P4:Одержимость пустотой

Худший кошмар любого создателя — когда его творение становится полностью неконтролируемым.

      Первые эксперименты давались с трудом. Многие подопытные животные не выдерживали той боли, что пронзала их тела во время мутации. Они корчились и умирали в мучениях. Кровоизлияние в головной мозг. Повреждение спинного мозга. Отказ сердца. Это только малый список самых распространённых причин смерти в клетках белой комнаты. Тела заменялись сразу, как констатировали остановку сердца. Многообещающие экземпляры — теперь мусор.       Когда-то Бес был всего лишь уличным котом грязно-рыжего окраса, худым, злобным и слишком упрямым, чтобы исчезнуть незаметно. Он не знал ни тепла, ни заботы, лишь голод, запахи гниющих переулков и тяжёлые ботинки прилетающие ему под рёбра. Лаборатория стала для него запятой, а не точкой, в отличие от многих других. Очередной номер в журнале, очередное тело на холодном столе. Частичная мутация пошла не по плану: сердце остановилось, показатели упали, эксперимент признали провальным. Его выбросили вместе с другими — в чёрных мешках, без имён и сожалений.       Но ночью, под дождём, среди мусора и крыс, что-то в нём отказалось подчиняться статистике. Сердце снова забилось неровно, болезненно, будто из упрямства. Тело ломало и выворачивало, кости тянулись, шерсть сходила клочьями, а сознание рвалось наружу, формируя слова там, где раньше были только инстинкты. Он очнулся уже не животным и не человеком, а чем-то третьим, прямоходящим, злым и слишком хорошо осознающим, что мир попытался его выбросить.       Он научился скрываться быстро. Воровал еду, одежду, инструменты, избегал людей и ненавидел их одновременно. Его характер, и без того скверный, стал острее: Бес не искал сочувствия, он искал контроль. Одиночество длилось долго, пока однажды он не столкнулся с другим мутантом — самцом медоеда, таким же упрямым и агрессивным, но живым доказательством, что он не один. Этот случай всего одной искрой зажёг в стареющем теле Беса новое пламя. Он осознал для чего был создан.       Он посвятил ещё немало времени на поиски таких же, как он и его новый друг. Конечно, поначалу это казалось пустой тратой времени, но Бес знал: кто бы ни был причастен к их появлению, он определённо не остановился на достигнутом. И был прав. Время шло, а его сообщество росло в тени, подальше от жестоких взглядов людей. Однако всё чаще он слышал, что его методы столь же уродливы и аморальны, как и того, кто их создал.       Мутаннималы распались. Они разбежались как тараканы. У всех были свои причины, от ненависти к Бесу, отказа следовать его идеям, страха за собственную шкуру и до потери авторитета к их эксцентричному лидеру. Теперь, один только Бог знает где Бес.

