СОРОКОПУТ. Глава 1. Решётки на клетке
8 июня 2024 г., 19:30
Примечания:
сорокопут: убийца свободы
Сорокопут, воплощение внимательного родителя, с удивительной преданностью следит за своими птенцами. Его глаза, острые как клинки, наблюдают за каждым движением, каждым взмахом крыла птенца. Он показывает им, как охотиться на насекомых, как находить защиту и как поддерживать связь в семье. Самка справляется самостоятельно, отказавшись от заботы самца, обеспечивает безопасность и питание потомства. Она не только строгий учитель, но и заботливый защитник. Когда другие хищные птицы пробуют сыграть роль хозяина, сорокопут становится бдительным стражем. Им не страшно перемазаться в крови и нанизать всех врагов на сучки, если они подберутся слишком близко.
Джиун просидел всю ночь на первом этаже, сна не было ни в одном глазу. Он не дозвонился до Мэттью ни разу, а Ханбин говорил, что телефон утонул, когда они веселились на пляже. Он поговорил с Бриджит, вроде бы успокоился, но что-то не отпускало. Он просидел часть ночи перед телевизором, подняв ноги на диван и зажевав губу, стукал себя по подбородку телефоном и расходился в мыслях. Его никак не отпускала мысль о том, почему за столько дней Бриджит не навестила их. Он хотел напроситься к ним домой, чтобы увидеть всех вживую — до того дошла тревожность, но холодный разум настроен не беспокоить людей. В три часа ночи врываться к кому-то нельзя.
Затем он переместился на кухню, чтобы выпить пива, и в шесть утра даже не заметил, как уснул за столом, измученный ожиданиями. Разбудил его Чарли деликатным касанием к плечу, как того требовал этикет. Спина и шея затекли, да и всё тело требовало кровати. Одежда неприятно липла к телу, тревожность только увеличилась, скопившись в груди. Сразу, о чём подумал Джиун, когда открыл глаза и увидел ясность дня, — «Позвонить Ханбину».
— Вы уснули прямо здесь, сэр, — озабоченно напомнил Чарли. — Вам стоит отдохнуть. Не стоит столь переживать, я уверен, с ними всё в порядке.
— Да… да, я понимаю, — кивнул устало Джиун и потёр лицо, выпрямляясь. Чарли был, несомненно, прав.
— Сварить вам кофе? Что желаете на завтрак?
— Что-нибудь стандартное. Я хочу сходить в душ и позвонить им. И заодно узнаю, где сейчас Лиам.
— Как пожелаете, сэр.
После душа, вороша волосы полотенцем и стоя возле небольшого окна над ландри-зоной, Джиун звонил Ханбину. Время уже подходило к половине одиннадцатого, они вряд ли спали, даже если бы вчера напились. На второй звонок, когда Джиун уже был готов рвать волосы на голове, Ханбин всё-таки ответил, но звучал он так, словно его не отпускало похмелье и чувствовал он себя совершенно плохо. Бедные мальчишки.
— Здравствуй, Ханбин. Как вы там? Скоро домой?
— Сэр, дядя Джиун, тут… — Ханбин запнулся. Неужели догадки подтверждались? Джиун выпрямился и вышел из ванной комнаты, направляясь в гостевую, чтобы выбрать одежду. Служанки уже выпарили его вещи и развесили на гардеробной стойке. — Мэттью пропал. Потерялся? Не знаю. Мы… мы гуляли утром по Гранвиллу, там на площадке играли в соккер, мы присели посмотреть. Он отошёл в туалет, где теннисный клуб, и всё… Я пошёл туда, они сказали, что его там не было. И они никого не видели. Я подумал, что он решил пойти домой, но ma… мама сказала, что его нет.
Джиуна несколько раз окатило ледяной водой. Он начал наспех одеваться уже на середине рассказа, сбежал вниз по лестнице и нашарил ключи от машины в висящей в прихожей сумке. Чарли, разносящий полотенца для завтрака, остановился перед кухней и с неудобством спросил:
— Что-то стряслось, сэр?
— Следи за домом. Мэттью пропал. Если кто-то явится домой — сразу звони мне, я решу, нужна полиция или нет.
— П-понял, сэр, — растерянно ответил дворецкий.
Выбежав из дома, спустившись по крыльцу и направившись к базальтовой дорожке перед закрытым гаражом, Джиун вернулся к разговору с Ханбином. Тот, к счастью, не сбрасывал.
