P4:Одержимость пустотой

***

      Алопекс предпочитала доводить своё тело до предела, до полного изнеможения, лишь бы засыпать с пульсирующей от усталости и пустоты головой. В ином случае её ожидал утомляющий путь рефлексии о прошедшем дне, неделе, месяце… Являясь одной из лучших воинов Карай, она часто оказывалась в ситуациях, когда приказ звучал быстрее вопроса морали, а по ночам, когда тело расслаблялось и появлялось место для размышлений, Алопекс корчилась от прорастания в ней совести.       Процесс, который не затронул ни одного другого мутанта, вышедшего из-под руки Стокмана. Она была не просто результатом упорной борьбы за союз, она — совершенство. Алопекс часто слышала это слово в первые недели своего сознательного существования. Как и ожидалось, она не понимала смысла этого совершенства. Но это слово вызывало мало приятных ассоциаций. Еда — вкусно и сытно, кровать — удобно и тепло, Дженника — веселье, Карай — жестокость. Совершенство же значило для Алопекс боль, страдания, предел собственных возможностей. Она совершенство, и от неё требовали соответствовать этому слову. Вот причина, по которой она всегда останется в центре внимания принцессы Фут. Однако с недавних пор Алопекс увидела и другую сторону совершенства и вскоре осознала, что сама никогда не сможет связать себя с этим словом. В тот же момент ей стало легче дышалось днём, но перед сном сердце всё так же замирало.       Очередной кошмар. Боль, которую сознание пытается навязать, но не способно воссоздать полностью. Только уверенность, что должно быть страшно, как и всегда. Что вот-вот станет больно. Алопекс отчаянно старается вырваться из глубокой вязкой тьмы. Но всё, что она ощущает, — это как чей-то холодный скользкий язык лижет её лицо и шею. Наконец она цепляется за проблеск реальности и просыпается.       Издав хриплый крик, Алопекс вскочила, чем перепугала и сидящего рядом Рафаэля, и стоящую у изножья кровати Дженнику. Кошмар спал. Он только оставил за собой едва уловимую дымку тревоги. Непроглядная тьма спала, яркий проблеск оказался солнечным лучом, пробившимся сквозь щель, а холодный противный язык — всего лишь влажным полотенцем. Рафаэль облегчённо выдохнул. Его руки едва заметно сжали ткань.       — Наконец… — Он чуть слышно пробормотал, отводя взгляд от Алопекс. — Я схожу за едой.       Алопекс провожала Рафаэля изумлённым взглядом до самой двери, а после переключилась на подругу.       — Я ведь не просила еды. — лёгкое недоумение слышалось в голосе лисицы.       — Наверняка он расплакался бы, если бы остался. — Ехидно выплюнула Дженника, щуря глаза. — А вообще правильно сделал, нам есть о чём поговорить.       Дженника села на край кровати Алопекс. Она заботливо гладила серый кончик хвоста, рисуя завитки на шерсти, ожидая, когда всё внимание будет только на ней.       Потребовалось ещё несколько часов, чтобы раскачать Алопекс и привести её в рабочее состояние. Медленные шаги сменялись уверенными променадами от одного конца коридора к другому. Всё это время Дженника была рядом. Буквально. Даже слишком близко. Алопекс с приятной ностальгией вспоминала когда-то тёплые прикосновения подруги, теперь на их место пришла шершавая и прохладная кожа, острый, пристальный взгляд, но даже это сеяло лёгкую радость в душе. Рафаэль же только подпирал стены и дверные проёмы с хитрой усмешкой, смотря на происходящее. Ему только и оставалось, что наблюдать за происходящим и пытаться удержать последние призрачные нити контроля.