***

      Войдя в глубокую медитацию, перед глазами молодой девушки проявлялась светлая и безмятежная картина. Её отец, жив и полон сил, тренируется не жалея себя. Каждое его движение словно быстрая река, подчинившаяся воли мастера, и точно исполняющая его волю. Вытерев тыльной стороной ладони пот со лба, мужчина, чью голову чуть коснулась седина, глубоко вздохнул и отложил шест в сторону. Он медленно сел на пол и жестом подозвал тайного наблюдателя. Ноги девушки сами понесли её к отцу и это было естественно вот только как бы она не старалась она не могла достичь желаемой цели. Лицо её искривилось в недоумении и обиде.       Стоило одинокой слезе скатиться по щеке девушки, как из-за её спины вышла женщина, одетая в по-весеннему цветущее кимоно. Она осторожно подошла к мужчине и одарила его едва уловимой улыбкой.       — Твоей дочери уже не терпится увидеть этот свет. — Женщина осторожно погладила собственный живот и села подле мужчины.       — Можешь ненавидеть меня сколько вздумается, но эта девочка унаследует клан. — Мужчина произнёс холодным, совершенно безучастным голосом, даже не взглянув на собеседницу.       — Все получат то, о чём просили. У меня нет причин ненавидеть тебя. — Женщина ответила ещё тише, так, что её губы едва двигались. — Я ношу под сердцем твоего ребёнка… Но я не люблю тебя, Саки.       В этот же миг всё наполнилось звенящей пустотой, и девушка распахнула глаза.       Яркий свет от больничных ламп точно выжигал глаза Карай. Прошло немало времени, прежде чем она пришла к тому состоянию, в котором была. Речь шла о бессонных ночах, головных болях и бесконечных медитациях, помимо прочих забот. Каждое погружение в глубь самой себя, в недра родословной, заканчивалось неминуемым обмороком, судорогами, рвотой или всем сразу. Сердце словно рвалось наружу, разум плыл в бурном потоке воспоминаний, где прошлое и настоящее сходились в тугой хаотичный узел.       Карай ощущала, как тело сопротивляется, как мышцы дрожат, а лёгкие требуют воздуха, которого кажется, не хватает. Но она не сдавалась. Каждая вспышка боли, каждый удар внутреннего огня, всё, через что она проходила было не наказанием за её наглость, а проверкой; шагом ближе к знанию, к тому, что скрывалось за закрытыми дверьми времени. И в эти минуты её сознание касалось теней, которых никто не видел, слышало голоса, которых не было, ощущало присутствие того, кто уже давно стал частью её истории, но оставался вне её понимания.       Каждый приступ слабости был одновременно страхом и ключом. И когда Карай падала на колени, закрывая глаза, она знала, что именно так, сквозь боль, формируется сила, способная удержать куда большую власть, чем та, которой она сейчас обладает.       — Совести у тебя нет, — хриплый дрожащий голос окончательно вытянул Карай на этот свет. — Вот скажи, тебе хоть сколько-нибудь дорога собственная жизнь?       Карай медленно подняла голову, в глазах ещё жгли остатки света ламп, а в висках пульсировал гул. Её дыхание стало ровнее, мысли прояснились, и на миг весь мир за пределами комнаты словно замер. Но в глубине сознания оставался шёпот.       За ширмой она сразу приметила знакомый силуэт.       — Твоё дело держать меня в форме, а не приседать мне на уши. — Холодно ответила Карай, стараясь скрыть, что его слова задели сильнее, чем она хотела бы признать.       Высокий мужчина уже изломленный своей собственной гениальностью, склонился над столом, устланным металлическими инструментами и сетью колб. Его руки дрожали не от усталости, дрожь исходила от предвкушения. Укутанный в медицинский, притворно стерильный халат, он поправил ремни на затылке которые плотно прижимали маску к его лицу. После, в утиль полетели белые нитриловые перчатки, а взамен им были взяты уже хлопковые.       Ещё несколько мелких обрядов и мужчина встал перед Карай гордо выпячивая грудь вперёд, и даже за всем его экзо-костюмом и одеждой совершенно очевидно читалась уверенность в его превосходстве.       — Уж прости. Дел столько что и отдохнуть некогда. Вот и ловлю момент, чтобы посидеть. — Доктор фыркнул, и в его голосе прозвучала насмешка, именно та, что всегда резала слух.       Механический хвост извивался за его спиной, бросая блики на лицо Карай, и на мгновение она уловила, как тень скользнула по её коже, будто пыталась провести границу между ними. Внутри это вызывало странное чувство.       — Док, — рыкнула она, садясь на край кушетки. — Давай мне уже витамины, и дальше делай что хочешь.       Он медленно поднял взгляд на неё, и в усталых, но внимательных глазах промелькнуло что-то почти человеческое, но тут же сменилось холодным расчётом: — Да-да… что хочу, — передразнивал мужчина.       Он начал готовить ампулы и шприцы, аккуратно проверяя каждую деталь, каждую дозу. Лёгкое металлическое шипение из-за встроенных в лабораторные приборы датчиков создавало странный ритм, будто комната сама дышала напряжением.       Процедура знакома обоим. Холодный блеск иглы скользившей по коже запястья, проникая почти беззвучно, оставляя после себя ощущение легкой, раздражающей дрожи. Тонкая кожа горит, от прикосновения словно жары и холода одновременно, затем следует короткий, едва уловимый зуд, это — жидкость растекается по венам, мягко разгоняя усталость, или, по крайней мере, так должно быть. Карай сжала кулаки, ощущая покалывание, потом почувствовала, как рука Дока прикоснулась к её плечу. Лёгкое похлопывание по своей идее оказывается весьма тяжёлым и прижимающим Карай к кушетке.       В кабинете царит тишина, нарушаемая только тихим шипением приборов, жужжанием вентиляции и едва слышимым биением сердца Карай. Всё здесь — строго добровольно, но есть ощущение, что выбора почти нет: доверять ему или нет. И даже если доверие есть, никто не может быть уверен до конца, что шприцы действительно содержат то, что заявлено, что жидкости обладают заявленными свойствами, что каждое движение Дока не несёт угрозы. Каждый вдох Карай ощущает тяжёлым, каждый взгляд на приборы заставляет нервно подёргиваться мышцы. Внутри кружится лёгкое предчувствие неизвестности.

***

      Бакстер Стокман не родился гением. В этом и заключалась его главная сила и его проклятие. Он был человеком терпеливым, въедливым и по-настоящему одержимым вопросом «а что, если». Годы кропотливой работы, чужих идей, доработанных до блеска, и бесконечных ночей без сна привели его туда, где другие видели лишь недостижимый потолок. Так появилась StockGen Industries — корпорация, выросшая из лаборатории в империю, торгующую будущим под видом фармакологии, биоинженерии и робототехники.       Но за фасадом отчётов и патентов всегда пряталась тень. Прорывы требовали денег и людей не задающих лишних вопросов. Клан Фут оказался идеальным партнёром. При Ороку Саки эксперименты расширились: геном, мутация, ускоренная эволюция. Стокман говорил о новой расе, о солдатах, о следующей ступени человечества, но всё чаще в его записях появлялось другое слово: форма. Совершенная форма. Та, что не боится боли, смерти и отказа органов.       Стокман никогда не боялся смерти. Он считал её досадным ограничением. Слишком примитивным для разума, способного проектировать будущее на десятилетия вперёд. Эволюция требовала времени, а время было тем, чего у него не было. Сознание — вот что имело значение. Память, личность, воля. Всё остальное — жалкая оболочка.       В его лаборатории плоть всё чаще соседствовала с металлом, а органы рассматривались как модули, подлежащие модернизации. Именно тогда биоинженерия перестала быть для него направлением исследований и стала необходимостью. Если тело не выдерживает нагрузки разума, значит, тело подлежит замене.       После смерти Шредера всё изменилось. Карай не интересовалась абстрактным будущим, ей был нужен результат. Немедленный. Она видела в этом шанс. Не для будущего человечества, а для одного человека. Тело Шредера было сохранено, стабилизировано, защищено от времени. Оставалось лишь вернуть то, что ушло. Душу. Стокман не обещал чуда, но и не отрицал возможности. Если сознание можно сохранить, перенести, удержать — значит, смерть не окончательна. Значит, отец может вернуться.       Незадолго до эпидемии Бакстер Стокман перестал появляться на публике. Его чертежи стали пугающе цельными. Камеры фиксировали свет в окнах сутками, отчёты шли с задержкой, а заказы на биомеханические протезы и нейроинтерфейсы выросли в разы. Он больше не ограничивался подопытными: металл врастал в плоть, нервы соединялись с сервоприводами, а мозг становился единственным по-настоящему ценным органом.       Его узкий круг посвящённых коллег обсуждали, что он подошёл слишком близко к границе, за которой тело перестаёт быть частью человека. Говорили, что он был готов к последнему шагу. Когда эпидемия началась, лаборатория всё ещё работала. Как и он.

