Усталость

Леон расслабленно потянулся и с трудом открыл глаза. Казалось, он выспался впервые за столетие. Он легко вскочил на ноги, попрыгал, потянулся, размялся — в академии у него были отличные результаты по легкой атлетике, но с этой работой он совсем забил… После душа он голышом уселся в кухне — плюсы одинокой жизни, да, и с наслаждением позавтракал ресторанным салатом. Надо собираться за покупками. В конце концов это его первое жилье, верно? Свое, отдельное, где он хозяин. Не общая комнатка в общаге, не интернат, не чужой дом дяди, в котором он так и не стал своим. Это его дом. Довольно жить бомжом. А то и гостей пригласить стыдно… он сбился с мысли. Кого он собрался звать сюда?.. Его? Телефон глухо звякнул. Сообщение. «Доброе утро. Ты все еще хорошенький?» Леон попытался стереть радостную улыбку с лица. И ответил, не подумав, первое, что пришло в голову. «И миленький. Доброе утро, Джек». А потом уперся лбом в столешницу и вздохнул. Ты с ним флируешь, Кеннеди?        Леон прилично потратился. Пришлось сделать аж две ходки туда-сюда. Во время второй он встретил соседку — даму в розовом. Она взглянула на него с одобрением. Ведь Леон наконец-то купил таз для белья. Запас продуктов. А потом мелочи для дома. Коврик в ванную. Занавеска. Две тарелки и две чашки. А зачем две, Леон? Он сказал себе, что про запас. Вдруг разобьются. Столовые приборы. Новое постельное белье. Еще пакет дурацких мелочей, типа мыльницы, подставки для зубной щетки… всякая фигня. Ты пользуешься ею каждый день и не замечаешь, а вот на новом месте, когда нет ничего — внезапно обнаруживаешь, что без этих простых вещиц жить некомфортно. Леон привык к неудобствам, даже не замечал их, но когда он разложил новинки по местам, ему стало приятно. В конце концов Джек прав. Надо и себя радовать. Он почувствовал смутную тревогу — этот человек так повлиял на него за какие-то считанные часы… А еще он получил новое сообщение. Фото. Заснеженные склоны. В городе снега почти не было, а вот в Арклейские горы были сейчас укрыты белым. Деревянная табличка для туристов «До реки Эймс 5 км». «Иду ловить зомби. Тебе привезти одного?» Леону тоже хотелось бы в поход. Он так давно не был на природе, только в интернате их вывозили толпой за город, поиграть в скаутов… Он по-хорошему позавидовал Джеку — свободный, решительный… А потом его сердце кольнула тревога. Новых трупов давненько не находили, да и туристы не пропадали. Правда, слухи отпугнули большую часть. Он вспомнил слова того задержанного, пьяного полубезумного старика… надо будет, кстати, наведаться к нему в трейлер. Расспросить подробнее. Река Эймс считалась спокойным местом, но все равно. И он снова написал, не подумав: «Пожалуйста, будь осторожнее, Джек». И отругал себя. Смешно. Джек Краузер — с его военным опытом — и ценные указания от Леона Кеннеди, новичка-полицейского в провинциальном городишке. «Все под контролем. Займись домашними делами, Леон». Леон занялся домашними делами. Он думал, что можно было бы и оскорбиться на приказ от человека, которого он видел два раза в жизни, но не получалось. И ему действительно надо было заняться домашними делами. Он разобрал шкаф и обнаружил маленький рюкзак — боже, он лежит там с полгода, как ты приехал в Раккун… ты просто закинул его подальше и забыл. Он развесил найденные в рюкзаке футболки, пару спортивных джемперов, а еще нашел, на самом дне, старую затертую фотографию… мать, отец и он. На руках отца, конечно. На обороте — аккуратный почерк матери. «Леон. 3 года». Он вгляделся в лица родителей — они здесь счастливы? Или скрывают злость? Грусть? Может быть, если бы мать не родила ребенка, им было бы легче… И отец не пошел бы на… И не было бы того вечера, багряного и черного, полного криков, боли и… пустоты в остановившихся глазах. Глаза были странными, белок покраснел, был залит алым… а зрачки… один больше, другой — меньше… он долго смотрел в глаза отца, пока его не нашел его будущий опекун… он смотрел в эти глаза вечность… Он убрал фото в тумбочку. А потом поглядывал на телефон. Нет ли сообщений? Приготовил нехитрый обед. Повесил шторку для душа. Повесил новые занавески в комнате. Новых сообщений не было. Его начала терзать тревога. А вдруг что-то случилось? Или… все проще, Леон. Не воспринимай близко к сердцу интерес этого мужчины к себе. Вечер Леон провел за чтением — вновь погрузился в манящий мир психологии и психиатрии. «Острое эмоциональное голодание» О, да. Но на телефон он все равно поглядывал. Он с десяток раз брал телефон в руки, собирался написать… а