Усталость

— Ваше время вышло… Леон открыл глаза. Просто задремал. Он наконец нашел время, собрал по квартире гору ношенного белья, спортивки, наволочки, простыни — и притащил в подвал своего многоквартирника, в прачечную. Долго рылся по карманам, матеря идиотскую систему оплаты стиральной машинки монетками. А потом уселся на табуретку, уставился на круглое окошко, за которым в мыльной пене крутились его вещи, и… мерный шум стирки и разноцветная спираль из тряпок за стеклом убаюкали его. И он заснул. Переработки и недосып сделали свое дело. Теперь над ним возвышалась строгая соседка наперевес с тазиком. В подвале было три машинки. Две — хронически сломанные. — Прошу прощения, — соседка закатила глаза и нетерпеливо нахмурилась. Извинения Леона были ей не нужны. Леон тяжело поднялся на ноги и схватил свою коробку. За полгода он так и не успел обжиться на новом месте — не обзавелся тазиками, равно как и кастрюлями, сковородками и поварешками etc. Некогда, да и с деньгами туговато. Получил за коробку еще один возмущенный взгляд строгой дамы, вывалил влажное тряпье из машинки… Посмотрел на результат. Вздохнул. Услышал сдавленное хихиканье. — Молодой человек, — дама двинула объемным бедром, отодвинув Леона в сторону, — темное и белое стирают отдельно! Действительно. Темное залиняло на белое синеватыми разводами. Сэкономил, твою мать. На зарплату новичка-полицейского особо не разгуляешься, даже с переработками. Поэтому Леон старался экономить каждый доллар.        Леон и квартиру снял практически без мебели из соображений экономии. Только самое необходимое. Маленький шкаф с криво висевшей дверцей — не проблема, Леон покопался в груде хлама от предыдущего жильца, нашел отвертку и подкрутил. Личных вещей у него было тоже немного — все свое ношу с собой. И он даже радовался, что большую часть времени носит казенную форму полицейского. В гражданском он ходил считанные дни в месяц. Переработки, ага. Ел в столовой для сотрудников за копейки — тоже плюс. Поэтому дома у него из утвари была маленькая сковородка, она же тарелка, и маленький ковшик — невероятно, но тоже — тарелка. Жизнь рано приучила его к практичности и экономии. — Леон, — говорила его, сейчас — бывшая — девушка, — побудь, пожалуйста, просто… — она задумалась, подбирая слова, — просто молодым парнем? Он старался. Сложно взрослеть, как все, когда ты начинаешь сознательную жизнь со слова «но». — Он хорошенький мальчик — услышал как-то Леон комментарий матери своей первой любви, когда топтался на пороге солидного дома, — но… Женщина помолчала и добавила уже деловым тоном, утвердительно и с намеком для дочери: — Но не более того. И Леон услышал смущенное, но согласное: — Ну да… Леон и сам понимал это. Что он может предложить девушке из крепкого среднего класса? Ничего. Нет дома. Нет родителей, которые могли бы помочь с деньгами. Нет перспектив на хорошее образование. Нет старта в жизни.        «Но» висело над ним дамокловым мечом.        — Я знаю, это неприятно, Леон. Но… Опекун возился с ним целых пять лет. Леон привык. С трудом. С ежедневным напряжением, с боязнью взять лишнее яблоко за столом, с опасением лишний раз выйти из комнаты… со страхом быть лишним… он привык — и даже с опаской стал считать этих людей своей новой семьей, но… Опекун сдал в интернат. Леон не обижался на него. — Он милый послушный ребенок, дорогой. Но… Жене опекуна хотелось своих детей. А дети — это ответственность. Это время и деньги. И надвигающийся переходный возраст приемного ребенка. Она была доброй женщиной, которая не могла отказать мужу взять на воспитание сиротку. Тем более, Леон как-то подслушал — что в шесть лет он «чистый ангелочек», «куколка», «хорошенький» и «бедняжка». Но дети растут… И как маленький Леон ни старался угодить, помочь по дому и вообще вести себя хорошо, он не был родным. Просто милый ребенок, которого пожалели. — Но я все время на работе, сам понимаешь, — Леону было лестно, что в одиннадцать лет с ним вроде бы разговаривают на равных, как с взрослым. Он кивнул и сказал, что понимает. Спросил, к какому времени необходимо собрать вещи. — А мне нельзя будет приезжать на выходные? — он позволил себе робко поинтересоваться, и тут же пожалел. Широкое простое лицо исказилось, а глаза забегали по сторонам… и зачем он только спросил? Он действительно все понимал и ему было очень стыдно, что непрошеная слеза предательски скатилась у него по щеке, когда он укладывал в рюкзачок свои малочисленные пожитки. Он был недостаточно хорош? Или просто — чужой Не «свой». Сейчас ему казалось — эта липкая оболочка «чужого среди своих» прилипла к нему намертво. Опекун исправно ездил к нему пару раз в месяц, будто извинялся, заглядывал в глаза, дарил фрукты и сладкое, которое Леон особо и не любил, но ни разу не сказал об этом — детские капризы не для него. Он был благодарен… А потом в очередную субботу этот добродушный человек, подобравший испуганного мальчишку рядом с… с телами, не приехал. Тогда он утешил его, говорил, что все будет хорошо, гладил по голове… потом, через месяц, побегал по инстанциями и оформил опеку. Забрал молчащего сутками ребенка из приюта. Взял к себе в дом. Через пару месяцев Леон начал разговаривать. Вернее, сначала помогать — увидел в окошко, как опекун возится в саду, молча вышел, встал рядом и схватил лейку — полить клумбу у дорожки. И увидел широкую улыбку. Он не улыбнулся в ответ, тогда он не мог, но помогал и дальше, по-детски неловко… но старался, очень… А сегодня Леон просидел на скамейке у входа целый день — смотрел на вереницу родственников, которые пришли к другим, пропустил обед, а перед ужином про него наконец вспомнили и увели в столовую. Передали извинения от опекуна — он был хорошим человеком, позвонил воспитателю и извинился, просто она подзабыла, закрутилась, забегалась. Он ждал и на следующую неделю, и еще месяц, другой, уже не сидел на скамейке, а просто поглядывал в окно, а потом… потом ему пришла маленькая посылка — снова шоколадки, бейсболка с лого местной команды, и фото. У опекуна родился сын. Леон долго смотрел на счастливую пару и забавного младенца в голубеньком чепчике. Он был рад за них, но по щеке снова катилась предательская слеза. Он был благодарен этому человеку за многое. Почему он плакал тогда? Ведь для него и так сделали достаточно. Ему никто ничего не должен. На обороте фото было что-то написано неровным почерком опекуна. Леон так и не узнал, что — извинение? Обещание, что они все будут дружить? Просто запретил себе читать, зажмурился до красных пятен перед глазами, пошмыгал носом, презирая себя за «сопли»… Зачем он вообще прислал это фото? Леон тайком сжег фотографию на заднем дворе интерната. А потом жалел и мучился виной.        В интернате не было слишком плохо. Да, Леон привык думать такими категориями. Не «хорошо» или «отлично», а «плохо» или «не слишком плохо». «Нормально». Но… Леон тоже был чужим. Немного. Недостаточно чужим, чтобы стать изгоем иди аутсайдером. Но достаточно для того, чтобы не заиметь близких друзей, соратников по мелким шалостям или просто компанию, с которой можно поиграть в футбол. Ему бывало одиноко. Недостаточно для того, чтобы навязываться или хныкать по девчачьи в подушку. Но достаточно для того, чтобы посвятить свободное время учебе и сидеть с книжкой в сторонке. Дети иной раз бывают жестоки. Особенно, когда видят, что к тебе совсем никто не