— Где ты сейчас?
— Вернулся в парк. Мы вместе с мамой ищем его.
— Дай трубку Бриджит.
Ответа он не услышал. Джиун подумал, что мальчишка его не услышал, сел в машину и проверил звонок. Связь пропала. Попытался набрать номер ещё раз — абонент вне зоны действия сети. Что-то случилось и с Ханбином, и будь проклят этот парк! Здесь тоже всё нечисто. Он выехал, нервничая и проклиная в голове всех водителей, что попадались на пути, остро желая, чтобы все дороги опустели. Стоило ехать сразу в полицию и писать заявление? А примут ли они его после вчерашнего? Наверное, да. Пропал ребёнок, которого подозревают в преступлении, а это для них значит лишь связь с делом.
Сейчас Джиуну неважно, как будут замотивированы сотрудники. Решив даже не пытаться рыскать в парке, Джиун перестроил маршрут в отделение полиции, с которым они познакомились прошлым днём. В его голове всё становилось ясно как день: полиция ни черта не работает. Сначала была стрельба в школе, затем — ложные обвинения и подозрения, теперь — пропажа детей. Телефон на держателе мигнул морскими обоями — звонил Лиам.
— Ну наконец-то кто-то ответил! Я в небе над Канадой. Почему Мэттью не берёт трубку? Всё совсем плохо? Я разнесу школу, чувствую. Первым делом туда, — немного взволнованный, раздражённый мужчина прижал айфон к уху, вслушиваясь в каждый звук.
— Бог мой, Лиам, это… — вот выдержка Джиуна давала сбой. Он встал на светофоре перед парой машин и нервно стучал по рулю, тряс ногой. — Пропал! Мэттью пропал, и Ханбин тоже. Я только что говорил с ним, и он внезапно перестал отвечать. Его телефон выключен. В последний раз они были в Гранвилле. Прости, друг, я узнал только что. Несусь в отделение.
— Что? Куда они так рано утром пошли? Ещё и in the middle of nowhere.
— Они вчера пошли на Китсилано-Бич, — стараясь не беситься из-за слишком несвоевременных вопросов, которые нуждались в слишком долгом объяснении, Джиун старался пока держаться. Его начинало выводить всё: и медленные машины, которые продолжали стоять на зелёном, и сломанные светофоры с регулировщиками на перекрёстках, и переходящие дорогу мамочки с бабушками и детьми. — Прогуляли весь день, решили пойти к Бриджит. Видимо, выпили и не хотели приходить домой. Голос у Ханбина был жуткий. И вот — звонит сегодня утром, говорит, ходили посмотреть на игру в парке, Мэттью ушел в туалет общественный и пропал. Никто его нигде не видел. И потом Ханбин перестал отвечать.
— Твою мать, — Лиам смотрел через окно на облака и очертания городов и просто надеялся поскорее прибыть. Водителя он попросит мгновенно отправиться в отделение. Школа подождёт. — Какие идеи, Джи?
— А какие могут быть идеи? Только полиция. Разберёмся после этого, что делать. Жду тебя. Дома Чарли.
Отделение полиции пахло бумагами, кожаными ботинками и железом. Одновременно запах смерти и спасения. Джиун был на взводе, но понимал очень чётко, что сейчас чем спокойнее он будет, тем скорее его заявление примут. Он желал попасть сразу к тому же офицеру, что вчера забрал Мэттью на допрос, и пришлось немного потрясти девушку в ресепшне. Она чувствовала себя неудобно под давлением, но неуклонно качала головой и разводила руками.
— Прошу прощения, сэр. Сейчас у офицера Шмидта есть несколько дел, и он не может принять вас. Заполните заявление здесь и ждите, я найду для вас свободный кабинет.
Сил и времени препираться не было. Чёрт бы побрал этих легавых. Джиун принял от неё лист заявления и ручку, разместившись в зоне отдыха. Лист лежал на стеклянном столике перед ним, буквы расплывались, и он всё отнимал взгляд от бумаги, надеясь в коридоре встретить нужного ему человека. И таки заметил, когда настало время оставлять подпись.
— Офицер Шмидт.
Мужчина в фуражке и с кофе в руке обернулся, не ожидав, и ещё больше удивился, когда узнал защитника-крёстного. Он не думал, что они встретятся так скоро, и подошёл, чтобы поздороваться. Заявление на столе сразу привлекло внимание.