что, собственно? Он будет выглядеть навязчиво и глупо… А потом пришло сообщение, наконец. Он перевел дух и перечитал раза три. Посмотрел фото — красивые пейзажи, берега реки в тонком слое льда. И фото вывески «Emmy's Dinner». «Просто напоминаю, Леон». Ему стало легко и тепло. Прошла нервная дрожь. Он выждал минут пятнадцать — глупо, да? Просто чтобы майор Краузер не думал, что Леон сидит с телефоном в руке и ждет его сообщений. Тебе двадцать один год, Леон, господи… «Ты не поймал зомби, Джек?» Ответ пришел моментально. У Джека Краузера детство в жопе не играет, как у тебя, Кеннеди. «Нет. Я настолько страшен, что зомби разбежались». Леон улыбнулся. И получил второе сообщение, следом за первым. «Ложись спать. Тебе завтра на сутки. Переработки не бери». Хорошо, Джек. Леон заснул с телефоном в руке, где маячило «Сладких снов, Леон». Он не мог вспомнить, что ему снилось… возможно, что-то теплое, сладкое и манящее… опасное…        — Сожалею. Вынужден отказаться, — на лице шефа Айронса явно читался шок. Будто одна из статуй в здании RPD заговорила и отказалась подежурить лишние часы. Коллеги тоже воззрились на Леона с удивлением. Дурацкое чувство вины кольнуло его, но откинул это прочь. Он уже решил. В патруле на сутки, а потом он отоспится, приведет себя в порядок, и пригласит Джека Краузера на обед или ужин. Может, они прогуляются по городу, например… просто поговорят. — Хей, Леон, — лейтенант Брана подошел к нему после летучки. — У тебя появилась личная жизнь? Покажешь нам? Марвин был добрым, отзывчивым человеком, не хотел дурного, просто шутка, но Леон неожиданно разозлился, сам не понимая… В любом случае, даже если и так, «показывать» кого-либо он не собирался. — Просто дела, лейтенант, — отбрехался он и убежал из участка в гараж, проверять машину перед патрулем.        Но Леону не удалось отработать эти сутки до конца.        Тихий день, каких десятки, сотни в маленьком городке. Ничего не происходит, пара ложных вызовов, и только. Он вышел из машины размять ноги, и услышал — крик и рычание. В переулок он вбегал уже с пистолетом в руке. Первый раз, когда он достал оружие на службе. И готов был стрелять на поражение. Просто инстинкт, чутье — в этом крике был ужас жертвы, потерявшей надежду, готовой умереть, а рычание — нет, не зверь, человек, в котором не осталось человеческого, лишь жажда… голод… желание убить, разорвать, сожрать… Леон видел рваные движения марионетки… голову, повернувшуюся к нему — как у сломанного робота, рывками, глаза — пустые, пыльные, но в них тлел огонек этой же жажды… он сделал все по правилам, приказал остановиться, выстрелил в воздух, но качающаяся фигура отвернулась от него, схватила бьющуюся женщину, с нечеловеческой силой бросила о стену… Глаза жертвы закатились, она захрипела, а мужчина, прорычав нечто невнятное, сомкнул руки на шее, удар головой… он оскалил зубы, как бешеное животное, склонился… Леон выстрелил. В ногу. У него всегда была крепкая рука. Но человек даже не дернулся… это странно… но думать было некогда… Мужчина упал лишь после выстрела в голову, а женщина что-то выла… плакала, кричала… Потом была скорая помощь, коронер… он оказался в участке… сидел за столом и пил кофе… люди вокруг оживленно обсуждали, смотрели на него… такое событие в тихом городе… — Пиши объяснительную, Кеннеди, — скомандовал Айронс, — ты отстранен. Комиссия будет в понедельник. Правомерность применения оружия. Да. Леон писал объяснительную, а лейтенант Брана пытался его успокоить… Леон не знал, зачем — он был абсолютно спокоен. Абсолютно. — Мы уже посмотрели записи с камер в том переулке, — говорил лейтенант, — ты сделал все правильно… — голос доносился глухо, как из-под земли, — он не подчинился законным требованиям… угроза жизни… — Ага, — сказал Леон. Потом он долго смотрел в стену, в потолок, на мельтешение вокруг — участок возвращался к обычной жизни, видел, как Айронс уходит куда-то с капитаном Вескером, вновь видел отсвет темных стекол в свою сторону… А Айронс вытирал потное лицо платком с манерной монограммой и что-то тихо лопотал… жизнь продолжалась, только он был зрителем сейчас. — Ты в порядке, Леон? — он не знал, кто его спросил, но ответил: — Ага. Я в порядке. В порядке. Это его работа. Его отпустили домой, и он собрался ехать домой, прошел по коридору и вдруг увидел эту женщину. Она сидела с перебинтованной головой. Психолог, дознаватель, почему-то сам Айронс и даже Вескер там был… это странно, но Леона накрыло равнодушие к странностям, он просто порадовался, что женщина жива. Он сделал все правильно, по