Гость из зоомагазина.

Мы прожили почти три счастливых года вместе. Самых счастливых в моей жизни! Никогда я и подумать не могла, что все сложится в моей жизни так удачно: заканчивая четвертый курс экономического факультета, я уже имела работу в престижной компании, хотя и была пока на маленькой должности. Орочимару поддерживал меня во всех начинаниях, облегчал мне жизнь как мог, окружил меня абсолютной заботой, практически пылинки с меня сдувал. Я занималась своими хобби, много музицировала и выяснила, что Орочимару довольно сносно поет. Сколько вечеров мы проводили сидя в гостиной у камина, напевая что-нибудь, пока я играла на гитаре! Орочимару облокачивался на мое плечо, но так, чтобы мне было удобно играть, утыкался лицом в мою шею и вторил мне какую-нибудь мелодичную песню, пока я мягко выводила ноты своим низким контральто. Не счесть, сколько восхитительно романтичных моментов было в нашей тихой семейной жизни! И все же, чем ближе подходил к концу третий год, тем сильнее тревога овладевала мной. Разумом я решила для себя, что счастье на этом не закончится и ничего страшного не произойдет, если я выполню условия контракта и доставлю Орочимару чье-то тело. Но душой и сердцем я понимала, что никогда не смогу совершить убийство, пусть даже не моими руками, пусть даже я лишь каким-то образом доставлю ему живого человека, но ведь именно я поспособствую смерти! Как я смогу счастливо продолжать свою тихую и мирную жизнь со своим возлюбленным, зная, что мои руки запятнаны в крови? Верно, никак. Моя жизнь не сможет вернуться в свое прежнее спокойное русло. Потому я заталкивала эти мысли подальше в укромные уголки моего сознания, и отдавалась счастью моей размеренной жизни. Орочимару тоже никогда не поднимал разговор на эту тему, хотя время неуклонно шло. Оставалось около двух недель до окончания прописанного в контракте срока. Молчать об этом я больше не могла, поэтому в один прекрасный вечер под одеялком возле камина, после плотного и вкусного ужина, мне пришлось разрушить идиллию и спросить Орочимару прямо о его мыслях. — Орочи, нам нужно поговорить кое о чем важном, я думаю, ты догадываешься о чем — Ммм? Нет, я не догадываюсь. О чем ты, солнышко? — удивленно поднял на меня глаза мой Змей и ласково заправил мне прядь волос за ухо. Он и вправду не понимает или притворяется и не хочет заводить разговор на эту тему?! — Орочи, послушай, — я мягко отстранилась от Орочимару, чтобы у него не было возможности отвлекать меня своими ласками, — я всячески пыталась отложить этот разговор, но дальше уже некуда. Осталось две недели до того, как тебе нужно будет восполнять силы. Нам необходимо искать тебе тело… У меня нет пока никаких идей как это осуществить, поэтому мне нужно твое мнение. Орочимару как будто разочарованно цокнул языком и молча посмотрел в сторону. Неужели он и не думал обсуждать этот вопрос? Кому это в конце концов в первую очередь надо? Мне или ему? — А ведь я уже и забыл о том, что срок скоро закончится. Какой я, однако, легкомысленный, — Орочимару рассмеялся так, будто хотел обратить весь этот разговор в шутку, — Мэллори, умница ты моя, спасибо, что заботишься о своем муже и помнишь, что ему тоже надо кушать, — Орочимару, снова притянул меня к себе и чмокнул меня между нахмуренных черных бровей, заставляя расслабиться. Не удалось мне все-таки уберечься от его дурманящих ласк, — ты же найдешь для меня тело, правда? Я уверен, что у тебя получится, малышка моя, ведь ты у меня такая умная, такая сообразительная… — Стоп, стоп, стоп, — я прервала его слащавую речь, — ты вообще понимаешь о чем ты говоришь? Как ты можешь так спокойно относится к тому, что мне придется своими руками убить или хотя бы схватить какого-то невинного человека и отдать, — я тяжело сглотнула вдруг образовавшийся в горле