ездит. Даже редкий визит матери-алкоголички с перегаром воспринимался с гордостью. Дескать, я не брошенный, ко мне ездят! И скоро заберут домой! Домой забирали редко. Часто — возвращали обратно. А у Леона не было перспектив даже вернуться с понурым видом спустя полгода. Поэтому… общих тем у сверстниками у него особо не было. Он слушал разговоры про «отец обещал бросить пить» или «а я рад, что здесь — предки в конец обезумели», и ему нечего было сказать. Ведь у него не было родителей. Никаких. Ни алкашей, ни наркоманов, ни с нервным срывом. Не было… А он был бы счастлив, неимоверно, до тех же стыдных слез, чтобы у него был хоть кто-нибудь. Пусть пьяный, жестокий или равнодушный, но был. Он запрещал себе вспоминать. И просто держался особняком. А когда ты один, будь готов к неприятностям, верно? И он был готов. Он умел защищать себя. Умел промолчать, когда нужно, а когда не было выхода — ответить. И так, чтобы в следующий раз его не задевали. Он говорил себе, что решил пойти в полицейскую академию, потому что там предоставляли бесплатное общежитие. Да и с работой проблем нет, неблагодарная да грязная, вакансии всегда открыты. Трупов не боялся. А чего их бояться? Когда ты видел, так близко, своих… и чужих… и… Стоп. А еще в нем была потребность, желание, детская мечта — защищать людей. Защищать. Ведь его родителей никто не защитил в свое время… да и он сам выжил чудом. И это было… больно.        В полицейской академии было нормально. До тех пор, пока «тихий и неконфликтный» Леон не поймал на себе полный жалости и болезненного любопытства взгляд соседа по комнате. Кто-то в деканате сунул нос в личное дело. Сказал слишком громко про «бедного мальчика». Кинул пару подробностей. А кто-то из студентов услышал в приоткрытую дверь. Леон не сдержался. — Ты хочешь меня о чем-то спросить? Сосед помялся и спросил, а Леон ответил, как посчитал нужным. Он поступил сюда учиться, а не дружить, верно? И он учился. Впрочем, скоро его биография перестала быть сенсацией. Его детская трагедия недолго тревожила умы, стерлась, покрылась шелухой других сплетен — обсуждать, кто с кем спит, кто девственник, а на ком клейма негде ставить, кто наблевал на лужайке за кампусом во время последней вечеринки — было гораздо интереснее. И Леон Кеннеди перестал ловить на себе долгие взгляды. А потом и сам оказался на паре вечеринок. И познакомился с бойкой брюнеткой с нежным кукольным личиком. Вернее, она с ним познакомилась. Увела в уголок, прошептала, что ей нравится симпатичный мальчик, похихикала над его растерянными глазами и положила его ладонь себе на грудь. — Нравится? — спросила она, блестя глазами и улыбаясь, а ее рука была у него на ширинке. Леон ощутил калейдоскоп чувств самого широкого спектра — хотел и убежать, и остаться, и просто не понял, нравится ли ему ощущение полной груди в ладони… но он сказал: — Да. Потом она долго тискала его, а он — ее, и еще в первый раз он намучился с презервативом, но общими усилиями… ему вроде бы понравилось. Им было неплохо вместе, но…        И здесь, в этом городе, его все также преследовало «но». И слабое ощущение, где-то под кожей — немного чужой. Чуть-чуть.        — Кеннеди, — шеф Айронс и его масляная улыбочка. — Я знаю, у тебя смена закончилась, но… И Леон оставался в патруле еще на восемь часов. — Леон, — лейтенант Брана был поприятнее. И вроде как решил даже взять шефство над новичком. Даже устроил Леону до крайности смущающую встречу — с разноцветными шариками, буквами через весь офис «Добро пожаловать, Леон!» Леону даже показалось, что его, именно его, действительно ждали. Он смутился и даже был вынужден тайком вытереть взмокшую от волнения ладонь о джинсы, прежде чем пожать протянутую ему руку. И еще одну. И еще. У него горели щеки и он искренне старался не дергаться от похлопываний по плечу и не запутаться в именах. У него был собственный рабочий стол, шкафчик в раздевалке с свежей табличкой «L.S. Kennedy» и он даже подумал, что неотвратимое «но» исчезло, или хотя бы отступило на время. Но… В участке банально не хватало людей. И они были бы рады хоть хромому пенсионеру с одышкой, хоть зеленому мальчишке, Леону Кеннеди. — Помоги с отчетами. С меня кофе, — и Леон помогал. И вновь задерживался на работе допоздна. На новичках всегда ездят. Такова жизнь. — Он стреляет не хуже Криса Редфилда, — слышал Леон в тире на подтверждении квалификации. — Может, возьмем в STARS? Народ смеялся. Они не хотели его задеть. Просто всегда есть «но» — слишком молодой. Неопытный. Слишком… твою мать, слишком «миленький». — Кеннеди, полицейский должен внушать! — Айронс любил вдарить по коньячку в течение рабочего дня. — Внушать уважение! А ты такая душечка. Так и хочется угостить мороженым да за щечку потрепать. Шеф громогласно хохотал, оглядывая подчиненных. Те выдавливали из себя согласные смешки — начальство смеется, и ты должен. Леон так не умел. — Я не люблю мороженое, — Леон не хотел обострять, но… А куда без «но»? — И считаю, что уважение зарабатывают поступками, а не внешностью. Сэр. «Сэр» получился язвительным. Даже с вызовом. Возможно, с намеком, что внешность Айронса уважение уж точно не вызывала. Да и слухи ходили по городу нехорошие. Летучка закончилась, и Леон вышел под переглядывания окружающих. А потом задержался после смены — еще на три часа. Обнаружил на столе стопку старых дел -подшить, перебрать, разложить по годам, месяцам, составить реестр. Айронс ему мелко отомстил. Ну и ладно. Леон Кеннеди умел терпеть.        Леон сунулся в холодильник — конечно, пусто. Зато есть хлопья. Правда, молока нет. Он просто забыл купить молоко. Как многое другое. Замотался. Он должен работать сутки через трое, получалось — через двое, а потом: — Кеннеди, а может еще двенадцать часов? Ведь тебе все равно некуда спешить. Тебя никто не ждет дома, а моя-то так хотела сегодня вечером сходить… Леон видел это в глазах людей. И не отказывал. Ему нужен был опыт. Нужны деньги. И его действительно никто не ждал. Ему нужно было заполнить свою жизнь…        Лейтенант Брана, как человек совестливый, его подкармливал: — Жена сунула, — Леон покрасневшими от недосыпа глазами смотрел на аккуратно завернутый трехслойный гамбургер и был уверен, что лейтенант сам просил супругу сделать лишнее, подкормить «бедного мальчика». — А мне много! Он отказывался, лейтенант настаивал, а под утро, оставшись в участке наедине с собой, Леон пил сотую чашку кофе и ел этот гамбургер.        Он меланхолично хрустел хлопьями, уставившись в маленький телевизор, как вдруг услышал стук в дверь. Соседка приоделась, накрасила губы шикарным цветом спелой сливы, и была очень настойчива. Могла себе позволить — взрослая дама на пятом десятке, у которой не линяет белье при стирке и получаются вкусные пироги. Поэтому она смотрела на Леона свысока, с надменной обходительностью, замешанной на материнские чувства одинокой кошковладелицы. — Молодой человек. Вам не помешает, — сунула ему в руки тарелку с куском пирога и отчалила по коридору, покачивая бедрами. — Спасибо, — пробормотал Леон в обтянутую розовым халатом спину. — Не забудьте вернуть тарелку, — дама не обернулась. Пирог был действительно вкусным.        