инструкции, верно оценил обстановку. Он спас… — Убийца!.. — женщина увидела его в приоткрытую дверь. Леон застыл. — Убийца! Ты убил его!.. Ты!.. — женщина рванулась к нему, но психолог удержала ее. И все, все смотрели на него. — Ты не должен был… не должен… — женщина зашлась в рыданиях, а Леон все также молчал и не мог заставить себя сделать хотя бы шаг. — Он просто заболел… ему было плохо… он не понимал! Ты — убийца!!! — Вы все сделали правильно, офицер Кеннеди, — прозвучал металлический голос над ухом. Вескер встал перед ним стеной. В голове Леона провернулось ржавой скрипящей деталью удивление. Какое отношение капитан STARS имеет к… — Это ее муж. Муж. — Наркотики скорее всего. Отдыхайте, офицер. Дверь захлопнулась, но Леон видел через стекло, как женщина смотрела на него и кричала что-то. Уже без звука, он видел уродливо перекошенный рот, полные ненависти и боли глаза. Убийца.        Он долго сидел в кухне. Насыпал хлопья в чашку, но немного задумался, а половина оказалась на столе. Он не стал убирать, просто сел и долгие минуты, вечность… кидал в рот по одной штуке. Хрум-хрум. Потом ему стало холодно, очень, он пошел в душ, сел на корточки под обжигающей струей воды и снова… немного задумался. Убийца. Ее муж. Интересно, а дети у них есть? Дети. Оставшиеся без отца. Как он в свое время. Он смотрел на пар, туманящий зрение, и в этой белесой пелене видел глаза мужчины. Мертвые, безжизненные, полные лишь жаждой… Но он был без оружия, возможно, Леон должен был поступить иначе… иначе… Это слово стучало в виски неотвратимо, как заевший механизм часов с курантами… неумолимым звоном… иначе… иначе… иначе… Он не знал, сколько прошло времени. Он наконец выключил воду, стащил с сушилки влажную футболку, трусы, оделся… потом сидел на кровати, смотрел вперед… а ведь он так и не помыл окно, наверное, можно сейчас это сделать… но он чувствовал усталость, снова, она давила на плечи невыносимо тяжело, заставляла сидеть вот так, без движения. Усталость. Стук. Ему показалось, что это вновь, в его голове, пульсирует ненужная мысль, но стук был реальным. Громким и требовательным. Он открыл дверь, даже не посмотрев в глазок.        — Я предупреждал тебя, — Джек сделал шаг в квартиру, не дождавшись приглашения, — если ты не отвечаешь на телефон, я прихожу к тебе сам. Леон будто разделился надвое. Одна его часть была сейчас оглушена, шокирована, измучена, корчилась в медленном пламени, а вторая… смутилась, обрадовалась визиту, отметила недовольные, даже угрожающие ноты в низком голосе… а у него характер не сахар, Леон, посмотри в эти глаза — он тебе готов дать пощечину, точно. Под его носом оказался телефон — Джек показал ему отправленные и не прочитанные им сообщения. — Извини, пожалуйста. Работа, — Эта его часть умела разговаривать. Джек отвернулся от него, нахмурив брови — для него это не оправдание. Скинул ботинки, повесил куртку поверх куртки Леона, прошел в кухню, уселся за стол. Леон остался стоять, безвольно опустив руки, виноватым гостем в своей же квартире. Он видел, как серые глаза спокойно оглядели бардак на столе. Потом — уже его. — Сядь, — очень любезное предложение, в его же доме. Он послушно сел напротив. — Ты в порядке? — поинтересовался майор Краузер. — Ага, — ответила половина его сознания. — В полном порядке. Джек кивает, да, вижу… — Кофе? — эта половина сознания не унималась. Оно и к лучшему. Джек осмотрел гору хлопьев на столешнице, перевернутую коробку — кстати, почему? Леон не помнил, чтобы он уронил… — Позже. Минута молчания. — У тебя футболка неправильно надета, — сообщил ему Краузер. Леон долго смотрел на футболку. Все было нормально. — Задом наперед и изнанкой, — помог ему Джек. Действительно. Он смеялся — это забавно, верно. Ушел вглубь комнаты, переодеться, преследуемый тяжелым взглядом. — Выпить есть? Половина сознания Леона была очень разговорчива. Он поставил остаток подарка на стол. Рассказал, что это очень вкусно. Поблагодарил. Поведал, что тогда проспал на работу в первый раз. Еще про студенческую вечеринку в академии, когда он познакомился со своей девушкой, был навеселе, а вообще он мало пьет, не умеет пить. — Ты хочешь меня напоить снова, Джек? — и улыбался. Правда, вторая половина сознания вяло намекала ему, что его голос звучит странно, скороговоркой, а с такой улыбкой он похож на психа. Джек слушал его молча, внимательно, а потом прозвучало резкое: — Достаточно. Выпей. Леон выпил чуть ли не стакан, даже не поняв, кто его налил, наверное, Джек, Леон не смог бы, пролил все на хлопья, разбросанные по