***

      За обещанным спокойствием и укромным местом для восстановления сил скрывалось томительное напряжение, разрастающееся сетью сомнений в сознании Рафаэля. Он наблюдал за Алопекс так пристально, как только мог позволить себе, не нарушая хрупкий режим. Ночь пролетала так же стремительно, как и вся предыдущая неделя. Размышления перетекали из бесформенного потока в буйную реку с обилием порогов и излучин. Каждый следующий шаг вглубь себя сопровождался наматыванием кругов по комнате, перестановкой всего, что возможно было поднять бесшумно и замиранием в случайной точке с последующим зырканьем то в сторону спящей лисицы, то в дверной проём.       Однажды он остановился. Это не было осознанием случившегося или тем более принятием ситуации. Рафаэль медленно подошёл к кровати Алопекс, медленно опустился на колени, в этот миг он ощущал тяжесть всего мира и той ответственности, что он взвалил на себя в ответе за всех родных ему людей, и поднял взгляд в потолок. Это была не молитва, а жалкая, скулящая просьба отъебаться наконец от его семьи и дать им спокойную и мирную жизнь в месте, где не будет боли, разочарования, сомнений, упрёков. Резкие эмоциональные всплески превращались в чувственный фонтан расплавленного металла, обжигающий самого Рафаэля не меньше окружающих.       Алопекс поморщилась, но глаза так и не открыла. Её отдых был ключом к восстановлению, и Рафаэль не мог спорить с этим, как бы сильно ему ни хотелось сейчас хоть что-то сделать.       Спустя несколько часов, в дверном проёме показалась миниатюрная тень. Дивный аромат наваристой похлёбки быстро заполнил комнату, выделенную под медкабинет. В коридоре стояла девушка-мутант. Её внешний вид был удивительным и непохожим ни на что ранее виденное Рафаэлем. В ней читались черты ящерицы, тритона и немного от змеи, но это то, как сам Рафаэль воспринял увиденное. В её руках был небольшой деревянный поднос с приборами и тарелкой в которой и находилось то пленительно ароматное блюдо.       — Ты всегда так пристально смотришь? — Голос девушки разлетелся мягкой пеленой по комнате. — Я Мона, — она протянула руку после того, как поставила поднос на прикроватную тумбу. — Лично мы не знакомы, но я наслышана о тебе, Раф.       Рафаэль невольно нахмурился на миг, но отбросил грубости в сторону девушки.       — Не думаю, что ей нужен суп. Сейчас. — Пробормотал Рафаэль переводя взгляд на Алопекс, толи спящую, толи без сознания, это топило его в переживаниях не меньше прочего.       — Это тебе. — Мона села на кровать рядом с Рафаэлем, поворачиваясь к нему и протягивая ложку. — Если ты не поешь, то голодный обморок тебе гарантирован. Не думаю, что это хоть кому-то понравится.       — Кусок в горло не лезет.       — Тут нет кусков. Я видела, как ты чуть слюной не подавился, когда я вошла.       Рафаэль нехотя взял ложку из рук Моны, но так и замер, опустив руки на колени. Он так устал, что даже забыл, как ощущается голод, может, это именно то, что заставит почувствовать себя живым, кем-то из плоти и крови, а не только из долга и ответственности.       Мона осторожно положила ладонь поверх рук Рафаэля, придерживая ложку, которая вот-вот бы вывалилась из слабой хватки.       — Ты не обязан тащить это в одиночку. У тебя достаточно вариантов с кем можно просто… разделить момент.       Взгляд Моны скользнул от рук Рафаэля по его торсу к подбородку. Она ясно ощущала его голод и думала, что была солидарна в этом чувстве. Но даже зная как правильно утолить этот голод она не торопилась, иначе можно обжечься.       — И у тебя точно есть тот, кто не осудит. — Свободная рука девушки мягко легла на плечо Рафаэля в утешающем дружеском жесте.       Однако это только сильнее напрягло Рафаэля и он в миг ощутил как всё его тело напрягается, хочет сорваться с места и накинуться на хрупкую фигуру перед ним как чёртов хищник раздирающий плоть добычи.       Руки Моны скользнули к плечам толкая Рафаэля на спину. Она уже была готова закинуть ногу на его бёдра и ловко оседлать, но только это не то, что Рафаэль позволил бы сделать с собой. Он жёстко схватил запястья девушки и, повалив её на кровать громко рявкнул:       — Какого хера ты творишь?! — Его взгляд был озлобленным, руки с силой сжимали тонкие запястья, а на лице красовалась знаменитая маска брезгливости.       Мона определённо пробудила в этом парне старого Рафаэля, но не того, которого ожидала. В тишине, когда её руки наконец ощутили леденящую свободу, она вскочила с кровати и быстро ушла прочь.