Несмотря на переработки и козни Айронса, Леону нравилась его работа. Он любил ездить в патруле, особенно — ночью. Один. Ночью Раккун-сити преображался. Манил неоновыми огнями, шумными барами, загадочными тупиками и маленькими улочками в свете редких фонарей. Леону казалось, что в этом простом провинциальном городе есть тайна. И именно он раскроет эту тайну… Будь взрослым, Леон. Ты же знал, что работа полицейского далека от романтики. Пока его победы были скорее забавны. Он заполнял бесконечные бланки и отчеты. Он приезжал на вызов встревоженной старушки, которая не могла спать из-за шумной вечеринки у соседей. Или в бар — разнять пустячную драку подвыпивших после рабочего дня служащих. Даже снял кошку с дерева и, получив пару царапин, отдал перепуганное животное не менее перепуганной заплаканной девчушке. И ему было приятно услышать трогательное «спасибо, офицер!» И в чем-то Айронс был прав. Леон уже наслушался пьяного «О, а кто к нам приехал? Малыш, ты такой…» и «Не слишком ты молод для полицейского?» и «А вы точно справитесь?» Даже «О-па, малыш, ты такой сексуальный в форме, а может мы…». Бесконечные ухмылки, переглядывания и щелканья языком. Даже проститутки, коих в тихом Раккун-сити было аж десяток, при виде его хихикали, делали губы бантиком и интересовались, «не нуждается ли симпатичный мальчик в сексуальном просвещении». Молодой патрульный не вызывал особого пиетета в массах. Леон терпел. Не все сразу, Кеннеди. Не все сразу. Просто в твоей жизни слишком много «но».        Всеми мало мальски важными вопросами занималась команда STARS. Леон знал их только мельком, просто видел в общей столовке. А знакомство не то чтобы не заладилось, но…        В Арклейских горах снова пропала группа туристов. Леон еще в академии читал про загадочные исчезновения за городом, и вот. Он даже размечтался, что как-то поучаствует, но нет. Это дело для профи. Для STARS. И как-то за завтраком, отпахав вторые сутки в патруле, он слушал сплетни коллег. За соседним столом расположилась элита — сам капитан Вескер, прямой, холодный и далекий от простого смертного как рок-звезда, Крис Редфилд — молодой, но уже знаменитый подвигами, военным опытом и боевыми навыками, маленькая бойкая женщина, вроде бы ее звали Ребекка? и уверенная в себе подтянутая мисс Валентайн, которая, по словам того же Браны, могла уложить на лопатки любого мужчину. Джилл, если Леон правильно запомнил, конечно. — А ты что думаешь, Леон? — офицер Эдвард расслабленно потянулся. Леон ответил, и так случилось, что часть его ответа попала в проклятую минуту затишья, когда все разом перестали говорить, и его тихий голос прозвучал слишком громко. — Я отметил на карте точки предполагаемых исчезновений за два года и сравнил, — народ стучал ложками, жевал и болтал. Его особо никто не слушал, но он продолжил, скорее для себя, — попытался найти систему… просто для развлечения… И Леон нашел систему — нечто общее. Научные, хорошо охраняемые комплексы Амбреллы — корпорации, на которой и держался весь городок. Спонсор фестивалей, футбольных матчей, городских праздников, школ и университета. — Люди пропадают рядом с объектами Амбреллы. Это прозвучало громко и четко. Народ замолчал и с удивлением воззрился на него. Твою мать. А потом Айронс, в кои-то веки снизошедший до завтрака с подчиненными, заржал. Но Леон отметил, как маленькие хитрые глазки заблестели странной тревогой. Или показалось… Переработки не способствовали остроте мышления. — И, что, Шерлок, считаешь, что врачи-убийцы едят людей? Леон вздохнул. И отметил еще кое-что — капитан Вескер медленно повернул голову к нему. Он не видел глаз — лишь отсвет стекол черных очков. Вескер не снимал их даже в помещении. — У него глаза болят вроде, — сплетничал лейтенант Брана. — Хотя я думаю, он из себя корчит голливудскую звезду. Народ хихикал и толкал друг друга локтями, но холеное лицо Вескера было неподвижно, а тонкие