— Какими судьбами, папаша? Что у вас стряслось? Поди, мальчишка всё-таки чего-то учудил? Или на школу заявление?
— Мэттью пропал и его двоюродный брат тоже, иностранец, — сразу начал Джиун. Он передал ему все данные, что знал, опустив детали про похмелье. Офицер слушал и кивал, даже присел рядом, а кружку кофе поставил на столик. Заявление уже было в его руках, а сам он, кажется, о чём-то размышлял. — Нужно действовать быстро.
— Вы не думаете, что мальчики просто играют? — спросил мужчина. Заявление легло на стол. Джиун непонятливо свёл брови, и офицер Шмидт откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. Железный значок на его груди сверкнул в свете ламп. — Решили подшутить над крёстным. С кем не бывает. Тем более в их возрасте. Им же не больше пятнадцати — самый дерьмовый возраст. Ваш Мэттью убегал из дома раньше?
— Не могу сказать. Послушайте, — Джиун замотал головой. — Это не шутки. Что-то здесь не так. Куда он мог деться и зачем? — покривив душой, ведь во взгляде офицера всё ещё не наблюдалось рвения к делу, Джиун извинился перед образом Мэттью: — Что, если он действительно ввязался в наркотики? И сейчас его забрали эти дилеры. Бароны. Неважно. Общественный туалет — это рассадник всех наркоманов. Слушайте, здесь есть плюс и для вас.
— Хватит, сэр, — он поводил усами и снова поднял заявление, перечитав его. Что-то переменилось. Даже воздух стал другим. Джиун не решался давить дальше, потому что любое слово могло перевесить чашу весов, и неизвестно, в какую сторону. — Ладно. Сейчас поедем в этот парк, прочешем. И клуб этот тоже. Когда вы в последний раз говорили с пропавшим?
— С каким из?
— С любым.
— С Ханбином полчаса назад. С Мэттью… вчера днём.
— Дайте их номера. Посмотрим, где был сигнал в последний раз.
Джиуну предложили выпить воды и не нервничать так сильно, а то его бледность начинала настораживать — не хватало ещё обмороков. Офицер обратился к свободному мобильному оператору с запросом о местоположении сим-карт обоих пропавших. Через пятнадцать минут Шмидт вернулся к ожидающему и, кажется, скоро полысеющему от стресса гражданину.
— Не знаю, о каком парке они говорили, но текущий сигнал одного из телефонов находится на перекрестке Уит-авеню и Крилман-авеню, а последнее действие сим-карты второго — в аэропорту Ванкувера.
🕊 🕊 🕊
Несколько полицейских и кинологов с поисковыми собаками обходили растительный забор, гаражи и тропинки. Разряженный, но ещё включенный телефон юноши обнаружили практически сразу, и сейчас он был уликой по делу о пропаже. Самого парня продолжали искать уже по следу на пляже. Овчарки с эмблемами на ошейниках и жилетах копались носом в песке, но огромное количество запахов запутывало их. — Как у вас? — запихивая рацию в карман, к следователю, занятому группой кинологов, подошёл руководящий следствием офицер Шмидт. Девушка повела плечом и скрестила руки. — Думаю, след обрывается. Им сложно тут что-то найти. Я думаю, что они шли отсюда в сторону перекрёстка и там… наверное, оба пошли не своим ходом. Что известно о симке из аэропорта? — Ещё выискивают. — Значит, Ждём. Будем надеяться, что они не выехали из города и никуда не улетели. Иначе мы просто не сможем ничего сделать. — Теоретически сможем. Отправить в департамент другой страны, если совсем уж плохо. Но, право, это будет зависеть всё уже не от нас. А ведь могли такое дело раскрыть! — на его груди зарычала рация; Шмидт хрюкнул в усы, достал её и принял сигнал. — Приём, что у вас там? — Кх-х… Приём, найден след обоих. Сон Ханбин и Сок Мэттью покинули страну в сопровождении некой Уоррен Оливии, которая предоставила документы, подтверждающие её материнство и доверенность, подписанную бывшим мужем и отцом пропавшего, Сок Лиамом. Но есть одна деталь. Кх-х… Лейтенант Хорроу узнал её, говорит, что Оливия Уоррен лишена родительских прав и не восстановлена, он присутствовал на заседании суда десять лет назад. Ей