столу. Джек подождал несколько минут, вглядываясь в глаза, потом решил, что виски подействовало, хотя Леон чувствовал себя трезвым, абсолютно. — Что случилось? Нет, наверное, подействовало, и вторая половина его сознания вырвалась на свободу и прошептала стыдным жалким голоском: — Я убил человека… Джек поднял бровь. — Дерьмо случается, — Леон застыл. Это прозвучало цинично, равнодушно и… — Я уверен, что ты сделал все правильно. Расскажи мне. И он попытался, но Джек его оборвал. Налил еще виски. — Не это. Расскажи, что ты чувствовал тогда. Что чувствуешь сейчас. Леон запнулся. Это было сложно, невыносимо, он никогда не умел, даже наедине с собой он запрещал себе проникаться чувствами — теми, что казались проявлением слабости. «Соплей» и «слюней», как говорил отец… Не то, что сказать другому человеку — но он смотрел в спокойные серые глаза и видел в них интерес, не гадкий, профессиональный интерес штатного психолога в интернате, а просто желание узнать, понять, возможно — помочь? — Она назвала меня убийцей, — Леон нервно сжимал стакан в руке. — Это было неприятно, не то чтобы я ждал благодарности… — Неприятно, — задумчиво повторяет Джек и криво улыбается. — То есть больно, обидно, стыдно? Ведь ты спас ей жизнь? Так? Леон кивнул, уставившись в стакан. Ведь он не должен так чувствовать — это подло. Та женщина столько перенесла… — Ты и есть убийца. Добро пожаловать в клуб, — легко говорит Джек. — Дамочка права. Леон фыркнул. Спиртное дало ему в голову, наконец, адреналин проиграл хорошему вискарю, и он расслабился. — Теперь я думаю, что мог поступить иначе. Это ее муж. Джек коротко засмеялся. — И что? Поплачет да забудет. Их семейная жизнь явно дала трещину. Леон покачал головой и почему-то вспомнил свою семью. Пытался промямлить что-то. Джек его оборвал. — Иначе это: он выжил. Сел. Она полжизни в страхе, что он выйдет и грохнет ее. А так — найдет себе нового ебыря и будет счастлива. Просто она не хочет признавать это. Леон задумался. Наверное, Джек в чем-то прав. А еще он вдруг заметил, что Джек держит его за руку. Он рассматривал широкую ладонь, сильные пальцы, мелкие шрамы, их было много, очень… Джек сжимал его руку, гладил большим пальцем кожу запястья, медленно, ритмично… Это успокаивало. Он выпил еще. — Ты снова меня подло напоил… воспользовался моим состоянием… А Джек вел его к кровати, и Леон услышал тихое и смешливое: — Напоил. Но еще не воспользовался. Он оказался в кровати и части его сознания, раздробленные событиями сегодняшнего дня, сошлись воедино и были согласны друг с другом. — Не уходи, Джек… — он пьяно смутился, — то есть… если у тебя нет никаких дел… просто мне… — Тебе тяжело. Ты не хочешь быть один. Тебе приятно быть со мной. Джек был очень любезен. И улегся рядом с ним.        Он не знал, как это случилось. Джек просто лежал рядом, смотрел в маленький ноут, который достал из сумки. Наверное, Леон сам прижался под бок, закрыл глаза, купаясь в ощущении близости этого человека. Наверное, это случилось после того, как он вырубился, а потом проснулся с коротким вскриком — увидел дурной сон, кошмар, яркий и реальный. Он увидел глаза отца, те самые, с красным подтеком на белке, с остановившимися зрачками — один в точку, другой — на всю радужку, но эти глаза не были пустыми, в них он увидел жажду крови, ту, что увидел сегодня… Наверное, Джек постарался его успокоить, погладил по голове, и это напомнило ему счастливые мгновения детства. И он прижался к полузнакомому человеку еще сильнее, уткнулся лицом в шею… он так давно не испытывал подобного… Но Леон был взрослым, а Джек — мужчина, сильный, уверенный в себе, не стесняющийся своих желаний. Настойчивый и требовательный. Который решил воспользоваться его состоянием. Воспользоваться им. Леон понял, что жалко поскуливает в чужие губы. Он не знал, хотел он этого поцелуя или нет. Но жесткие пальцы нажали на его челюсть, больно, и он открыл рот. Джек разжал пальцы лишь тогда, когда убедился, что Леон не будет сопротивляться. Действительно, он сам захотел. Завелся, с болезненной отчаянной страстью, позволил целовать себя глубоко, кусать губы, а в ответ на короткий приказ «оближи!» — мгновенно подчинился, еще до того, как Джек договорил. Прошелся языком по мозолистой ладони, даже обсосал грубые пальцы. Джек спустил с него трусы, положил мокрую горячую ладонь на еще мягкий член и довольно улыбнулся, когда Леон застонал, затвердел под его рукой, вцепился в мощные плечи… он постыдно быстро кончил, несмотря на алкоголь, как перевозбужденный подросток, до искр в глазах, до трясущихся