***

      Утро в Оазисе было тихим, слишком тихим для того, чтобы Рафаэль мог полностью расслабиться. Свет едва проникал тонкими бликами сквозь заколоченные окна и ложился пятнами на пол, на простыни, на лицо, слишком спокойное, слишком мирное. Он слышал шаги, лёгкие и уверенные, и сердце его сжималось от предчувствия.       Эйприл появилась в дверном проёме, а за ней Мона. Рафаэль устало фыркнул себе под нос отрицая, что он правда вляпался в это. Лёгкая, спокойная, собранная, чертовски идеальная маска профессионализма. В руках у Моны был аккуратный поднос с инструментами для утреннего ухода за Алопекс. Он не мог понять, где забота, а где расчёт. И каждый раз, когда Мона приближалась к кровати, ощущение старого, животного гнева вспыхивало в нём.       Эйприл так и стояла в дверях, уверенная. Однако её присутствие не разряжало напряжение как обычно. Рафаэль закатил глаза, вставая с кровати и направился к Эйприл. Он ожидал, что одного его фирменного взгляда хватит, чтобы старая подруга разложила ему всё по полочкам и возможно, даже преподнесла варианты будущего, которое упокоило бы его буйное сердце, но она стояла, тяжело вздыхая и вглядываясь в его белёсые глаза.       — Ну… так, — всё же начал Рафаэль, пробегая взглядом по каждому в комнате, — Салли что-то просила передать? — Это было его первое предположение не касающееся больных тем.       — Это единственное, о чём ты хочешь меня спросить? — Лёгкое удивление смешалось с недовольством в интонации Эйприл. Она вмазала бы сейчас Рафаэлю не будь столь понимающей и мягкой.       — А что ещё мне спрашивать? — Он пожимал плечами и раскидывал руки по сторонам. — Остальное и так очевидно. Я не настолько отупел без Донни.       — Да ты что! И что же тебе очевидно? — Голос Эйприл взмывал на верх по привычной октаве, однако она взяла контроль над собой, только взглянув за спину Рафаэля. — Может, ты посвятишь меня?       Рафаэль замялся. Давно он не испытывал на себе терпение Эйприл. Так же давно, как и не слышал подобных упрёков в свою сторону от кого бы то ни было. Он поджал губы, теребя воротник. Слова не складывались в то, что сейчас нужно было ему, всё какое-то грязное, мрачное, депрессивное.       — Я подставил Анджел, не углядел за Алопекс, — Рафаэль вновь обернулся на кровать, которая скоро приснится ему в кошмарах. — Майки всё ещё злится на меня, и я влип, потому что теперь мне придётся рассказать ему, как было всё на самом деле… этим я подставлю тебя следом, и я… Я. — Рафаэль снова запнулся, сжимая кулаки и останавливая себя от очередного всплеска. — Я идиот.       Это было весьма сдержанное заявление, которое хотя бы на секунду могло смягчить этот разговор и дать обоим шанс вернуться в знакомые берега.       — Мона позаботится о твоей подруге. — Эйприл улыбнулась давая надежду, что ещё не всё рухнуло, что желанный контроль ещё можно обрести. — Он безмерно злится на тебя, но всё ещё ждёт.       Эйприл кивнула в сторону давая время и пространство для принятия решения. Она не чувствовала себя весомой единицей в структуре Оазиса, но она точно могла подтолкнуть братьев к примирению, а это уже весомое изменение. Кто знает, может именно этого не хватало.       