губы сжаты в линию. — Я считаю, что совпадения довольно часты и дают повод пообщаться с сотрудниками. Как минимум. Как максимум — затребовать записи камер по периметру объектов… Договорить Леону Айронс не дал. Ему показалось, что под градом шуток про ученых-маньяков и гениального детектива Кеннеди шеф скрывает что-то… — А что еще надо сделать, Кеннеди, расскажи-ка своим тупым коллегам. STARS тоже не в курсе — научи их работать. Отличный ход, шеф. Что бы сейчас Леон не сказал — он настроит против себя людей с опытом. Они и так смотрят на него снисходительно, с иронией. Как на ребенка, кто впервые оказался на взрослом празднике и пытается что-то сказать за столом. Поведать миру свое ценное мнение. Леон сжал зубы, сдержался. Постарался ответить мягче, свести в шутку, но знал, что на рабочем столе у него неминуемо появятся пыльные папки из архива — разобрать, разложить, перебрать… — Уверен, что коллеги уже рассмотрели все версии, включая бесчеловечные эксперименты над людьми зловещей корпорации… Леон выдавил из себя улыбку, давая понять, что шутит. Хотя — а почему нет? Может, в Раккун-сити скрыта именно такая тайна. Народ захихикал, лейтенант Брана хлопнул его по плечу, напомнил про какой-то фильм — про заражение, мутации… Шеф Айронс тоже захихикал — правда, Леону вновь показалось, что напряженно, нервно… И расслышал тихий голос Криса Редфилда — его широкие плечи как-то сникли, и: — Капитан, — в уверенном голосе звучала тревога. Редфилд явно знал больше про исчезновения людей, — а ведь мы запрашивали у Амбреллы записи. Они сослались на секретность, полномочия от правительства и заверили, что их служба безопасности… Дальше Леон не расслышал. Капитан Вескер не обернулся к подчиненному. Все также смотрел на Леона. На каменном лице не дрогнул и мускул, но Леон почувствовал странный интерес к себе во взгляде, скрытом за черными стеклами очков. За рабочим столом папок из архива не оказалось. Зато его ждал сам Вескер. Строгий, собранный, в черном и идеально выглаженном, действительно — звезда. — Офицер Кеннеди, — безэмоциональный металлический голос. — Я правильно понял, что вы в свободное время занимаетесь инцидентами в Арклее? Леон пожал плечами, стараясь изгнать невесть откуда взявшийся холодок под кожей. Неуверенность. Смущение. А еще — ему вдруг стало лестно, по-детски — восторженно лестно, что знаменитый Альберт Вескер снизошел и… — Просто я просматривал старые дела, — Вескер склонил голову в удивлении, — разбирал по заданию начальника департамента и прочитал, — добавил Леон, будто оправдываясь, что залез в сферу за рамками своих полномочий. — И обратил внимание… — Покажите, — Вескер оборвал его коротким приказом. Леон полез в ящик и достал карту. Как-то ночью он подменял дежурного на телефоне в участке и развлекался. — Синее — объекты Амбрелла. Красное — предполагаемые места пропажи. Черное — найденные трупы. Далеко от объектов, но течение реки… Отчетов о вскрытии я не нашел… — Леон обнаружил у себя в голосе азарт. — Это закрытая информация, офицер, — капитан Вескер напомнил Леону, где его место. — Это в компетенции STARS. Естественно. — Но ваша мысль интересна. Это «но» от звезды STARS было приятным, если честно. Леона немного занесло, и он, полушутя, полусерьезно, поделился кучей версий — вплоть до токсического отравления отходами фарм-экспериментов корпорации, например. — Возможно, люди выпили воды — вверх по течению стоит вот этот комплекс — я не нашел результатов проверки экологов, хотя по закону Амбрелла должна… Вескер его не перебивал. И Леон с трудом прикусил язык, закончив на: — Убийцы не обязательно могут быть чужими, со стороны. Члены туристической группы сами, под воздействием, могли