бедер и дрожащих коленей. А потом уже его рука легла на чужой член. Это было непривычно… дрочить другому мужчине — не тоже самое, что дрочить себе. Но Джек помог ему, накрыл его робкие пальцы своей ладонью, а потом Леон почувствовал давление на затылок. — Возьми в рот, — и снова подчинился, как исполнительная шлюха, и слово «рот» он слышал уже, облизывая солоноватую головку. Он не знал, как сделать правильно… было легко и просто подчиняться коротким приказам — глубже, медленнее, языком, зубы, Леон — и короткий удар по заднице в наказание. Наверное, он выглядел смешно в задранной футболке и спущенных до колен трусах… У него болели натертые губы, а из глаз катились слезы, пару раз он чуть не подавился — смутно противно, ненормально, но он слышал нотки удовлетворения в хриплом голосе, тяжелое дыхание над головой, а потом пальцы впились в его задницу, член дернулся во рту, он услышал короткое «глотай» — и проглотил все. Чужую сперму, вязкую и терпкую, закашлялся… наверное, у него и из носа потекло… Он чувствовал себя униженным. Ему это было нужно, как и довольство в надменных глазах — Джек поцеловал его в губы, отблагодарив за послушание, уложил себе на плечо, прижал тяжелой рукой и вновь скомандовал: — Спи. Он вырубился за секунду, едва живой от усталости, но эта усталость была приятной.        Он полежал с закрытыми глазами. Он не чувствовал человека рядом. И с горькой иронией подумал, что так ему и надо. Джек просто воспользовался им, как дешевой безотказной блядью, дал в рот, и ушел… Просто хорошенький мальчик. И не более. Но он услышал какой-то шорох — дальше, в кухне. Он боялся, что слух его подводит, но все же открыл глаза. В дверном проеме он увидел Джека, и его накрыло острой благодарностью. Он приподнялся на локтях, вытянул шею — Джек убрал бардак со стола. Он хотел было встать, но Джек услышал его, подошел, сел рядом. — Ты что-то хочешь, Леон? — и в глубоком голосе звучали заботливые ноты. — Пить… — у него пересохло во рту, и саднило горло. — Лежи. Я принесу. Глубину признательности за этот жест может понять только тот, кто заболел, а потом тащился под дождем с температурой под сорок, потому что некого просить сходить в аптеку за парацетамолом. Потому что ты почти не разговариваешь со своим соседом по общаге в полицейской академии. Потому, что у тебя никого нет, а просить о чем-то незнакомых — стыдно.        Джек не ушел. Леон грелся в кровати, сонливо наблюдая за огромной фигурой, хозяйничавшей в его комнатушке. Джек поправил криво висевшую штору. Развесил скомканные тряпки на вешалки. — Где отвертка? — дверцу шкафа опять перекосоебило. Позвенел посудой в кухне. Потом крепкие руки раздели его, как куклу, и ношеное тряпье полетело в новый таз для белья. — Стиралки нет? — В подвале. — Понял. Завтра, — завтра… Джек не уйдет? Ему стало очень хорошо. Он испугался силы своих чувств. Будто брошенного щенка подобрали и он прыгает на метр вверх от радости и виляет хвостом. Ты клинический пример, Кеннеди. Вспомни, ты же сам читал… Но он не вспомнил — ведь Джек разделся, поразив его мощными рельефными мышцами груди, живота, бедер… улегся рядом, сунул под нос ноут и они молча смотрели какую-то белиберду на ютьюб. Леон чувствовал сухие губы, едва касающиеся его виска.        Джек вновь подумал, что его работа дарит ему приятные эмоции. Мальчишка был чудесным. Неопытным, неумелым, но старательным. И неловкие, но нежные губы на его члене доставили ему не меньше удовольствия, чем минет самой опытной шлюхи. Запах юного тела, мягких шелковистых волос… и это послушание в постели. Прекрасно. — Странно, — говорит Леон. Глухо, устало… Джек слушает и думает, что мальчишка действительно подает надежды. Только играет на стороне противника. Другой бы нажрался в говно, постарался забыть, отвлечься, но не этот. — Я выстрелил три раза. В ногу. В плечо. В голову, — а другой бы, зеленый да неопытный, спустил бы всю обойму, не раздумывая. Промахнулся бы наверняка. Но не этот. — Но он не остановился, не вскрикнул от боли, — рассуждает Леон, — я не знаю наркотиков, которые так действуют. — Так работает боевая химия, — небрежно кидает Джек, — на спецоперациях иногда выдают. Он видит перед собой милое бледное лицо и широко открытые глаза, сияющие детским любопытством. — Ты пробовал? Пробовал, конечно. Джек коротко рассказывает, а мальчик слушает, открыв рот. Молчит. — Откуда в Раккун-сити такие препараты? — гнет свою линию. Молчит снова, прикрыв глаза. Джек думает, что мальчишка засыпает, но слышит тихий шепот. Неугомонный. — Странные