запрещено видеться с сыном. Приём. — Приём, даже если доверенность настоящая, она не может с ним никуда уезжать… — Шмидт нахмурился. — Куда они улетели? Приём. — Кх-х… Приём. Франция, Париж. — Твою мать. Это слишком далеко от нас. Они наверняка уже над океаном. Приём, ничего странного в них не заметили? Приём. — Кх-х… Приём, Сок Мэттью был на инвалидной коляске с кислородным баллоном. Сообщили, что Оливия предоставила медицинские показания. Нужно проверить эту информацию. Сон Ханбин, по словам проверяющих, выглядел плохо. Но никаких проблем у них не нашли. Ни в документах, ни в чём. Приём. — Ну да, конечно, у мальчишки даже паспорта нет, ему же четырнадцать. Лиам уже ехал по направлению к отделению и деликатно подгонял водителя, прося его езжать самыми короткими путями и срезать как только выйдет. Он всё ждал обнадёживающего звонка или от друга, или от сына, что у них всё хорошо. Бриджит дозвониться он не мог: в мессенджерах она не отвечала и давно была в сети, а здешнего номера он не знавал. Они очень давно не общались. Он уже и позабыл, когда в последний раз видел их всех. Машина заезжала на парковку, усеянную синими полицейскими машинами, когда Лиаму позвонили. И это был Джиун. Он выбрался на улицу, вновь чувствуя на себе прохладу канадского лета, и спешно пошёл к дверям, недоверчиво в них всматриваясь. — Алло. Джиун, что там? Что-то слышно? — Это… пиздец, Лиам. Оливия забрала его, — Лиам остановился в ступоре. — Я не знаю, почему и как, но, видимо, Ханбин был в курсе. Я не знаю, что и думать. Полиция засекла, что они втроём покинули страну сегодня утром, незадолго до твоего прилёта. Летят во Францию. В Париж, если быть точнее. Ты где? — …У департамента. — Скоро буду. Я, блять, снесу их чёртово здание, если мы не найдём его.🕊 🕊 🕊
Его ослепил ярчайший свет небытия, и Мэттью открыл глаза, чувствуя, как болело всё тело. Шея с маленькой дыркой от укола ныла, поясница тянула, а вся область живота словно раздробилась на многочисленные куски. В голове осиный рой, вокруг темно. Пахло хлоркой, живот скрутило. Мальчишка с усилием поднял тяжёлые веки, пытаясь сфокусировать зрение. Ещё несколько секунд перед глазами плясали разноцветные пятна, которые, словно мозаика, понемногу начали обретать чёткие очертания. Он смог понять, что находился в небольшой комнате, похожей на номер в дешёвом придорожном мотеле, а сам лежал на кровати. Мэттью быстро моргал, пытаясь справиться с болью в глазах, и смог различить кого-то прямо напротив. В лунном свете, пробивающемся через окно без ручек, фигура незнакомца не была плотной и чёткой. Терялась в тени. Этот юноша словно был сыном Ночи, худым до безобразия и скованный невидимыми цепями; на вид, он не смыкал глаза по ночам никогда, позволяя себе засыпать лишь изредка, и сейчас он сидел, упираясь спиной о стену. Возможно, дремал; возможно, думал. В тени не разберёшь. Волосы его подстрижены до ушей, измученное лицо покрыто длинными тенями ресниц. Одет мальчишка в неплохое ночное платье, однако, не скрывающее его ног: ступни в мозолях и царапинах. Стоило Мэттью попытаться подняться и сесть, кровать под ним глухо скрипнула, и его сосед по комнате открыл глаза. Проницательный взгляд не был похож на обычный взгляд подростка. Ему на вид не дашь и пятнадцати, он был крайне низок и худен, недоедал и нуждался в витаминах, а его тёмно-карие глаза блестели, словно стеклянные, натренированные. — Je pensais que tu ne te réveillerais pas. Si seulement ils avaient réfléchi avant d'injecter une dose à un cheval… — прошелестел голос юноши. Он не утратил возможности говорить, голос не скрипел и не хрипел, независимо от того, что он мало с кем разговаривал. Мэттью глубоко вдохнул, выдохнул, всё же поднимаясь и садясь на кровати. Тело ныло так, словно по нему проехался тяжеловес. В голове всё мутно, никаких последних воспоминаний; он помнил, как гулял с братом по побережью, и, возможно, безалкогольные