***

      Леонардо сидел на кушетке, едва прикрывая ноги простынёй. Тонкая ткань казалась грубой на коже, которая горела холодным, липким потом. Его руки дрожали — неконтролируемая дрожь, идущая изнутри. От холода, от опустошающего стресса, который не выплеснулся наружу, а осел в мышцах тяжёлым, неподъёмным свинцом. Он прикусывал потрескавшиеся губы, иногда облизывая их языком, сухим, как пыль. Во рту стоял привкус железа и чего-то приторного, сладковатого — возможно, от успокоительного.       Сердце больше не билось так бешено. Оно будто сжалось, окаменело где-то за рёбрами, и теперь лишь изредка подавало глухой, усталый толчок. Казалось, оно остановилось в тот самый миг, когда палец лёг на спусковой крючок, и с тех пор так и не завелось снова. Но Леонардо был жив. Дышал. Думал. Мысли текли медленно, вязко, как густой сироп, цепляясь за одну и ту же картину, но не рождая ни чувств, ни даже боли. Было только тяжёлое, давящее ощущение в висках.       Его бледные пальцы медленно перебирали край простыни, сминая и разглаживая складку. Нагота не смущала, не занимала мысли. Тело стало чужим, просто объектом в этом стерильном, неумолимо ярком помещении.       — Я убил её. — выдавил он едва слышно, шевеля губами, которые почти не слушались. Звук собственного голоса был плоским.       Взгляд, блуждавший по полу, поднялся и наткнулся на движение за ширмой. Хвост доктора. Длинный, гибкий, механический хвост, синхронно виляющий в такт бодрой, беззаботной мелодии, льющейся из динамиков. Циничный, жизнерадостный ритм врезался в тишину его внутреннего оцепенения, и от этого противоречия в желудке похолодело и заныло. Леонардо тяжело вздохнул, чувствуя, как подкатывает тошнота, и закатил глаза, когда громкость музыки внезапно прибавилась, заполняя собой каждый уголок кабинета.       — Конечно. Тебе плевать, — продолжил он уже громче, но без энергии, просто констатируя факт. Голос звучал сипло. — Всем плевать. А я…       — Смотря о чём речь, — сухо перебил его доктор, не отвлекаясь от своих дел. Голос был ровным, лишённым тембра, как аудиозапись. — Люди умирают. Животные умирают. Это вопрос несовершенства материи, биологической конструкции. Вирус — лишь очередное проявление этой несовершенной механики.       — Глупость какая-то, — пробормотал Леонардо, глядя в потолок.       — Тебе глупость. — поправил Доктор. Леонардо услышал лёгкий шипящий звук. — А я вот вижу в этом отличное поле для испытаний. — Более громкое и длительное шипение прервало речь доктора, завершаясь громким щелчком. — Как бы я искал лекарство, если бы не все эти бедолаги?       — Лучше бы этого всего не было. — сказал Леонардо, и в его словах не было надежды, лишь усталое сожаление.       — Безусловно. Но я, в отличие от тебя, не отрицаю реальность, а работаю с тем, что имею.       Стул скрипнул, шаги приблизились. Доктор присел на одно колено перед кушеткой. Его тень упала на Леонардо. За его маской сложно было понять, но даже так ощущался холодный, аналитический взгляд, скользящий по ногам, задерживаясь на левой икре. Кожа там была неестественно бледной, с лёгким синюшным, почти мраморным отливом, и покрывалась едва заметной сеточкой из тёмных, застойных прожилок. Первые, едва уловимые признаки. Не гниения, нет. Скорее, тихого, медленного отключения.       Пальцы доктора — холодные, тонкие металлические когти с притупленными концами — коснулись кожи. Леонардо вздрогнул, но не от боли. Прикосновение оказалось леденящим, безжизненным. Когти скользили по икре, слегка надавливая, оценивая плотность тканей, эластичность. Будто проверяли качество товара.       — Знаешь, — голос Леонардо прозвучал хрипло, — мне ещё ни разу не стало лучше после твоего лечения. Что вообще ты мне вкалываешь? — Леонардо морщил нос, противясь прикосновениям.       — А сейчас? — его когти замерли на участке с изменённой кожей. — Разве тебе больно? Или, может, ты боишься воды? — равнодушно спрашивал Доктор.       — Во мне RMV? — в голосе Леонардо прозвучала слабая, жалкая толика надежды. Даже это было бы хоть каким-то ответом.       — Вовсе нет. — ответил Доктор, и в его тоне промелькнуло что-то вроде профессионального интереса. — Но твоя болезнь не менее особенная. И я делаю всё, чтобы она не сожрала тебя раньше времени.       Доктор выпрямился. Леонардо не стал ждать дальнейших действий. Он медленно, с трудом, словно каждое движение требовало невероятных усилий, опустился на спину и натянул простыню на себя, как одеяло. Он поджал ноги, стараясь не смотреть на ту самую икру.       Мысль о близости смерти висела в воздухе, тяжёлая и неопровержимая. Она не приносила ни ужаса, ни отчаяния сейчас, под действием препаратов и общего опустошения. Она была как данность. Как холодная стена в конце туннеля. И от этого становилось почти спокойно.       Но это мнимое спокойствие разбивалось о личность Доктора. Его методы, его ледяной, безэмоциональный интерес, эта странная смесь из помощи и откровенного использования — всё это создавало не раздражающую, а глубинную, тошнотворную тревогу. Неоднозначность, в которой утопала любая надежда. Доктор был единственным, кто что-то знал. Кто что-то делал. И это знание, заключённое в бездушном механизме, пугало куда сильнее, чем простая смерть от вируса. Это стало ловушкой. И Леонардо уже был внутри неё, чувствуя, как холод металлических когтей всё глубже впивается в его плоть и судьбу.       Вернувшись за стол, Доктор взял грязную рацию с края стола. На корпусе, под слоем копоти и грязи, читалась синяя надпись: «Лима-7». Он усмехнулся. Коротко и беззвучно. Просто вещь. Просто номер.       Доктор сжал хлипкий пластик. Голова гудела от усталости и въедливого запаха низших туннелей, который Леонардо принёс с собой. От его вопросов. От притязаний несостоявшегося лидера, скатившегося до уровня расходного материала. И всё, что пряталось за этим номером, теперь тихо умирало на его кушетке, задавая глупые вопросы о морали.

***

      Жизнь вновь растекалась ярким пятном по Оазису. Словно вместе с примирением сторон появилось что-то гораздо большее, чем страх перед мутантами или заражёнными. Конечно, конфликт не решился сам собой, Салли пришлось много, очень много разговаривать с недовольными с обеих сторон. Это давалось ей с трудом, но приносило свои плоды. Многие из недовольных смягчали свой пыл и соглашались попытаться сосуществовать в мире. Хотя далеко не со всеми разговоры помогли, а где-то даже обнажили другие проблемы.       Меньше чем за два дня слухи разбежались по всему Оазису, и никто не смог им противостоять. Дженника — беженка из Клана Фут — и скрывала это. Вернее, некоторые об этом знали, и, конечно, начиналось новое деление: за принятие всех и против принятия беженцев из Фут.

***

      Бист долго стоял в дверях комнаты Алопекс: её временно поселили с Анджел и Дженникой. Девушки сидели по кроватям и прожигали медведя взглядом. Никто не знает, сколько ещё продлились бы эти гляделки, если бы не появившаяся вдруг Мона за спиной Биста.       — Воу! — воскликнула девушка, поджимая губы. — Не знала, что тут очередь похлеще, чем к Салли. — Она хихикнула, протискиваясь в комнату между «мохнатым шкафом» и стеной. — Ребята там что-то активно собирают, и я подумала, что лучше не вертеться у них под ногами.       Мона весело плюхнулась своей тощей попой на пустую кровать, и её хвост со смачным шлепком лёг рядом. Напряжение в комнате приобрело странные нотки болезненного садизма. Оставляя всё как есть сейчас, то это только приведёт общество к разладу, и кое-кто это прекрасно понимал.       — Ладно. — начал Бист после появления Моны в комнате. — Я предвзят. Но это не значит, что со мной можно было вот так. — Он перевёл взгляд на Дженнику и прикусил губу.       — Это ты так извиняешься? — встряла Анджел.       — Это я так хочу сказать, что драка за банку консервы была лишней. Откуда я знал, что эта психованная настолько… — Он всплеснул руками, пытаясь выловить нужное слово в воздухе, — Психованная. — сдался он, указывая на Алопекс, которую всё это время мелко подёргивало.       Вообще-то Алопекс считала так же. Та стычка ощущалась продиктованной инстинктами больше, чем желанием подраться ради куска железа, нафаршированного мясом сомнительного качества. Она сжалась в комок, подтягивая колени к груди и оборачивая хвост вокруг себя. Анджел вдруг узнала в этой позе что-то знакомое и тёплое. Она качнулась, желая перевести разговор в более мягкое русло, но не успела. Алопекс её опередила.       — После побега я была немного не в себе и очень голодна. — слишком спокойно начала она. В её голосе не звучало ни ноток вины, ни оправданий, только факт того, что ей пришлось пережить. — И очень боялась за капсулы. Я не хотела драться, но была готова.       — Оно и понятно, хвостатая… — выдохнул Бист.       — Капсулы? — вдруг со своей кровати перебила Мона.       Алопекс кивнула, вспоминая, что сумку они оставили в логове Рафаэля.       — На самом деле я много что могу рассказать о делах Карай. В последнее время она оживилась. — Алопекс спустила ноги на пол и тихо выдохнула. — Быть мутантом и работать на Карай всегда было трудно, но сейчас это какая-то совершенно новая форма пытки.       — Я никогда не могла представить, каково тебе. Но теперь я думаю, что оно и хорошо, что ты такая. Карай тебя много куда подпускала. Особенно в последнее время. — Дженника качнулась на кровати, подкладывая подушку под спину.       — А давно вы с ней? — встряла Мона.       — Были. — отрезала Дженника. — Я пришла как рекрут и поднималась по «карьерной лестнице», а Алл…       — Я удачный эксперимент Стокмана. — усмехнулась Алопекс, понимая, что лучше она сама расскажет правду. — Меня отловили и в лаборатории принудительно «эволюционировали».       Мона заметно напряглась, но прежде чем она успела копнуть глубже, Анджел встряла, возвращая разговор к важному.       — Алопекс, так что там сейчас у Фут?       — Да-да! В общем…       Дженника нахмурилась, скручивая руки в узел на груди. Она тоже много чего знала до своего ухода и даже за то короткое время, когда появился Леонардо. Но она и представить не могла, что даже за такой короткий срок её отсутствия что-то могло настолько кардинально поменяться. Она слушала внимательно всё, что говорила Алопекс. Та много говорила: о том, как Леонардо совсем плохо и он едва ли может держать меч в руках — Дженника хмурилась, закрывая глаза, мысленно уже хороня его; о том, что после ухода Дженники лаборатория Стокмана ожила; о том, что Карай всё настойчивее вербует людей и о том, как Доктор помогает ей в этом. И наконец, когда Алопекс дошла до капсул, все в комнате затаили дыхание. Это — оружие. Настоящее оружие против заражённых. Не полумеры и не единственный рабочий способ. А настоящее действенное оружие…       — Правда, я так и не узнала, из чего его создал Док. — закончила свой монолог Алопекс.       — Ну это узнать несложно. — Анджел пожала плечами и улыбнулась. — Жаль, вы не сказали об этом раньше: мы бы сперва заскочили к Рафу, а потом я уломала бы вас на Оазис. — Она улыбнулась, словно впервые за долгое время одной глобальной проблемой стало меньше.       Дженника медленно переводила взгляд с лица на лицо и переваривала услышанное; она никак не могла выкинуть из головы мысли про Леонардо, но больше её беспокоило воскрешение Стокмана. Вернее, его столь же внезапное появление, как и пропажа.       — Анджел, ты сможешь выяснить состав и повторить его? — Бист переключил всё внимание на себя и попытки построить хлипкий, но хотя бы какой-то план.       — Я могу проанализировать состав и разобрать его полностью, но воссоздать без толковой лаборатории будет трудно. Да и не факт, что получится.       — Лаборатория есть! — внезапно оживилась Алопекс, подпрыгивая на месте. — У Рафа дома.       — Ну конечно! — Анджел закатила глаза и щёлкнула пальцами. — Старая лаборатория Донни. Не думаю, что он будет возражать, или Раф. Тогда… Есть образец и лаборатория. Это уже полдела. Осталось узнать состав и найти для него всё. Но я не буду обещать скорых результатов.       Бист кивнул и вышел из комнаты. На миг всем показалось, что мрак нисколько не отступил с его уходом, но все поняли: он пошёл рассказывать о плане Салли.       Девушки ещё некоторое время обговаривали детали вроде того, когда стоит вернуться в логово и как Анджел будет совмещать патруль и вылазки с лабораторной работой. Но всё это казалось пустяками на фоне настоящей осязаемой нити надежды.

