Со всех уголков Мультивселенных..

      В стерильно освещённом помещении холод пробирает до костей, но Молли жарко. Она вся трясётся, как в лихорадке, что накрывает с головой, путала мысли, мешая их в одну большую кучу и не давая сосредоточиться ни на одной из них.       Было ли это наваждение? Или же его присутствие – такое обжигающе-ледяное? Резкий взгляд из-под полузакрытых глаз? Его жесты – лёгкие и будто бы ничем не примечательные, но вызывающие волнение и горячку, почти помешательство, и его голос, что так издевательски тянул очередную насмешку, что вот-вот должно было снова сломать её, снова разрушить?       И вновь истерика и подступающие слёзы, вновь был жар, сжигающий изнутри, вновь сильная боль, впивающаяся в само её существование, раздирающая шаткие нервы. Такое было каждый раз, но привыкнуть всё не получалось. Надежда в ней всё не умирала и рвалась вперёд наперевес с отчаянной готовностью отдать последнее, сделать всё, чтобы заслужить хотя бы толику его внимания. Одного презрительного взгляда ей хватило бы сполна.       Ноги ощущались налитыми свинцом, пока она опускалась на колени, но он даже не смотрел. Она всё равно бы сделала всё так, как нужно. Но ему не было даже интересно, хотя и нужды-то никакой не было.       Сам воздух был пропитан её унижениями.       Все шумы казались оглушительными – от шорохов и хриплого дыхания до звука разъезжающейся молнии на ширинке. Молли всё же решилась поднять неуверенный, чуть застенчивый взгляд, чтобы не встретить ничего, кроме стены чистого равнодушия. И было оно не тем показательным – обманчивым щитом лицемерия собственных чувств и страхов, но непритворным, неподдельным, таким вычурно-настоящим, что от этого было ещё хуже, ещё больнее, хоть это и казалось невозможным.       Смазанные стоны, приглушённые и надрывные, глухой сдавленный кашель. Волны спазмов горла не давали дышать, тело то и дело потряхивало из стороны в сторону. Молли представить себе не могла, насколько же жалкой она сейчас выглядела. В этот же момент взгляд Джона тяжёлым камнем упал на неё, придавив, уже и так едва живую. В такие моменты сердце останавливалось и будто обрывалась та самая связь с реальностью, что помогала нормально воспринимать происходящее. Она забывала о таком нужном ещё секунду назад кислороде и его недостатке, забывала о своем положении, забывала вообще о том, что существует. Время останавливалось и она не могла ни двинуться с места, ни ощутить что-то.       Всё было как в тумане.       Вязкая жидкость горчит на языке и губы невольно кривятся. Молли сглатывает – машинально, тяжело, и руки, обвитые вокруг его талии, тяжёлым мешком спадают с нее. Она льнёт ближе, словно надеясь на что-то большее, чем пренебрежительный взмах рукой. Конечно, этого «больше» не происходит. Никогда не происходит, нет нужны ни надеяться на него, ни даже мысли такой допускать. Джон не был бы Джоном, если бы подумал о ней как о ком-то большем, чем об удобной игрушке.       На ватных ногах она уходила и в ней вскипал праведный гнев. Она будто покидала радиус действия его ауры – жестокой, ядовитой, извращающей восприятие и подстрекающей её больные чувства. Они разгорались в ней и дышать снова не получалось, но уже от бушующей злости.       Джон влиял на неё даже когда не находился рядом.       Дрожащий трепет острых обломанных крыльев влюблённости в её груди резал её изнутри будто ножом. От боли она застыла, онемевшая, на грани истерики и срыва. Это было невозможно. Сколько раз она ещё опустится до такого? Где же был тот предел, то дно, до которого она, о Харрис, ещё не достала? Это ведь не могло так продолжаться!       Но остановиться она уже не могла. Она была больна им, больна этими ощущениями – каждый раз она будто глотала разбитое стекло, раздирая глотку от немого крика, пока все её конечности наливались нестерпимым стыдом, всё оттягивающим её вниз и вниз. И было в этом даже что-то притягивающее, что-то ей жизненнонеобходимое. Наверное, проще было просто принять это и не сопротивляться? Наверное, ей никогда не удастся быть чем-то большем, чем ужасно влюблённой дурой.       От горького вздоха заложило уши и она более не слышала ничего и даже как будто не видела. Не хотела. Она устала. После Джона она всегда ещё долго приходила в себя и сейчас уж точно ничего не изменится.       Лишь молчаливое смирение помогало ей заглушать всё, забывать. И Молли снова машинально начала шагать в свой кабинет, где, она была уверена, ещё несколько часов прорыдает без возможности хоть как то успокоиться.