движения… глаза… тоже… он словно мертвый… но… как зомби… Джек думает, что как профи он должен поднять уровень угрозы… старый психованный алкаш наболтал той ночью в участке на высшую меру куда меньше. — Зомби… живой труп… я прочитал, что он работал на лесопилке… — а ты еще и в базу данных залез, в шоковом состоянии, после первого убийства. — Лесопилка за городом… в подножье Арклейских гор… там… рядом… помнишь твоего соседа по камере? Этот старичок живет в том районе… чуть подальше… Джек думает, что будет правильно сломать эту белую, по-юношески тонкую шею. А вместо этого целует нежную кожу под ухом. Леон смущенно фыркает, извивается телом — такой чувствительный, неискушенный, хотя с этим личиком должен не вылезать из кроватей страждущих, отыметь десятки баб и принять столько же членов в эту поджарую гладкую задницу… и тянуть деньги с дряхлого богатея, который будет просить хорошенького мальчика выебать его… А вместо этого торчит на говеной работе сутками, живет в обшарпанной конуре, экономит каждый цент и краснеет от простого комплимента. — Я думаю… заехать туда… в трейлерный парк… еще раз поговорить… Съезди, конечно, Леон. Только говорить тебе будет не с кем. Ребята провели зачистку. И старичка. И его соседа. И то семейство нищебродов… Их никто не будет искать. Просто сели в свои обшарпанные домики на колесах и уехали. Туда, откуда не возвращаются. Майор Краузер знал, что это временные меры. Амбрелла представлялась ему ебучим котлом, у которого скоро сорвет крышку. И этот город сварится в кипятке заживо. И не он один так думал. Вескер явно решил кинуть корпорацию. Просто ждал нужного момента. — Я не собираюсь продлевать контракт с Амбрелла, — коротко ответил Джек в ответ на заданный мимоходом вопрос. — Мы вернемся к этому разговору позже, — Джеку не нужно было видеть глаз, скрытых за черными очками. Они прекрасно поняли друг друга.        — Это что за варево? — Джек с удивлением уставился в кастрюльку. Поздний вечер. Они оба проголодались. А на губах Леон чувствовал привкус чужой спермы. Сейчас это было не противно, нисколько… приятно. Он оскорбился в лучших чувствах. — Это — суп. Джек поднял брови в комичном удивлении. — Дети-сироты часто испытывают трудности в быту… — Леон не понимал, почему именно с майором Краузером ему легко упоминать о своем детстве. Здесь он никому ничего не рассказывал, коллеги нет-нет да и пытали его на работе, но Леон, с его огромным опытом ухода от подобных вопросов, легко справлялся с неуместным любопытством. — Нет нужной поведенческой модели… взросление в казенном учреждении… — он зачитал Джеку целый абзац очередной умной книжки. — Поэтому я стараюсь, вот, — он понял, что покраснел, — конечно, не все получается… — Ты изучаешь самого себя по книжкам? — Джек был на диво проницателен. — Ага, — Леон попытался спрятаться от пронзительного взгляда в подушку, но Джек неумолимо маячил над ним с кастрюлькой в огромной лапе. — И воспитываешь себя тоже по книжкам? — наверное. Он не стал отвечать, просто укрылся с головой одеялом. Через пять минут он уютно устроился между мощных бедер. Они смотрели какое-то шоу. Джек разогрел «варево» прямо в кастрюльке, взял одну ложку на двоих и кормил их поочередно: то себя, то Леона. Забавлялся, шептал на ухо: — А-а-ам, — и Леон открывал рот. Он был уверен, что Джек считает его глупеньким ребенком. — Это так плохо? — он не дождался комментария по поводу своей стряпни. — Нормально. Я ел и похуже. Например, как-то я проебал рюкзак с сухпайком и был вынужден жарить ящериц… Леон и смеялся, и обижался, и… да черт его знает, ему было хорошо и спокойно в этих сильных руках.        Он почистил зубы на ночь, умылся и принял решение. Порылся в шкафу, а потом подошел к Джеку, развалившемуся на его кровати. — Вот, — он протянул второй комплект ключей. Выдохнул. Джек прищурился и окатил его пристальным сканирующим до костей скелета взглядом. — Я знаю, ты живешь в хорошем отеле… — говорить было тяжело. Зачем он вообще это затеял? Это глупо, навязчиво. Секс — не повод для знакомства, в конце концов. — Если ты останешься в городе, ты можешь… если хочешь… — он сбился с мысли, покраснел, а потом выдал. — Я понимаю, что выгляжу по-идиотски. Но ты можешь остаться у меня или приходить, когда захочешь. Уф. Тяжело. — А ты хочешь этого, Леон? — тихо спросил его Джек. — Да… — это было нелегко. — Кинь в сумку, в боковой карман, — он получил очередную команду, которых будет еще много в его жизни. И ему было приятно… — И вернись в постель. Конечно.        