коктейли не были таковыми? Одного стаканчика всё равно было бы мало — странно. И он наверняка бы почувствовал привкус порошка… наверное. И если они напились до беспамятства, то куда забрели? И где Ханбин? — Прости, я не очень тебя расслышал. Не можешь сказать мне, ты не видел парня по имени Ханбин? Ну, он такой… — Мэттью покривился от выстрела во лбу, который прошёлся до затылка, и выдохнул. Как же он плохо себя чувствовал. Это похмелье? — Можешь сказать, где мы? И где мой телефон? Я сам его найду. Уверенный в том, что ему полегчает, Мэттью встал с кровати, игнорируя плохое самочувствие, попытался открыть окно, но не нашёл ручку. Ещё раз попробовал осмотреться. Темно, скромно. Они приехали к кому-то домой? Прежде Мэттью никогда не напивался до… такого. В коктейле точно что-то было подмешано. — Je ne comprends vraiment pas ce que tu dis, mec, — хмыкнул юноша, сверля его взглядом снизу вверх. — Je ne sais pas ce que tu fais, mais si tu veux t'échapper, bonne chance. Vous méritez certainement une fessée. Мэттью потёр висок и обернулся к нему. В свете окна незнакомец смог разглядеть лучше его болезненное лицо и грязные волосы. Скривился. Мэттью поводил плечами и принюхался к футболке, оттянув ворот пальцами. Да. Пахло дурно. И была, кроме стойкого запаха молодого пота, ещё и примесь чего-то невзрачного, крахмалистого. — На каком языке ты говоришь? Понимаешь по-английски? — Ah-ah-ah. Mmmm. Mauvais Américain. Мэттью ни черта не понял, но это точно что-то плохое. Этот парень наверняка его обозвал. — Какая Америка? Мы в Канаде, пацан. Выбраться бы отсюда… Мэттью пощупал карманы, но их не оказалось. Он вообще в другой одежде, в такой бы не вышел на улицу. Домашняя, незнакомая, и даже в новой одежде он дурно пах. И она вряд ли принадлежала пацану, он был раза в два меньше и выглядел совершенно нездоровым, неказистым. Наверняка тоже употреблял. Если Мэттью на пьяную голову снова сунулся к одноклассникам и нарикам, он вскроет себе глотку. Завтра вернётся отец, и он должен идти домой. Он уже ощущал привкус выговора от дяди, который станет шантажировать его тем, что не станет рассказывать отцу о его поведении… при условиях. — Quelle différence cela fait-il que vous veniez du Canada ou des États-Unis? Tu es mort de toute façon. — Не знаю, что ты там говоришь, но вряд ли ты не знаешь английский. Ты же тут оказался как-то. Где мой телефон? Незнакомец поднял бровь, усталый взгляд наблюдал за ним не с большей заинтересованностью, чем ребёнок за жуком. Мэттью махнул на него и стал обходить комнату, смотреть на полках, заглянул под кровать, проворошил её. Телефона нигде нет, как и карты, и кошелька. Вообще никаких личных вещей. Он старался восстановить картину прошлого дня, и вспомнил наконец последние минуты. Но это не похоже на опьянение. Кто-то накрыл его нос тряпкой, и он вырубился. Наверняка и телефон тогда посеял. Или его украли! Что же тогда с Ханбином? Мэттью повернулся на пацана, но по виду того и не скажешь, что он вообще испытывает какие-то определённые чувства. Разве что скуку и желание поспать, но по каким-то причинам не делает этого. — Где Ханбин? Где я? Кто ты? — Mon garçon, si tu ne comprends pas, nous ne nous comprenons pas. Хрен с ним. Этот коробок вряд ли вообще ему что-то мог сделать. Он подошёл к двери из комнаты и захотел открыть её, но она не поддалась. За спиной раздался тихий цокот — юноша явно раздражён его действиями. Но что не так? Всё здесь начинало препятствовать его воле и раздражать. Тени становились гуще и окружали его. Мэттью дёрнул ещё раз ручку двери и решил постучать. Наверняка заклинило. — Эй! Откройте! Дверь заклинило у вас! Странное место. Вообще не вызывало доверия. В коридоре эхом послышались шаги, и Мэттью наконец-то уверовал в собственную свободу. В замке с подозрительным щелчком провернулся ключ, дверь свободно открылась, не издав ни скрипа, и перед ним показалась