нанести смертельные раны друг другу… Он вдруг понял, что наговорил много: — Конечно, это из области научной фантастики. Но отсутствие открытых результатов по проверкам Амбреллы, — Леон вспомнил, что за счет корпорации живет две трети города, а кое-кто утверждает, что его собственный шеф, Айронс, кормится из рук. Обругал себя идиотом и заткнулся. — Я видел результаты ваших тестов, — Леон искренне надеялся, что сумел сохранить лицо и не выглядел перед этим человеком благодарным щенком. У него были лучшие результаты — по стрельбе, знанию федеральных законов, но в участке маленького городка, где мало что происходит, это никому неинтересно. — Вы подаете надежды, Кеннеди. Больше Вескер ничего не сказал. А настроение у Леона было приподнятое. Несмотря на то, что Айронс настойчиво предложил ему подежурить до вечера. Который раз подряд. И Леон вновь согласился. Может, через год-два-три он уже не будет новичком, покажет себя — и его возьмут в STARS…        Леон осторожно, чтобы не дай бог, не разбить, вымыл тарелку, положил в пакет — и пошел возвращать соседке. Дама на стук не открыла. Леон постоял минутку, подумал, что будет уместно оставить пакет с посудиной под дверью. — Спасибо, мадам. Очень вкусно. Дверь ему не ответила, но Леон слышал шорох и видел тень, заслонившую полоску света внизу, у порога. Он вернулся к себе, поставил будильник на шесть утра и упал на матрас. Что он сделал за этот выходной? Ничего. Он чувствовал усталость, банально — физическую усталость, недосып, и даже тайна Арклейских гор больше не будоражила его фантазию… он только начал работать, а он уже вымотался… но придется потерпеть… он закрыл глаза. А может, и не только физическая усталость… ему всего двадцать один год, но… Иногда он чувствовал себя… истлевшим где-то глубоко внутри. Это ебаное «но» вытягивало из него жизнь, словно ему требовалось больше сил для обычного существования, чем другим… Заткнись, Леон. Не смей себя жалеть. Не смей…        Телефон. Он открыл глаза, потерявшись на секунду в полумраке… Опекун. Он нет-нет и звонил Леону, в основном вечерами, выпив баночку пивка. Задавал одни и те же вопросы. Пытался шутить. Леону было приятно, хотя он подозревал, что опекун чувствует перед ним какую-то вину. Ерунда, ведь если бы не этот обычный патрульный, он… — Добрый вечер, дядя! — прежде чем ответить, Леон откашлялся, собрал остатки сил и постарался, чтобы его голос звучал хотя бы немного оптимистично. Почему он называл его дядей? Так сложилось с детства. Ему хотелось, чтобы у него были хоть какие-то родные… Ответил на стандартные вопросы. — У меня все отлично. Устроился. Нет, проблем с деньгами нет, подрабатываю. Нет, ничего не нужно. Нет, — тут надо посмеяться в трубку, поддержать усилия собеседника, — девушку пока не нашел… К концу разговора Леон услышал то, чего боялся: — Леон, — опекун помолчал. Повздыхал в трубку. — Знаешь, я давно хотел тебе сказать… мне жаль… Леон стиснул зубы, сдержав стон. Это не в первый раз… он не знал, почему это вызывает у него глухую боль в груди. Не понимал, почему просто не потерпит, не послушает, не даст возможность дяде высказаться — ведь он не злился на него, честно, и не обижался… как и на отца, и на мать… он физически не мог вынести вину, сожаление, жалость в голосе… из-за него… Он в полном порядке. У него все получится. Он не стоит переживаний… А потом Леон услышал на заднем плане детский смех. Тоненький голосок «папочка!» И — «подожди, сынок, я разговариваю…» Женский голос — «дорогой, ужинать!» Снова «папочка!» У опекуна уже второй ребенок. Тоже сын. Настоящий, родной. «Па-паааа!» — уже с капризными нотками. Снова вздох в трубку. — Леон, я… Леон проверенным способом вышел из положения. — Дядя, простите, мне звонят по второй линии. В голосе на той стороне прозвучало облегчение. Ну и хорошо. И Леону тоже стало полегче.        