***

      Ближе к вечеру, когда солнечные лучи уже не смели протискиваться в щели обороны «Оазиса», Алопекс стояла в полной боевой готовности. Уши отведены назад, когти выпущены на всю длину, шерсть на загривке стояла дыбом. Всё её тело напряглось и подрагивало от волнения, как тугая сжатая пружина, готовая распрямиться с безумной скоростью: рвануть вперёд для сокрушающей атаки. Зрачки внимательно перебегали с рук на лицо Дженники, готовой всё так же ринуться вперёд в любой момент.       Девушки стояли друг напротив друга, как на настоящей дуэли. И хотя их руки безоружны, всё их тело было самым искусно выкованным клинком. Это не драка насмерть или показательное сражение, как когда-то происходило при Карай. На самом деле даже тогда эти двое не выкладывались на все 100%, в отличие от нынешнего момента. Они проверяли друг друга, то, насколько их память соответствует нынешней реальности. Это была проверка духа союзника и друга, его готовности выкладываться на полную, когда того требовала ситуация, — и сейчас она как раз требовала этого.       Алопекс шоркнула стопой по полу, и Дженника сорвалась с места. Её приманка сработала. Девушки столкнулись в ближнем бою, обмениваясь быстрыми ударами и выпадами. Серия успешно заблокированных хуков встретилась почти зеркальными движениями. Уже становилось не важно, кто и как бил, потому что каждый удар, каждое движение заключало в себе не только неутолимую силу, но и желание одержать победу. На миг показалось, что весь «Оазис» затаил дыхание в ожидании победителя.       Бой продолжался, пока кровь разгонялась по горячим телам и шумела в ушах гулким прибоем. Алопекс на секунду ощутила своё преимущество и, выходя из «теневого» боя, ушла в сторону, когда Дженника ожидала очередного приседания. Конечно, никакого плана и не существовало, но чей-то замысел явно пошатнулся, когда Алопекс набросилась на подругу совсем не так, как предписывали правила цивилизованного боя двух ассасинов. Она вцепилась в край рукава Дженники зубами, прикусывая всё сильнее и ближе к мягкой плоти. Руки её уже давно скрежетали когтями по карапаксу подруги, не выпуская ту из смертельной хватки. Острый металлический запах ударил в нос лисицы, и она раскрыла пасть пошире, чтобы наконец сомкнуть клыки вокруг предплечья и оторвать кусок побольше. Но Дженника оказалась быстрее, вернее сказать, её решимость не позволить чему-то подобному случиться была выше любых ощутимых сравнений. Она схватила вытянутую зубастую пасть лисы и с силой захлопнула её.       — Алл, какого хера?! — Дженника не выпускала морду подруги из собственных рук, что бы та ни делала.       Но Алопекс только рычала и захлёбывалась собственной слюной. Когда выбора уже не оставалось, Дженника отпустила пасть и толкнула ногой Алопекс в грудь, так что та отлетела в стену и ударилась затылком.       Тишина коридора «Оазиса» заполнилась обиженным скулежом.       — Ты что творишь? — простонала Алопекс, поднимаясь с пола и потирая ушибленное место.       Дженника замерла на месте, пытаясь осмыслить произошедшее. Ей показалось? Она переборщила? Что это вообще было?       — Хвостик… Ты как? — неуверенно начала она, осторожно делая шаг вперёд.       — Когда ты успела стать такой дикой? — Алопекс хмыкнула, подходя ближе, словно ничего и не случилось.       Дженника удивлённо вскинула брови и шумно выдохнула, качая головой. Что-то было явно не так, но сейчас она могла только наблюдать и пообещать самой себе, что постарается быть рядом, если что-то подобное повторится.       — Давай согласимся на ничью, пока что. Ты устала, я обленилась. Мы обе не в лучшей форме. — Дженника потрепала Алопекс между ушей. Она старалась не показывать своего волнения, но выходило это с трудом. Она слишком пристально смотрела на подругу, словно пытаясь считать с неё ответы.       — Забей. Лучше покажи, что тут где. Возможно, мы задержимся. — Алопекс подхватила Дженнику под руку и улыбнулась, как всегда улыбалась с ней, хитро, с возможным планом на похищение вкусностей.