миловидная большегрудая бабушка с каштановыми кудрями. Она тоже была одета в спальную сорочку, и заметно, как её потревожил Мэттью. Ему на мгновение даже стало совестно. Он и не думал, что в таком месте будет жить бабушка. Наверняка этот странный мальчишка приходился ей внуком. Как его сюда занесло? — Здравствуйте, мэм. Не хочу вас тревожить. Я знаю, что мы незнакомы, и, честно говоря, не помню, как попал сюда, но могу я уйти? Я поговорю с дядей, и он возместит вам ущерб. Это не проблема. — Глупый мал’чик! Нич’его н’е понимать. Хватит шум’еть, вс’е д’ети поднимет’е. Юдж’ин, сл’едить за друг, н’е то утгом madame буд’ет злит’ся. А ти, прив’ез’оныш, н’е надежда, что если тебя прив’езла madame, то быть на особомь м’ест’е. Н’е пр’едставлять, где она найти т’ебя… забрать у наркомань, кон’ечно. Спокойной ночи! Дверь закрылась, ключ провернулся. Мэттью остался открывать и закрывать рот. Кажется, Юджин, сидящий позади него, усмехнулся и сменил позу на кровати. Но Мэттью ничего не мог понять даже после гневной брани от бабушки. Половину слов он вообще не разобрал из-за тяжёлого акцента. — Et j'ai parlé. Глупый мал’чик. Дверь снова заперта. Мэттью решил дождаться утра и потом решать появившиеся проблемы, вернулся на пустую кровать. И всё же ему очень хотелось позвонить дяде, однако не знал, как попросить об этом у пацана. Они ведь действительно не понимали друг друга. Он дождался, пока названный Юджин ответит ему на взгляд, и прокашлялся: — Ты ведь Юджин, да? Послушай… мне нужен телефон, — он сложил пальцы в жесте и поднёс к уху. — «Алло»? Понимаешь? — Tu es un idiot? — Эй, я не идиот! — Si vous voulez appeler, alors non. Je n'ai pas de téléphone. Plus précisément, il est là, mais vous ne pouvez pas l'utiliser la nuit. Мэттью вновь ничего не понял и сжал голову руками. Однако физически уже становилось легче, и он мог поклясться, что пробежал бы сейчас кружок по школьному стадиону. Или бы лёг спать на следующие часов двенадцать. Они сидели молча какое-то время, а после Юджин поднялся с кровати и подошёл к рабочему столу, где лежали книги, тетради и даже учебники за восьмой класс. Юджин покопался сначала в столе, потом — на маленьком книжном стеллаже, где всё лежало вразброс, и, кажется, нашёл что нужно. Он вооружился ручкой и листом, сел на кровать ближе к окну и уложил лист с книгой на прикроватную тумбочку, освещённую луной. Спустя несколько секунд наблюдений Мэттью понял: словарь. Через долгие минуты на листке появилась небольшая надпись. Почерк у парня был нескладный: он либо очень давно не писал, либо едва умел писать. Буквы были переписаны из словаря и повторяли шрифт. «Твой имя?» Мэттью с разрешения взял у него ручку и ответил, стараясь писать разборчиво. Поймёт ли его мальчик? «Мэттью» Юджин засел над написанным и закусил кончик ручки, губами произнося по слогам имя. Шёпот Мэттью почти не разбирал, но примерно понимал. Они вроде одногодки на вид, возможно, с небольшой разницей в возрасте. Вытянутый, худой, щуплый, с костлявыми пальцами — ему не могло быть даже десяти. Слишком взрослый. И плохо читал? Вскоре ему вернули лист с новым вопросом: «Ты знать эта страна?» Мэттью решил просто покачать головой. Юджин странно на него посмотрел и написал уже без помощи словаря. «Франция. Монпелье» — Да быть того не может. Ты что, прикалываешься надо мной? — увидев непонимание и сильнее от этого взбесившись, Мэттью постарался себя угомонить и взял ручку, перелистнув страницы словаря. «Шутка?» Юджин прочитал с заминкой, а после покачал головой. Его взгляд был серьёзен, как сталь. Страх начал собираться вокруг ног, кожа заледенела, сердце оглушительно забилось в груди. Юджин продолжил писать, Мэттью тревожно потёр мокрый холодный лоб и осмотрел комнату по-новому. Посмотрел в окно, за которым решётка. Увидел дырку вместо ручки. Внезапно почувствовал удушье — в комнате оказалось до того душно, что голова закружилась. Прошло