Рафаэль блуждал по комнатам и коридорам Оазиса с любопытством, оглядываясь на всех. Давно он не видел этих лиц при свете ламп. Что-то болезненно щемило в груди, когда он видел играющих детей, смех и крики отбрасывали его в далёкое прошлое, когда он ещё не знал ни о клане Фут, ни о Карай, и уж тем более о заражённых. Грубость была его защитой, и он понимал, что это известный факт, но жить по-другому он просто боялся особенно сейчас. В миг, когда его жизнь против его воли снова наполнилась драгоценными ему людьми.       По ту сторону боли и скорби его встречала невинность и искренность.       Дети в миг окружили Рафаэля, стоило ему только показаться из-за угла. Их сияющие улыбки, глаза, наполненные чистотой и верой в завтрашний день, смех, разбивающий последние слои защиты, всё это размазывало Рафаэля ровным слоем по его сомнениям. Неужели он так очерствел, что даже забыл, как виделись эти искры в глазах братьев. Он ущипнул себя за руку, не позволяя чувствам взять верх перед детьми.       — Ну-ка, чем вы тут занимаетесь? — Рафаэль привычным лёгким движением натянул улыбку, обращаясь к ребятне вокруг него, он уже предполагал, что легко не выкрутиться из этого представления.       Дети весело загалдели и завопили хаотично дополняя ответы друг друга, стараясь наполнить голову Рафаэля всеми подробностями происходящего, и всё, что ему удалось выцепить из их криков, это «Любовь». Рафаэль сел на корточки и уставился на детей во все глаза. По его лицу прекрасно читалось, что он ничего не понял.       — А теперь ещё раз, но медленно и кто-то один. — Его привычный громкий командный голос упал до спокойного и вкрадчивого, ещё бы немного, и переходящего на шёпот. Он помнил этот трюк от отца.       Дети как по команде успокоились. Повисла атмосфера секретности и чего-то, что им ещё не положено знать. Щенок осторожно сглотнул слюну и вертя край рубашки в руках, начал объяснять не теряя атмосферности. Большую часть Рафаэль привычно пропустил, цепляясь только за главную суть, и стало намного яснее, что детишки насмотрелись на взрослых и понеслись игры в дочки-матери, свадьбу и прочие малышковые забавы в погоне почувствовать себя взрослее чем есть.       Монотонное объяснение довольно скоро перетекло в тот же галдёж, что был ранее. Чего только не наслушался Рафаэль, и мечты стать похожим на кого-то и сплетни об отношениях между взрослыми и даже догадки, кто с кем будет вместе когда вырастут.       Рафаэль усмехнулся приободряюще, похлопывая мальчика, заявившего что хочет всю жизнь прожить вместе с любимой, но о ком речь так и не сказал. Она наверняка стояла где-то здесь и не должна была услышать своё имя раньше времени. Всё это было таким светлым, что Рафаэль невольно подумал о Микеланджело и его сердце кольнуло от вины. Он потрепал мальчишек рядом с собой по головам и направляясь прочь, извинился: «У меня есть одно важное дельце.»       Он не знал насколько это было важно для брата, но понимал, что для него самого это действительно важно. Наконец, время расставить все точки, показать, что он делал это не из злобы, побыть искренним ещё разочек, даже если это будет больно.