ком, — отдать тебе на съедение? Ведь… Ведь это же убийство! Преступление! А если меня в тюрьму посадят?! — Ну и что же тут такого? Какая разница? Подумаешь, одной жизнью больше, одной меньше. На Земле 8 миллиардов человек, так в чем же проблема убить какого-то одного из этой глупой безликой толпы? — А если бы меня так кто-нибудь убил, подумаешь ведь, я же тоже одна из 8 миллиардов одинаковых, пустоголовых людишек?! Какое кому дело до моей жизни, я же тоже лишь человечишко, которого можно лишить такой дурацкой, глупой и непонятной штуки как жизнь! — воскликнула я с ядовитым сарказмом, злясь и распаляясь все больше и больше. Орочимару нахмурился и в его змеиных глазах блеснул огонек чего-то недоброго, дикого. — Не говори глупостей. Важны лишь только ты и я. Ты. И я. Неужели ты правда настолько неразумна и наивна, чтобы жалеть незнакомых тебе людей? Они тебе никто, так какое тебе дело до их жизни, а? В конце концов, что сложного в том, чтобы найти какого-нибудь бездомного или, к примеру, алкоголика, которому и жить-то уже и не надо, и убить его? Кому нужна его жалкая жизнь? А нам он хотя бы принесет пользу в мертвом виде. Слушая эти жестокие слова, я вспомнила, что говорил Орочимару о своих экспериментах в прошлой жизни, что он говорил о своем отношении к убийству… Тогда, опьяненная любовью, я не придала особого значения ужасу его слов, но сейчас я вдруг осознала, что за монстр мой муж. Нет, и дело даже не в том, что он обречен поедать людей для продолжения собственной жизни в земном теле, это его еще не делало бы монстром, ведь убийства могли бы приносить ему несчастье, а лишать жизни он и вправду мог бы, например, преступников, кто жизни не достоин. Он был самым настоящим монстром потому, что в нем не было ни капли жалости и сострадания. Человеческая жизнь, что в прошлой жизни, что в этой была для него какой-то вещью, которую можно использовать в своих целях. Да, сейчас он искренне не понимал, почему я паникую и не желаю лишать жизни кого бы то ни было. После его слов я резко оттолкнула его и вскочила с кресла. Я вся пылала гневом. Мне казалось, что в этот момент я его ненавижу. Этого эгоистичного, бездушного, бессердечного монстра. И все же… Он ведь любил меня? Он правда меня любил? Всегда заботился обо мне, всегда помогал мне, всегда так нежно целовал… Значит, не такой он и бессердечный? Досчитав до десяти и слегка умерив свой гнев, я уже более спокойно спросила: — Орочимару, что будет если я не дам тебе тело на съедение? — Я либо снова стану духом, либо умру — Ты не знаешь? — Нет, если бы я знал, то ты бы меня здесь не видела, — он хихикнул. Шутит он. Совести еще хватает шутить. Я снова начала закипать. — Да говори же ты серьезно! Неужели ты не понимаешь? Да как я могу жить обыкновенной жизнью, если я человека убью? Как?! — я начала ходить кругами перед камином. Орочимару молчал и лишь снисходительно улыбался, будто то, что я говорю, самая настоящая чушь. — Да что же ты молчишь?! — я закричала, не выдержав. — Я все уже сказал. Я предлагаю тебе убить какого-нибудь преступника или, что проще, алкоголика с улицы. Подумай, ведь ты так, в целом, только пользу обществу принесешь, избавив его от какого-нибудь ублюдка. Я смотрела на него не мигая. И вдруг у меня потекли слезы, такие бессмысленные, но бесконтрольные слезы. Увидев, что я плачу Орочимару смягчился. Он встал и обнял на меня, несмотря на то, что я сопротивлялась — я не хотела, чтобы он успокаивал меня своими нежными касаниями тогда, когда я решила, что он ужаснейший монстр и нельзя было с ним связываться. — Ну тише, тише, не плачь — снова опустился в кресло и усадил меня на колени, обхватил мое лицо ладонями и смахнул слезы большими пальцами. Оказавшись в его теплых, мягких руках, я уже не хотела сопротивляться и позволила себе