Он уставился в полутьме на экран ноутбука… Джек включил какой-то старый фильм, но Леон не мог сосредоточиться. Он вспоминал убитого им человека. Человека? Инстинктивно он чувствовал нечто чужеродное, искаженное. Немертвое и неживое… — Странно… пробормотал он под нос. Разговор с самим собой… привычка к одиночеству. Но сейчас он был не один. Джек перехватил его через грудь, навалился сверху и поинтересовался, уже недовольным тоном. — Что на этот раз? — резко, требовательно. Леон замялся — он помешал смотреть кино… — Да ничего серьезного, — и его накрыло, как волной, то самое чувство — опасность. Он увидел расширенные в сумраке зрачки с холодным блеском. Нахмуренные брови и обострившиеся широкие скулы. Он замер под этим неподвижным взглядом. Джек медленно прошелся указательным пальцем по его лицу — по бровям, носу, обвел губы — Леон знал, что должен открыть рот, чтобы дать возможность очертить кромку зубов… Немигающий взгляд скользил по его лицу вслед за движением пальца… — Итак?.. — Та женщина сказала, что ее муж заболел. Возможно, она заметила изменения, постепенные… и надо расспросить ее… токсическое отравление, даже вирус… — он смешался под тяжелым взглядом и замолчал. — Сколько время, Леон? — очень спокойно спросил Джек. — Полночь… — конечно, ведь он даже не знал, что делал Джек сегодня, возможно, он хочет спать или просто утомился слушать… Он получил короткий поцелуй в уголок рта. — Отложим это на завтра. Ты устал, — и правда, куда его несет? Джек откинул ноут в сторону, уложил его на бок и сунул ногу между бедер. Леон вздрогнул — он не знал, что у него такая предательски чувствительная шея. Этот короткий поцелуй, без лишней нежности… и грубая рука, огладившая грудь… Соски у него тоже чувствительные… Джек легко прищемил его сосок, словно в наказание… и довольно хмыкнул в ухо, услышав тихий всхлип. — Тяжелый день, Леон… — да, верно, — столько новых открытий… Мочка уха тоже была наказана. Мгновенный укол боли от укуса вызвал в теле томительную дрожь… Леон сжал между бедер чужое колено, случайно или нет… — Первый труп. Первый оргазм под рукой мужчины. Первый минет. Его возбуждал этот хриплый, размеренный тон, уверенный, требовательный… — Чем мы закончим этот тяжелый день, Леон? Он молчал. Просто знал — это решать не ему. — Есть еще кое-что новое, что мы попробуем сегодня, — он чувствовал задницей чужую эрекцию. И этот утвердительный тон… Он не был настолько наивен, чтобы не понять, на что намекает Джек. — Я расстроен, что моего мальчика испортила какая-то шустрая баба, — он ведь так хотел быть чьим-то, не ненужным, а желанным, и теперь это «мое» в хриплом голосе звучало притягательно. Он был готов на все. — Она лишила моего мальчика девственности, — ощущение опасности от этого человека окутало его, слабый голос попытался прошептать — ты не знаешь этого человека, ты так легко впустил его в свою жизнь и собираешься впустить в свое тело… ты хрестоматийный пример из твоих умных книг… клинический случай… но ему было слишком хорошо сейчас. — Надеюсь, сюда эта шлюха не добралась, — Джек сунул руку между их телами и грубо сжал его ягодицу. — Вы не играли с твоей задницей? — Она не шлюха, — Леону стало неприятно за свою девчонку. Пусть большой любви не было, но она… Он не додумал. Его кинули на живот, придавили, словно бетонной плитой, всем мощным мускулистым телом, больно дернули за волосы, облизнули шею и прошептали: — Играли или нет? Он должен был потребовать слезть с него, убрать руку с задницы, отпустить, не говорить с ним таким тоном… но вместо этого в полутьме его комнатки прозвучало тихое и жалобное «нет, Джек, никогда»… Его шею и плечи осыпали поцелуями и укусами, и он вновь завелся, простонал… его хотели, ревновали к прошлому, это льстило… он был нужен. Джек отпустил его на мгновение. Леон лежал и ждал. Ждал, пока Джек дойдет до сумки и вернется к нему, просто лежал и разглядывал трещинки в деревянной спинке кровати. Он слышал звук молнии. Шорох И вдруг, короткое и злое: — Да где это, твою мать. Он слышал в обычно размеренном, уверенном тоне нетерпение. Он был неподвижен, но его сердце заколотилось от страха, стыда и предвкушения. Джек хочет его. Наверняка, у майора Краузера было много партнеров, но сейчас он хочет именно его и торопится… злится… это так лестно. Он сжался, когда матрас рядом прогнулся, зажмурился, услышал щелчок. Его окутал сладкий запах, даже приторный: — Сладкая, как твоя маленькая задница, Кеннеди, — нечто очень голодное сказало ему голосом Джека Краузера. Между его поднятых вверх ягодиц прошлись грубые влажные пальцы. Вторглись в его