Письма о человеке

Зимой, когда первые заморозки ударили по сосновому лесу, отправился наш отряд по дрова. Под ногами хрустели тонким льдом спящие лужи, а ветви, ещё не привыкшие к холоду, жались друк к другу. Прошлое уже размыто в моей памяти и лишь изредка всплывает яркими пятнами, и тогда, в годы моей юности, в родительском доме было невероятно тепло, а отец, проходивший к печи с очередной охапкой дров, пах лесом и свежестью. Теперь лесом пах я. – Палыч, слыш ка, лежит кто-то – негромко позвал меня Егор, хлопнув по плечу. Я обернулся и замер. На земле, обняв руками яркий свёрток, лежала женщина. Из наших ртов валил пар, около неё же воздух будто замер, а с ним замерло и время. – Скажи нашим, что я задержусь... Негоже её здесь оставлять. Нет, ровно так им и скажи. Задержусь. Дышит. От мыслей меня оторвал сухой хруст – что-то упало, переломив хрупкую от мороза ветку. Свёрток зашевелился. Откинув яркий платок, словно кокон капустницы защищающий лежащего в нём, я наткнулся на синие глаза, смотревшие на меня с явным раводушием. Ребёнок не плакал. Столько часов провёл на холоде, а верьте мне, старому человеку, не плакал. Не медля, я, схватив их на руки, направился в сторону отряда, благо расположен он был совсем недалеко. Придётся объясняться, где пропадал, может и выговор дадут, да не брошу я их там, малой уж совсем ребёнок то, да и девчонку жалко. Кожа да кости. Четвёрть часа спустя я стоял перед грозного вида Иваном Геннадьевичем, лишь завидев меня, вспомнившем все бранные слова, ему доселе известные. Но, стоило мне подойти ближе, как гнев сменился на озадаченность. В глазах его застыло множество вопросов, но задал он всего один. – Что делать будем? – Не могу я их там оставить. – Я не знал, что делать. Продовольствия не хватало, а связь с окрестными деревнями была неустойчива. Лишние рты были не кстати. – Родственники? – Нет, мои все в том году... – Палыч, я, как другу своему говорю, ты дело это брось, добрая душа... Ладно уж, прокормим мы твоих подкидышей. Но зима выдалась голодной. Похуже врага будет голод, забирает и стара, и млада, не щадя никого. Даже у последней сволочи сердце бьётся. Рука не дрогнет, да проскочет мысль "Нельзя так". А у голода сердца нет. Стояли мы с ней ровно на том месте, где, холодную, будто мёртвую, нашёл я её в первый морозный день. Стояли долго. Молча. Наконец Она пошевелилась. "Она". Ни у неё, ни у ребёнка имени не было, так в отряде и прижилось. – Надо имя ему дать. Пал Палыч, как думаете, как назвать? – Она не сводила глаз с яркого свёртка. – Сашка. – Хорошее имя. Лопата врезалась в горячую от костра землю.