растаять, позволила ему покрыть мое лицо влажными от моих слез поцелуями и заполнить мой разум дурманящим запахом фиалок и мускуса. Я вжалась в его грудь и спрятала лицо за воротником его рубашки, замочив ее слезами. Я позволила все еще моему драгоценному и любимому Змею осыпать мою макушку поцелуями, и сжать меня в крепких, но бережных объятиях. Орочимару шептал мне какие-то ласковые слова на ухо, опаляя его горячим дыханием и заставляя меня расслабиться и растаять еще больше. — Мэллори, любимая моя девочка, солнышко мое, я так люблю тебя, я не хочу расставаться с тобой, я не хочу покидать тебя… Ведь ты же любишь меня? Ведь ты же не хочешь, чтобы я исчез, покинул тебя лишь из-за твоего такого наивного геройства и милосердия? Ты же любишь меня, да? Так же сильно как я люблю тебя? Правда? Его горячие, порывистые слова затуманивали мое сознание и вытесняли всю мою рассудительность и доброту. Да, я люблю его, люблю его больше всего на свете, и я все ради него сделаю. Да, зачем я должна жалеть жизнь какого-нибудь никчемного бродяги, когда она продлит жизнь моего прекрасного, любящего, драгоценного Орочимару? *** Уже несколько дней подряд я бродила по самым темным и неприглядным закоулкам города в поисках подходящей жертвы. Я видела сброд самых разнообразных отбросов общества: пьяниц, картежников, бродяг и мне было страшно находится среди них. Я вдруг осознала, что есть еще одно препятствие — я просто буду не в силах поймать или зарезать кого-либо и убьют скорее меня, чем я. Потому я пыталась найти женщину, с которой, как мне казалось, наверняка будет справиться легче. И все-таки, нет, не могла я заставить себя совершить преступление. Каждый раз когда я встречала подходящую бездомную женщину, я испытывала невероятное отвращение к самой себе. Да какое я вообще могу иметь право лишать жизни даже какого-нибудь конченого человека? Да кто же я тогда сама после этого? Разве не еще более конченный человек? Я старалась успокоить себя мыслями о том, что это на благо мое возлюбленного, что ради жизни своего мужа я должна переступить через свои принципы и запятнать свою честь и совесть убийством. И все же каждый день я возвращалась домой ни с чем. Орочимару злился, хотя и пытался скрыть свое недовольство. Он не понимал и не мог понять, почему я до сих пор не могу изменить свое мнение и наплевать на свои принципы и глупую совесть. Он мягко убеждал меня, уговаривал, старался быть еще более ласковым чем обычно, как будто пытаясь показать, как сильно он меня любит, и доказать, что я не смогу без него жить. Однако во всех его словах и взглядах сквозила раздраженность, злость. Я понимала это, каждую ночь, возвратившись домой, я обещала ему вернуться с телом на следующий день, и каждый раз я не могла выполнить это обещание. Я хотела поговорить с Графом Ди и спросить у него, каким образом ему удавалось добывать тела для Орочимару, однако глупая и бессмысленная гордость мне не позволила. К тому же я сама подписала контракт, я сама приняла это условия и мне же и расхлебывать. Я не буду просить помощи Графа Ди, я сама могу справиться. Когда до конца срока остались сутки, я поняла, что выбора у меня уже нет. Вечером я вышла на свою «прогулку» по трущобам с твердой решимостью сегодня же добыть тело для Орочимару. Мое дурацкое сердце все также любило его безмерно и было благодарно за то счастье, что он принес мне в эти три года. Вдруг я услышала женский голос недалеко от меня. Спрятавшись за углом обшарпанного дома, я выглянула в грязный и тесный двор-тупик. Два трехэтажных дома врезались в один пятиэтажный — перекошенный и облезлый. Трудно было поверить, что здесь могут жить люди. Во дворе сидела женщина лет сорока в какой-то грязной и растянутой спортивной одежде. Начавшие седеть волосы грязными патлами свисали на ее лицо. Она