много времени, прежде чем Юджин отложил ручку. Мэттью успел обдумать много всего, и чаще всего он возвращался к отцу и дяде. Папа ведь был во Франции и только улетел. И этот странный блеск надежды превратился в веру, что папа вернётся и найдёт его. Однако чувство абсолютной беспомощности накатывало. На всякий случай он встал и подошёл к окну поближе. Окно выходило во внутренний двор большого здания с красивым садом и подстриженными кустарниками. На парковке пусто. Прижавшись к углу оконной рамы, он попытался увидеть, что же находится дальше по дороге, но не увидел ни одной говорящей вывески, чтобы определить хотя бы язык. — Lire. Мэттью странно взглянул на хмурого Юджина и присел обратно, беря листок в руки. Написано гораздо больше, правда, с огромной кучей ошибок. «Это приют сирота. Сделать благотворительность фонд. Мы слушаться madame. Делать всё что madame говорить. Я здесь уже месяц. Ты всё понять потом. Я говорить не пытаться сбежать. Madame не любить. Слушаться воспитатель. У нас professeur Годелив. Или madame Годелив. Лучше professeur. Три правило. Один: Madame слушать. Два: клиент слушать. Три: учиться. Здесь мы учить языки какие хотеть. Хорошо кушать. Быть красиво. Иначе быть плохо. Ругать. Здесь мы сирота. Родители нет. Их не быть. Никогда». У Мэттью закружилась голова ещё сильнее. Духота (или тревожность) давила на виски и глаза. Мэттью сглотнул, почувствовал адскую сухость в горле, попросил менее отважно ручку и сам стал с грехом пополам собирать предложение. Оказывается, пользоваться словарём бывает даже полезно, но дико сложно. «Постараться понять. Если ты правильный, можеть быть друзья? Мне надо помощь». Юджин прочёл кривописанное предложение на корявом французском и закусил губу. Он переживал, и это видно. Бледная кожа стала ещё бледнее, как у живого трупа. Синяки на ногах казались разлогающимися пятнами. В конце концов он кивнул и перевернул лист за неимением места. Продолжил писать. «Друзья можно. Madame разрешить. Главное слушаться. Мало плохо дом. Плохо город. Дом хорошо. Ругать мало. Дом хорошо, клиент плохо. Больно. Madame говорить мы надо работать. Мы сирота мы надо хорошая цена для мир. Первый раз будет ад. Потом нет. Я взять завтра уроки английский. Возьми уроки французский, если не дать. Тебе дать много уроков. Надо школа». Мэттью снова прочёл и понял ещё меньше. Что за клиенты? Их используют здесь как дешёвую рабочую силу? Наверняка незаконно? Он снова перечитал оба длинных сообщения и постарался собрать целую картину. Благотворительный фонд, наверное, организовал дом для сирот. И они здесь работают. Нужно будет как-то связаться с полицией, только Мэттью совершенно не знал французского, и это будет крайне опасно. Значит, надо узнать адрес и всего лишь найти телефон, чтобы связаться с дядей или отцом. Стало чуть легче. Мэттью кивнул. Он ведь не сирота. Его хватятся. А вот остальные… Юджин смотрел ему в глаза, и теперь он был похож на щенка, который стоит и ждёт, пока его заберёт попавшийся на улице человек. Но человек не заберёт, и он останется на улице, даже если его глаза огромны и нежны. Мэттью трусливо опустил глаза и принялся писать. Шелест словарных страниц звучал, как колыбельная. «Хорошо. Спасибо. Друзья. Завтра новый день. Кто эта бабушка?» — Professeur Год’елив. Она… — Юджин запнулся — составлять предложение ему было очень сложно. Он снова обратился к словарю, а затем к письму, читая его. — Мы слушат’ся professeur. Они… — пауза. Юджин поджал губы и показал три пальца. — Trois. Мэттью кивнул. Юджин неожиданно улыбнулся: слабо, виновато, смущённо. Прежней враждебности и следа не осталось. Мэттью защемило сердце, и он, не зная здешних обычаев и традиций, решил не мудрить и протянул руку. Юджин занервничал, смотря на широкую и взрослую ладонь, хотя, по сути, это он здесь был неправильным и слишком худым. Но руку вложил и пожал. Дружба зародилась. И всё же: где Ханбин?