тело, быстро, неотвратимо, деловито. Джек торопился, прорычал сквозь зубы, зло и нетерпеливо, короткий приказ подышать и расслабиться. Его задница начала ныть от болезненной наполненности, а потом Джек попробовал войти в него. Неудачно. Леон нервничал, сжимался… — Сука, — матюгнулся Джек, и его вновь пронзил извращенный укус наслаждения, ведь в этом хриплом голосе было столько желания, нетерпения и похоти. Он получил еще один удар по заднице. Почувствовал меж ягодиц что-то прохладное — Джек приставил к нему тюбик смазки, сжал, и ему стало очень мокро внутри, липкая жидкость потекла по бедрам… Он был зол на свое непослушное тело. Он старался. И наконец, вспотевший, задыхающийся, принял на всю длину, всхлипывая от облегчения и тягучей томительной боли. Джек замер в нем и коротко выдохнул: — Наконец-то, — и рычащие довольные ноты, отдающие вибрацией ему в самое нутро, в душу. Джек нагнулся, тиская его бедра, и жарко прошептал на ухо: — Ненавижу возиться с девственницами и девственниками, — слизнул каплю пота с виска, — но ты, Леон… Ты, Леон… Ты, Джек… Это не было «просто сексом» или «занятием любовью». О какой любви речь, верно? А «просто секс» у Леона был с его девчонкой. Эта было… животное соитие. Бездумная ебля, порнуха, извращение? Это было грязно, пошло, властно, даже больно. И очень хорошо. Джек выебал его — грубое, но честное определение. Сможет ли он после такого быть с женщиной? Или воспоминания останутся в голове навсегда, четким клеймом, и он будет искать лишь подобное? И не найдет ни с кем другим. Только с Джеком. Ощущение собственной слабости по сравнению с ним накрыло его пугающим, но томительно ломким возбуждением, и физическим, и душевным... Для майора Краузера не существовало «но». Как и «нет». Как и любой жалкой просьбы помедлить, дать привыкнуть, остановиться, даже непроизвольно выступившие слезы лишь вызвали довольную усмешку. Джек, не выходя из него, протянул руку и подкрутил лампу на тумбе, поярче. Леон зажмурился от яркого света, хотел спрятать лицо в подушку — но не мог. Подчинился грубой руке в волосах. — Я буду трахать тебя только при свете, Леон, — его тело сотрясали короткие, резкие толчки, — чтобы видеть… видеть это хорошенькое… милое лицо… Леон не сдержался, коротко простонал от извращенного наслаждения, замешанного на боли, унижении, удовлетворении, стыде… — Да, именно, когда ты будешь стонать под мной… Он ждал, когда Джек кончит в него. Послушно терпел, кусая губы, — он не смог бы кончить сам, без рук, которые упирались в спинку кровати, иначе от резких движений впечатался бы лбом в дерево. И ощущения — слишком смешанные, слишком жгучие, просто он был болезненно и безнадежно возбужден… И он дождался горячего, жаркого, смешавшегося с смазкой… у него в заднице было болото… Но Джек не вышел из него, остался внутри, медленно покачивая бедрами. Тяжелая ладонь нашла его член, оцарапала шершавой кожей чувствительную головку… и вновь, потребовалось лишь немного уверенных движений влажных пальцев, ленивых качаний бедрами в ноющий текущий зад, и Леон получил оргазм, изнурительный, протяжный, как его стон. Оргазм, сжимающий судорогой его замученную задницу и испачкавший простынь — поверх лужи из смазки и пота, что накапал с них обоих. Он никогда не испытывал подобного, до дрожи в ослабевших коленях и головокружения... Он дождался и ласкового поцелуя в губы. Джек осторожно развернул его спину, вытер слезу с скулы и прошептал тихо-тихо, вглядываясь в глаза: — Ты в порядке? Он не знал, наверное, да… и поморщился, когда Джек раздвинул ему ноги, провел пальцами между ягодиц, вновь вторгаясь в его тело, уже осторожнее, проверяя… И еще один поцелуй, в выступавшую тазовую кость. Джек взглянул на него снизу, обдавая дрожащий живот горячим дыханием. — Спасибо, что дал мне себя, Леон. И он видел в темном огоньке этих глаз обещание. Ты получишь еще больше, Леон. И он поверил. Поверил, что тлетворное «но» уйдет из его жизни. Поверил, что он будет не один. Ему ничего не надо больше. Ничего.        Джек принес ему воды. Поднял на руки, несмотря на вялые протесты и возмущения. Отнес в душ. Включил теплую воду и обмыл бескостное вялое тело губкой. Леон почти заснул под сильными руками, которые сейчас дарили нежность и ласку. Джек оставил на минуту — ушел сменить простынь. А Леон смотрел на свои покрасневшие колени и нелепо радовался, что купил новый комплект постельного. И две чашки, и две тарелки… Он заснул, устроившись головой на жестком мускулистом плече. Он заснул под тихое, по-отечески заботливое: — Сладких снов, Леон. Отдыхай.