***

      Тем временем на четвёртом этаже здания располагалась студия школьного радио, ставшая колыбелью десятков голосов, а теперь оставшаяся лишь личной комнатой. Стены кое-где остались завешаны плотными шерстяными одеялами. Кто-то давно натянул их внатяг, чтобы убить эхо, и теперь комната напоминала палатку шамана: тёмную, тесную, нашпигованную почти мёртвой техникой.       В центре на шатком металлическом столе громоздился микшерный пульт: чёрная панель с десятками тумблеров, которые на ощупь были холодными и упругими. Рядом, единым монолитом, замер компьютер с погасшим экраном, а над ним, на самодельной полке, покоились разбитые студийные мониторы. Студийный микрофон возвышался на массивной подвесе посередине стола, толстый и ленивый, как удав. К нему тянулся чёрный кабель-удавка, и стоило надеть наушники, как мир снаружи исчезал — оставался только собственный голос и чувство, что ты внутри очень одинокого аквариума. Запах в комнате стоял особенный: тёплая электроника, затхлая пыль и чуть сладковатый дым от ментоловых сигарет.       Всё это окружало Мону знакомым и естественным пространством. Она только сожалела, что в нынешних реалиях это совершенно никому не было нужно. Но кое-что полезное она всё же могла сделать. Со временем своего пребывания в этой студийной комнате она организовала из неё настоящий пункт поиска «призраков» — людей, выходящих в редкие радиоэфиры. Может, теперь она и не вела ни одного эфира, и даже не передавала важной информации в эфире, зато отчаянно искала чужие эфиры в надежде узнать положение дел в городе и мире. И если с первым хоть иногда, но удавалось поймать на гражданских частотах хоть что-то толковое — перемещение мародёров или чужое вещание с координатами и сигналами «SOS», — то с выходом в мир были проблемы. Ей ни разу так и не удалось связаться хоть с кем-то за пределами Нью-Йорка.       Однако сегодня всё как и всегда — без улова. Мона сидела в кресле-мешке в углу комнаты, перелистывая страницы случайной книги, взятой из библиотеки. Между тем она то и дело отвлекалась: то ребятишки, приносившие ей обед, то случайные прохожие заглядывали узнать, нет ли новостей. Мона только грустно улыбалась и мотала головой. Она давно привыкла к такой рутине, хотя и тосковала по работе на радио.       Так и сейчас мимо её маленькой сычивальни проходили Микеланджело и Эйприл с не самыми радостными лицами. Мона выскочила в коридор, поправляя край футболки и распахивая дверь перед самым носом парочки.       — Эйп! — Мона радостно визгнула, сразу хватая девушку за запястья.       Микеланджело поморщился, но быстро привёл лицо в порядок, когда заметил, что Эйприл заулыбалась своей лучезарной улыбкой, которую он, казалось, видел очень редко в последнее время. Внутри что-то перевернулось, когда он понял, что не помнит, когда в последний раз Эйприл улыбалась бы от его шутки или прикосновений. Что-то безвозвратно поменялось между ними, но он никак не мог назвать, что это было.       Эйприл о чём-то весело щебетала с Моной, пока Микеланджело переминался с ноги на ногу у стены, сам не понимая, зачем остаётся тут, кроме как чтобы быть странной прилипалой. Он также чувствовал, как из него ускользает мастерство юмора. И чем больше вокруг него было людей, тем сильнее он понимал, что ему чего-то не хватает… или кого-то. Мысли сами собой возвращались к Эбигейл.       — Майки, ты вообще слушаешь? — Эйприл показательно нахмурила брови, легонько сотрясая Микеланджело за плечо.       Он опомнился внезапно, словно сознание выдернули из-под толщи воды.       — А? Да!.. Нет. Простите. — Он виновато потёр затылок.       — Я говорила о том, что было бы славно устроить какой-нибудь чисто символический праздник, чтобы поднять дух «Оазиса». — Мона улыбалась тепло, но совсем не так согревающе, как это делала Эйприл.       — Праздник? — переспросил Микеланджело. — Идея не лишена смысла, но ты лучше обратись с этим к Салли.       — Ну… Майки! Прошу! Я её побаиваюсь. Можешь ты предложить на следующем собрании? — Мона юлила и виляла, упрашивая взять ответственность за идею на себя. — Ты для неё хоть какой-то авторитет, не то что я. Меня даже слушать не будут. Ну прошу!       Микеланджело помялся недолго, но всё же сломался перед натиском обезоруживающего очарования Моны и сверкающих надеждой глаз Эйприл. Похоже, ей тоже эта идея пришлась по душе. Микеланджело осторожно кивнул, поджимая губы. Он согласился, хотя это далось ему нелегко.       — Это могло бы не только поднять боевой дух, но и сплотить всех, независимо от происхождения.       Эйприл активно закивала, повторяя: «Да-да-да», но Мона нахмурилась.       — Происхождения! Сколько пафоса в этом слове, можно же проще — люди и мутанты. — Она усмехнулась, упирая руки в бока.       Микеланджело и Эйприл оба, как по команде, прикусили губы, а Эйприл даже отвернулась от Моны совсем немного, но достаточно, чтобы у прыткой ящерицы недоумение отразилось на лице.

