но неуверен, что его внимательно слушают. Он просто отвечает на каждый из бесконечности вопросов, а падаван ощущает рядом с собой солнце гораздо теплее татуинских и мысленно клянётся побывать на Стьюджоне. Моря там, наверное, такого же цвета, как глаза у учителя. Люди с Татуина не грезят о космосе, но рождаются неизменно под созвездием Крайт-дракона. Они назвали так грозно выстраивающиеся огни сами, зная, что с какой-нибудь другой планеты эта линия выглядит кривой бабочкой или кислой физиономией неймодианца. Но детям песков отчётливо видится чудовище, и они засыпают под байки о бравых воинах, всегда в конце всаживающих ему в горло сияющий меч. У Скайуокера скоро тоже будет свой меч. И с ним он в одиночку одолеет любого из драконов. Но дракона, что в сердце, мечом не пронзишь, и справиться с ним одному, увы, невозможно. Оби-Ван устало молчит и впитывает солнечный свет вместе с Силой. Энакин наконец молчит и впитывает солнечный свет вместе с важными словами, ненавидя, что он — человек с Татуина. Оби-Ван поражается, что у него всё наоборот: не на небе два солнца, а на солнце — два маленьких лукавых неба. Энакин трясёт белокурой головой рассеянно и открыто ненавидит Татуин. Просто — всей душой. Оби-Ван всё ещё считает, что татуинский песок у Энакина в крови. Как, впрочем, и сам Татуин. До сих пор.