***

      Микеланджело стоял неподвижно в своей комнате, не сводя глаз с брата.       Рафаэль едва ли переступил порог, чтобы была возможность закрыть дверь и оставить этот разговор только между ними. Он стоял переминаясь с ноги на ногу, втаптывая пыль в щели деревянного пола, перебирал пальцами то одежду, то воздух ища в реальности то, что помогло бы ему не дать сбиться с мысли. Рафаэль то опускал голову, то делал несколько кругов от стены до стены, вскидывал руки к потолку и падал на корточки, хватаясь за голову. Его интонация то взлетала фейерверком в безоблачном ночном небе и взрывалась барабанным хором, то падала в безмолвную глубину, разлетаясь эхом. Ему потребовалось немерено сил чтобы подавить очередной ком, подступающий к горлу.       А Микеланджело всё стоял. Он прожигал взглядом хрупкую душу Рафаэля, что сейчас металась по комнате, как мотылёк в стеклянной банке. Он слушал и запоминал. Каждое слово выжигалось на его теле то обжигающим морозом, то чем-то болезненно родным. Всего этого балагана можно было избежать, если бы с ним разговаривали, считали за равного, дорожили единством и не стыдились бы. Но теперь им обоим придётся разбираться с тем, что имеют. И честно говоря, Микеланджело не смел перебить столь глубоко личный монолог. Только его лицо давало Рафаэлю подсказки. Презрение, злость, обида, недоумение, тоска и ещё огромный список чувств вырисовывался в мимике его дорогого Майки.       — Я старался как мог… — жалостно закончил Рафаэль. Он вглядывался в родные глаза и искал последнюю подсказку, к чему быть готовым, что он услышит следующим. Будет ли это их последний разговор?       Но Микеланджело замер, он и до этого не больно двигался, но сейчас он окаменел, его лицо стало пустым и холодным, даже мёртвые куда выразительнее. Он думал, точнее старался уцепиться за конкретную мысль, предъявить обвинения, выкрикнуть приговор и привести его в исполнение, но в секунду одумался. Он вспомнил о Донателло и Леонардо, и его мысли вновь лихорадочно забегали, закручиваясь в болезненную бурю тоски и скорби по упущенному времени и по семье, которую о чуть окончательно не потерял из-за того, что ему никогда не было свойственно.       Рафаэль опустил голову и уже потянулся к дверной ручке, как ощутил на себе сбивающий с ног удар в грудь, а следом шок и согревающий жар облегчения. Микеланджело врезался в тело брата, обнимая его как можно крепче. Сильнее. Ещё сильнее. Даже если сдавит грудь, даже если сломает кости, он должен показать как сильно он скучал и как бесконечно рад, что они снова могут позволить себе быть не взрослыми, а теми крошечными черепашками, согревающими друг друга в холодном и сыром мире.       Рафаэль едва сдерживал слёзы, ощущая как Микеланджело вплетается руками и прижимает свои горячие щёки к его плечу, словно самый ласковый кот. Он мягко положил свои руки на голову брата, прижимая её к себе, обещая что он больше так не будет, что ему стыдно, и следовало найти другие методы защиты. Ему было так чертовски стыдно, что не мог даже найти слов. Склоняя голову и утыкаясь лбом в лоб Микеланджело. Он и не думал, что всё может обернуться так успокаивающе.       Рафаэль медленно растёр слёзы, стекающие по одежде и посмотрел в заплаканные глаза.       — У нас просто разные дороги… — Тихо пояснил он, боясь, что эти слова всё могут испортить.       — Но мы всё ещё братья, — твёрдо заявил Микеланджело. Ему больше не нужны были ответы или подтверждения, однако он чувствовал необходимость в озвучивании этого факта.       Они семья. Как и прежде.