***

      Глубокой ночью того же дня Алопекс прогуливалась по пустым и молчаливым коридорам здания. Она блуждала так же бесцельно, как ветер гоняет оторванные листья в поле. Здесь, как и в логове Рафаэля, всё ощущалось чужим, и это не просто сложное, отдалённо ноющее чувство где-то в глубине утробы, — это чувство ныло болезненной ссадиной на её затылке. Кому-то удалось привыкнуть или адаптироваться к новой жизни, кто-то легко вписался в эту реальность, и, казалось, только она чувствовала себя чужой в этих стенах. Всё больше ей хотелось оказаться где-нибудь подальше от всех этих людей и мутантов, где будет только она. Хотя она и обещала, что постарается задержать Рафаэля ещё на день, может, два, чтобы обдумать план как следует и приступить к его реализации, сейчас ей хотелось совсем другого.       Поворачивая за очередной угол, она сперва увидела сложный силуэт, словно какое-то морское чудовище вылезло из своей пучины на миг, но, проморгавшись, силуэт распался на два, а после и вовсе стал хорошо различим. Это были Рафаэль и… Но прежде чем Алопекс успела хоть что-то понять о произошедшем, она услышала слабо знакомый голос.       — Ой! — звонкий, тонкий голосок рассыпался по коридору, как крошечный бисер, заполняя всё пространство.       — Мона, блядь! — раскатистый рык Рафаэля вдруг собрал весь тот рассыпанный бисер в единое панно.       — Ну, видимо, ей придётся рассказать о… — такой же тихий, боязливый голосок Моны последовал почти сразу.       Где-то в глубине души Алопекс чувствовала в нём лживую липкость, но сейчас весь мир казался ей липким и омерзительным. Рафаэль подскочил к Алопекс в одно мгновение и попытался увести её, грубо хватая за руку, но лисица не позволила ему этого. Ей хотелось понять, разобраться, узнать правду. Всё что угодно могло произойти, но почему-то случилось так, что парень, к которому она начала привязываться, целовал другую. И от этого внутри всё болезненно сжималось до кислой тошноты.       — Алл. — Рафаэль позвал её резко, громко, вырывая из вихря мыслей; может, он этого и не хотел, но у него отлично получилось. — Идём. — скомандовал он, чуть сильнее сжимая запястья.       Собственная шерсть больно кольнула кожу лисицы, и она подняла глаза на Рафаэля. Даже в тусклом, редком освещении коридоров её глаза горели рыжими искрами.       — Почему? — тихий вопрос выскользнул из пасти Алопекс, когда она потянула запястье на себя, пытаясь высвободиться. Это и вопрос, почему они целовались, и почему он ничего не объясняет, и почему он хочет её увести. Столько разных «почему» кружились в её голове и никак не утихали.       — Потому что мы рептилии. — Мона врезалась своим ответом в весь этот хаос.       Рафаэль отреагировал решительно: он сильнее потянул на себя Алопекс, настаивая на том, что им следует уйти прямо сейчас, но той казалось, его настойчивость только причиняла больше боли.       — Я свободна, так же как и Раф. — продолжила Мона, подходя ближе. — Это нормально, когда свободные люди занимаются чем-то таким. Или в клане Фут такому не учат? — Она обогнула их со стороны Рафаэля, плавно проводя пальцами по его плечу.       Он только дёрнул плечом, разрывая этот контакт. Алопекс ясно видела, как напряглось его лицо, но ей всё никак не удавалось приблизиться к его мыслям, как бы она ни пыталась пролезть в его голову. Она не умела читать мысли.       На миг Алопекс почти сдалась, она уже готова была подчиниться его требованию и уйти куда-нибудь подальше, где сможет остаться наедине с собой или хотя бы отогнать от себя всех остальных. Но Мона не дала ей такого шанса. Она уходила в фойе, медленно покачивая бёдрами и бросая Алопекс хитрый взгляд на прощанье. Этого оказалось достаточно, чтобы ярость пеленой застлала рассудок.       