тупо смотрела на землю и что-то бормотала, переходя на крик и плач, а потом снова на шепот. Она не выглядела пьяной, скорее всего она была сумасшедшей. Адреналин ударил мне в голову, сердце гулко забилось в ушах и ладонях — я поняла, что это мой шанс. Я нащупала нож в своем кармане… И тут я поняла, что за все это время я даже не продумала настоящего плана убийства, ведь я не верила, что смогу решиться на него. Каким образом я собиралась убить ее незаметно посреди этих мрачных и тихих, но наверняка густонаселенных домов? А как я собиралась притащить мертвое тело к себе домой в лесную глушь, через несколько жилых районов? Мой мозг лихорадочно пытался что-то придумать, сердце пульсировало в горле и не давало сосредоточиться на мыслях. Меня трясло от страха и волнения, к глазам подкатили слезы. Хотелось разрыдаться, сдаться, убежать домой, нет, не в тот дом с Орочимару, а в старый родной дом, к маме, да, именно к маме, где можно забыть обо всем этом фарсе. Нет, я не могла бросить Орочимару. Я все еще любила его. К тому же я помнила ту странную, неразборчивую фразу Графа Ди о том, что если я не выполню свою часть сделки, то буду наказана. И хотя я не придавала значения этим словам, так как думала, смерть Орочимару уже будет достаточным наказанием для меня, меня пробрал какой-то суеверный страх: если я не выполню условия контракта, то меня постигнет кара небесная, и я тут же умру, взорвусь, задохнусь или еще что-нибудь в этом роде. Наконец в моей голове родился план. Надо попытаться под каким-нибудь предлогом заставить эту женщину пойти со мной, довести ее по лесу до дома и там уже и убить. Только что можно сказать какой-то невменяемой сумасшедшей, чтобы она меня послушала и не подняла крика? Я услышала, что она всхлипывает, тогда можно попробовать ее успокоить, а дальше уже импровизировать. — Здравствуйте, извините, вы в порядке? Что случилось? — тихонько спросила я, подойдя поближе к женщине. Она резко обернулась, сверкая гневными и безумными бледными глазами и вдруг истошно завопила. Я в испуге отскочила. Что же было делать? Что делать? Мне нужно ее убить, схватить, притащить к моему Змею. Не помня себя, я зажала ей рот, а второй рукой достала нож и воткнула его куда-то под ребро, забыв обо всех своих планах. Безумная еще громче закричала от боли, и я увидела, что в соседних домах начал загораться свет. В панике я пыталась заглушить ее ладонями, но она укусила меня за мягкую часть кожи между большим и указательным пальцем. В глазах у меня потемнело от боли, наверное, она прокусила ладонь насквозь. Я отпустила ее, не в силах больше держать, а из домов начали выходить люди. Мне оставалось лишь бежать во весь дух отсюда. Я слышала вопли сумасшедшей и крики ее соседей сзади, и это заставляло меня бежать так быстро как никогда. Я впервые ощутила на себе, как страх может заставить человека совершить невозможное. Я, не останавливаясь, добежала до станции метро, благо оно еще работало в это время, и уже в спокойной обстановке доехала до другой окраины города — той, после которой начинался лес. Хотя мое душевное состояние вряд ли можно было описать словом «спокойный». Когда я поняла, что так глупо упустила свой шанс и теперь мне придется вернуться домой ни с чем, слезы брызнули у меня из глаз. Что если теперь по моей вине Орочимару умрет? Я успокаивала себя мыслью, что по идее мой Змей не должен умереть, он лишь потеряет тело, но дух же останется! Значит, еще можно будет что-то сделать и вернуть ему человеческий облик?! Я вернулась домой в слезах и крови, но, очевидно, без жертвы. Орочимару лежал на диване в гостиной без движения. В моей голове промелькнула жуткая мысль: «Он умер». Я осторожно подошла к нему и увидела, что он живой, и даже не спит. Он лишь смотрел в потолок и сжимал руками обивку