Засыпая, он думал, что… что… уже родился уставшим… или стал таким… вспомнил отца… замкнутого и грубого человека, иногда — деспотичного, от которого он мог получить подзатыльник или пару ударов ремнем за мелкое детское хулиганство… И еще добавку: «Не смей прятаться матери под юбку», когда заплаканный Леон с горящей от удара задницей жался к материнским коленям… «Ты должен быть сильным. Терпи»… И он снова получал, уже за «сопли»… Мама никогда не заступалась за него, была тихой набожной женщиной, далекой от ребенка, молчаливой… но она любила Леона, просто ей было иногда плохо. Она часами могла сидеть у окна или вдруг становилась отчаянно веселой, ярко красилась, делала шакарную высокую прическу с блестящей заколкой… надевала старое, но очень красивое платье… И кружилась в нем по середине комнаты, что-то напевала, смеялась, но выглядело это почему-то пугающе… он не знал почему… В такие моменты отец был ласков с ним, брал на руки, уносил из комнаты, и они долго сидели вместе… — Маме нужно отдохнуть. Отец обхватывал сына здоровыми руками, качал на колене, читал книжку… они оба знали ее уже наизусть, но Леону нравилось… Или они уходили гулять, отец крепко держал его за руку, а Леон всеми силами пытался поспеть за широкими шагами. Они доходили до окраины города, к речке, просто сидели на берегу… а на обратной дороге заходили на спортплощадку — Ну-ка подтянись, Леон! — отец брал его на руки, подсаживал на турник, а Леон смешно болтал ногами, в попытках подтянуться… — Боже, он же еще совсем маленький! — потный от напряжения Леон слышал встревоженное стрекотание мимо проходящей дамочки. — Турник для взрослых! И уверенный голос отца: — Иди, куда шла. Это мой сын. А потом тихое, ласковое — только ему: — Не бойся, Леон. Я с тобой. Леон и не думал бояться. Отцовские руки были сильными и надежными. Как и он сам.        Леон повернулся на другой бок, обхватил себя руками… так было уютнее.        Он плохо помнил мать, лишь эту фигуру в развевающемся платье, с точеным, но рано увядшим лицом… С пустыми глазами, смотревшими сквозь него, с застывшей улыбкой на блестящих красным губах… Отец как-то объяснил Леону, или просто захотел выговориться — мама рассчитывала на большее в жизни, была первой красавицей в колледже, с перспективами, но выбрала отца… а теперь жалеет… она просто «немного нервная». Леон думал, что отец считал — мальчик маленький, не поймет, не запомнит, но Леон запомнил. И понял. Что не понял — почувствовал… Он ярко помнил каждое мгновение с отцом… высокий, сильный, дерзкий… для посторонних — всегда раскованный, уверенный в себе… но… просто неудачливый? Отец любил Леона, хоть и не говорил… никогда не говорил… просто Леон знал… И когда мама была «не в духе» заботился о нем, грубовато, но заботился — приезжал, когда мама забывала забрать Леона из школы, готовил обед, командовал: «ешь давай» — это было резко, без нежностей, но потом гладил его по голове и спрашивал, с странной робостью: «тебе хоть вкусно?» Леон, конечно, кивал. А еще отец приходил, когда думал, что сын спит, садился рядом… разговаривал… а Леон едва дышал, боялся, что отец поймет, что он не спит, встанет и уйдет, и не скажет то, что говорит сейчас… «Я стараюсь, Леон. Ради тебя и мамы. У нас все будет». Леон заснул с мыслью, что отец верил себе и старался, как мог… но… И Леон старается… очень… у него все получится, и тоже будет семья… ребенок… они будут простой семьей, с маленькими радостями и неприятностями… они просто будут вместе… и это главное…        Всегда есть «но».