Никто из них толком и не понял, как это случилось, но к моменту, когда проснулась добрая половина Оазиса, Рафаэль отчаянно пытался оттащить Алопекс, пытающуюся разодрать Мону в клочья. Испуганный визг Моны давно перешёл в вопль агонии перед клацающей пастью охотницы. Никто из собравшихся вокруг не рисковал вмешиваться, все замерли в исступлении.       Всё прекратилось, только когда в толпе появились Дженника и Анджел. Девушки быстро сгруппировались: одна тащила Алопекс за ноги, а вторая под руки волочила Мону, которая от страха не могла встать на ноги. В себя Алопекс пришла, только когда брякнулась головой о пол, прикусив язык. Болезненный скулёж дополнил хор шокированных голосов. И только Мона верещала, словно с неё и правда содрали шкуру.       — Она бешеная! Накинулась на меня! Она меня бы убила! Я вам говорю, убила бы! — Мона голосила, даже несмотря на срывающийся голос и слёзы, скатывающиеся по лицу. — Она больна! Она точно больна. Таких, как она, нужно в изолятор. — Но даже в истерике она выбирала выражения.       Когда в толпе проступил силуэт Салли, Рафаэль уже вовсю доказывал, что во всём виновата Мона, что она приставала к нему и провоцировала сначала его, а потом и Алопекс, но ему никто не верил, особенно после увиденного. А Алопекс не понимала, почему он теперь её защищал. Однако стоило Рафаэлю увидеть холодный оценивающий взгляд Салли Прайд, он сразу сменил тактику. Вновь ухватив Алопекс за руку, но уже выше запястья, он потащил её на улицу, горделиво сообщая, что они уходят и больше не будут приносить проблемы Оазису.       Ещё долго Алопекс не могла оправиться от случившегося и не решалась заговорить с Рафаэлем, даже когда он заводил мотор мотоцикла. В последний момент из здания школы выскочила Анджел.       — Салли в бешенстве. — Она начала с известного факта. — Раф, не сердись, но… ситуация и правда неоднозначная.       Рафаэль на это только фыркнул, натягивая на голову шлем.       — Слушай, дело не в том, что я не верю тебе или Алопекс. Ты можешь быть хоть тысячу раз прав, говоря, что Мона — провокатор, но… Ребят, это слишком.       — Я не собиралась её убивать. — виновато пробормотала Алопекс. Видя, как на ситуацию реагирует Рафаэль, почему-то она действительно чувствовала себя виноватой.       — Как и Дженни. — Анджел что-то быстро достала из кармана и протянула Алопекс. — У нас есть причины полагать, что ты чем-то больна. И ради безопасности мы должны проверить. Хорошо, если это не RMV. Но никто всё ещё не знает, как мутанты переносят другие болезни. — Анджел открыла маленький колпачок, и в свете луны блеснула тонкая иголочка. — Алопекс, ради собственной безопасности, дай мне проверить.       Алопекс замерла, не решаясь ни отвергнуть, ни принять настойчивое предложение Анджел. Её доводы казались логичными и понятными. И всё же Алопекс действительно чувствовала себя в последнее время странно.       — Тогда и меня проверь. — Рафаэль рыкнул из-под шлема, протягивая руку.       Анджел кивнула и достала ещё одно самодельное приспособление для забора крови; она шустро кольнула его палец и, пока убирала один экземпляр, Алопекс протянула и свою руку. Больше ничего не требовалось.       — Я сообщу по рации в ближайшие дни результаты. Постараюсь выжать максимум информации. — Анджел уже хотела разворачиваться и уходить, но замешкалась и повернулась к Алопекс. — В любом случае наш план в силе. Я надеюсь на это.       Алопекс ещё некоторое время провожала взглядом Анджел, пока та не скрылась в стенах здания, и только потом нерешительно села на мотоцикл позади Рафаэля.