дивана, как будто испытывал ужасную боль. — Орочи, что с тобой? — Ты принесла тело? — резко прорычал мой Змей, напугав меня так, что я отпрянула от него. — Нет… Прости, — я прошептала, глотая слезы. Орочимару впился в меня взглядом, наполненным странным, безумным блеском. Я почувствовала, как похолодели мои руки, а по спине потекла капля ледяного пота. Переборов бессмысленный страх, вызванный его взглядом, я села на диван рядом с Орочимару и погладила его по голове. — Прости меня, если сможешь. Я слабачка. Я не смогла убить человека, — я давилась слезами. — Пожалуйста, дай мне тело… я слаб… я голоден, пожалуйста, — его хриплый, шелестящий голос не был похож на человеческий… это было шипение змеи. — Я не могу, Орочи, любимый мой, я не могу, у меня не вышло… меня чуть не поймали… — Я прижалась лицом к его груди, задыхаясь от рыданий. Орочимару с трудом сел, прижимая меня к себе. — Ты хочешь, чтобы я умер? — Нет, что ты! Я не хочу, чтобы ты умирал, я люблю тебя, люблю несмотря ни на что! — я покрывала мокрыми от слез поцелуями его лицо и шею. Орочимару крепко сжал меня в своим руках, что меня удивило: он только что был совсем без сил! Я подняла голову, и наши взгляды пересеклись. О, ужас! Его глаза буквально пылали гневом, голодом и вместе с тем страстью. Он стиснул меня правой рукой, а в левую взял мою укушенную ладонь и поднес к губам. Оставив несколько легких поцелуев на каждом из моих пальцев, Орочимару впился в нее зубами. — Эй, эй! Что ты делаешь?! — в ужасе воскликнула я и отдернула от него руку. — Мэллори, любимая моя, девочка моя, подожди, дорогая моя, — он шептал истерично, хватая меня за руки и не давая мне отойти от него. Янтарь его змеиных глаз прожигал меня своим безумием… Он выглядел как дикий зверь, страдающий хищник, изнывающий от голода, — Солнышко мое, пожалуйста, дай мне хотя бы свою руку, пожалуйста, пожалей меня! — Орочимару больно сжал мое запястье так, что я не могла вырваться. — Что ты такое несешь?! Ты же любишь меня! Ведь так?! Как ты можешь думать о том, чтобы есть… меня?! — я кричала, пытаясь ослабить его хватку второй рукой. В ответ он заломил мою левую руку за спину, не давая мне пошевелиться. — Орочи, я же люблю тебя…. Орочимару ухмыльнулся и прошипел мне в лицо, обдавая холодным дыханием: — И несмотря на это ты не готова спасти меня? Ты любишь меня, но при этом даже не постаралась найти для меня еду, чтобы я мог остаться в теле? Если ты искренне любишь меня, то ты отдашь мне хотя бы свою руку, чтобы я мог поддерживать силы еще какое-то время, ведь так? И да, — его губы почти касались моих, но я не испытывала никакого привычного возбуждения, все что я чувствовала — животный страх, какой жертва испытывает в лапах хищника. А Орочимару им и был. И хотя он выглядел как человек, сейчас в нем больше было дикого, змеиного, чем человеческого, — я люблю тебя, безумно люблю тебя. Но мой голод сильнее любой любви, я не могу, не могу, я голоден, слаб, я не хочу умереть… Пожалуйста, накорми меня, дай мне свою руку, умоляю тебя. Я хочу есть… Я в ужасе смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Слезы ужаса и отчаяния текли по моим щекам. Орочимару громко сглотнул и снова поднес мою руку ко рту… — Нет, нет, нет! Не надо! Не трогай меня! Я не смогу жить без руки! — мне удалось вырваться из его хватки и отбежать в другой конец комнаты. К сожалению, дверь была за спиной Орочимару, а не за моей. Деваться мне было некуда. — Мэллори! Я не буду тебя убивать! Ты слишком дорога мне, чтобы я мог потратить твою жизнь… Я не буду тебя убивать, я очень люблю тебя. Но, пожалуйста, отдай мне свою руку, этого будет достаточно… пока… Ты же хочешь, чтобы твой любимый Орочимару был жив? Ты же любишь меня? Орочимару встал с дивана и начал медленно приближаться ко мне. В ужасе я рванулась в другой угол комнаты, пытаясь пробраться к двери, но Орочимару успел перехватить меня поперек туловища. Он прижал меня к стене. Теперь в его взгляде были не только вселенский голод и безумие, но и наигранная нежность. Он старался показать, что любит меня и потому делает одолжение, сохраняя мне жизнь. Я пиналась, брыкалась, пыталась отбросить этого монстра от себя, однако все мои старания были тщетны. Этот монстр был намного сильнее меня, даже несмотря на его слабость от голода. Я поняла, что выхода у меня нет, мне придется дать ему часть себя, только тогда я смогу сбежать или незаметно позвонить в полицию. Он снова схватил мою руку и уже приготовился вонзить зубы прямо в предплечье, когда я закричала: — Стой! Подожди! Не надо руку! Без руки мне придется слишком многого лишится. Ешь ногу. Как минимум к протезу ноги легче привыкнуть, наверное… Его змеиные глаза радостно заблестели. — О, я с удовольствием съем твою ногу, моя дорогая… Я буду аккуратным, обещаю. Я съем только ногу, ты будешь жить и будешь радоваться жизни… со мной. — его шелестящий шепот был бессвязным и исступленным. Он опустился на пол вместе со мной и уставился на мою ногу с самым что ни на есть вожделением. Радоваться жизни с ним? После того как он съест часть меня? Это невозможно! Невозможно! Однако, часть моего сердца, очень глупая часть, однако, все еще любила его за все те счастливые моменты, проведенные вместе. И этот безумный кусочек моего сердца пытался меня убедить, что у Орочимару нет выбора, что я сама виновата в том, что не принесла ему тело человека, что Орочимару совсем не виновен, его голод и вправду сильнее любви, я ведь тоже не могу жить без еды. Только вот моя еда это не люди. И только сейчас, когда Орочимару медленно, даже нежно снял с меня джинсы и погладил мою обнаженную ногу, я поняла, какая боль меня сейчас ожидает. Всю жизнь я боялась боли. Никогда я не умела ее терпеть. А сейчас меня будут есть. Отгрызать от меня кусочки моего тела даже без наркоза. Я затряслась от страха и прошептала: — Орочи, я боюсь. Но Орочимару этого не заметил. Его уже не волновало ничего кроме моего мяса. Он обвил меня рукой и сжал мои бедра, придерживая так, чтобы я не могла сдвинуться с места. Второй рукой он взял мою ногу за голень и положил к себе на колени. Моя спина была прижата к холодной каменной стене. — Нет! Я боюсь! Я подтянулась вперед и обвила руками его талию. Лицо я спрятала в его плече, вдыхая тот самый чарующий запах мускатного ореха и фиалок. Может быть, так мне будет легче перенести боль? Орочимару удивленно обернулся и, увидев, что я дрожу как осиновый лист и рыдаю, смягчился и прошептал, практически не владея собой: — Пожалуйста, успокойся, не сопротивляйся. Ты выдержишь. А так ты делаешь себе только хуже. — Я не смогу, я не умею терпеть боль, я умру от болевого шока… — Нет, ты постараешься выдержать боль ради меня, поняла? Я молча кивнула с искаженным от страха лицом. — Поцелуй меня, пока ты еще… ну, не начал. Я видела, что Орочимару с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на мою ногу или вовсе на меня целиком и не разорвать на части. Однако, он мягко поцеловал меня в губы. Я с трудом оторвалась от него, я пыталась отсрочить страшную пытку. Орочимару приблизил мою ногу к своему лицу, поддерживая ее под коленом. Я крепко зажмурилась и вжалась сильнее в его плечо. Я почувствовала его холодное дыхание на моей голени, и мурашки побежали по моей коже тысячами ножек. Боль пронзила меня. Нет, не боль. Настоящая агония. Жуткий крик сорвался с моих губ, ногти впились в руку поедающего меня монстра. Глаза заволокло пеленой слез, а горло охрипло от крика. Зажмурившись до искр в глазах, я пыталась отвлечься. Долго мучиться мне не пришлось. Я потеряла сознание, успев подумать, что наверное настал мой конец.