Усталость

В Раккун-сити пришла весна. Леон искал в своей новой жизни отвратительное «но» — и не находил. Он, конечно, был далек от от сопливо-романтичного «ах, и у тебя в душе весна, Леон!» Ну, если только совсем чуть-чуть. Он был отягощен прошлым. Он чувствовал в горле тонкий привкус страха — что как бы он не старался, он не будет достаточно хорош для Джека Краузера. И наступит момент, когда Джек уйдет — просто, банально, пожмет широченными плечами, осмотрит его, как щенка, и решит сдать в приют. Выпнет на улицу. Потому что щенок наскучил, а милые проказы начали раздражать. Он говорил себе расслабиться, не загадывать и не драматизировать. Никто из них не говорил «Я люблю тебя». Думал?.. Леон не знал, что думает Джек. А себе он думать запрещал. Он не знал, что чувствует. Понимал лишь то, что это — впервые в его жизни. И хотел, чтобы это длилось вечно.        Его жизнь изменилась.        Он думал, что спустя месяц-два их отношения изменятся — станут спокойнее, но секс был все таким же. Голодным. Ярким. Великолепным.        Леон переживал из-за того того разговора о детстве. Переживал из-за той ночи. Он не знал, что на него нашло тогда… Но Джек, спасибо ему, ни разу не взглянул на него с жалостью, нет. А дня через три зашел к нему в ванную, прижал к кафельной стене и потребовал: — А ну-ка сделай то лицо. Леон не понял. — Лицо сучьей снежной королевы, Леон. Как тогда… Леон смутился. Он не хотел бы вспоминать и повторять. Это было чертовски нездорово. Он не думал, что в нем скрыты такие наклонности. Потребность в подчинении, в унижении, в грубости… и желание спровоцировать партнера на жестокие игры. Он не видел себя тогда со стороны, но слова Джека пробудили в нем стыдные мутные воспоминания далекого детства. Он был тогда совсем мал. Спал в обнимку с плюшевым медведем, как многие дети… Мать и отец тогда уже ссорились, не так как под конец, и не при ребенке, нет, это начиналось тихо, внизу, в гостиной, потом разрасталось, душной волной криков доходило и до его детской… он всегда чувствовал это, как электричество перед грозой. И просил своего потасканного плюшевого друга помочь родителям помириться. И они мирились. Леон слышал скрип лестницы — родители уходили спать вдвоем… а как-то ночью он поднялся, и они вдвоем с медведем решили проверить: все ли хорошо у папы и мамы? И сквозь маленькую щель Леон увидел странное. Он был развитым не по годам, но только-только открыл для себя манящий мир пестиков и тычинок. Позже ему все рассказал отец, конечно. Но тогда он почувствовал смутный стыд, неловкость, даже страх. Страх. Он никогда не видел мать такой. Его лишь немного покоробило белеющее в сумраке обнаженное тело. Лицо… Сучья снежная королева? Наверное. А отец, его сильный, уверенный в себе отец, целовал тонкие пальцы, чуть ли не коленях… он был тоже обнажен… А потом Леон перепугался еще больше — ему показалось, что он встретился взглядом с матерью, что эти ледяные надменные глаза смотрят на него, видят… он убежал, закутался в одеяло, и чутко прислушивался, оглушенный лихорадочным стуком сердца — не слышно ли шагов? Не идет ли мать? В доме было тихо. Леон перевел дух и настойчиво шептал в плюшевое ухо медведю: Ты ничего не видел. Ни-че-го. Тогда он впервые в жизни испугался свою собственную маму. Потом, когда в начальной школе им рассказывали про любовь между людьми — он вспоминал то лицо и думал своим наивным детским умишком — что эта любовь выглядит странно.        Джек вытащил его из воды и поставил перед зеркалом. — Давай. Колючий подбородок оцарапал кожу плеча, а огромные руки обняли через грудь. Леон, раздираемый между тем детским стыдом и взрослым желанием вновь коснуться грязного, извращенного, но такого манящего, — вспомнил. У него получилось. Да, чертами он был больше похож на мать, чем на отца. Теперь он четко видел это. Его лицо казалось чужим — неподвижной мраморной маской, а глаза смотрели безразлично и холодно. Он был красивым сейчас? — Доволен? — он знал, откуда в его голосе вызов и насмешка. Почему в его глазах читается снисходительное презрение. Я просто терплю твое присутствие, Джек. Ты меня недостоин. Джеку понравилось. Вот только майор Краузер не собирался целовать его пальцы или падать перед ним ниц. Наоборот. — Идеально. На колени, сука. Через пятнадцать минут Леон, задыхаясь и кашляя, услышал вновь короткое: Глотай. И он не мог сказать, что ему не нравились эти игры. Особенно когда Джек поднял его, вытер слюни и слезы с лица, поцеловал в перемазанные губы и Леон получил свою часть удовольствия от грубых ласк сильных рук. Да, с Джеком Краузером он открыл для себя много нового. В самом себе.        Например, ему нравилось холодное оружие. Вернее, ножи. Конкретнее — нож Джека. Идеальное лезвие холодной стали, с выбитой змеей на гарде. Он был очарован этим оружием. Также, как серыми глазами в сетке ранних морщин. Джек застал его в каком-то трансе, разглядывающим искаженное отражение своих глаз в металле… Усмехнулся. — Нравится? — Леон кивнул. Хотя это мягко сказано. И вскоре он получил подарок. Нож. Почти такой же, как у Джека.        Позже этот нож не раз спасет его жизнь.        Джек показывал ему приемы — Леон хватал все на лету. В его комнате стало много места. Они тренировались дома. Леон вернулся с работы и обнаружил Джека, лишь слегка запыхавшегося. И перестановку. Джек выкинул ненужное, по его мнению. Оставшееся — переставил и передвинул. Можно было бы упрекнуть Джека, что без его разрешения в его квартире случилась революция — но Леон только улыбнулся, кивнул, а потом неделю спрашивал майора Краузера, где теперь лежит так или иная вещица. Он не чувствовал возмущения самоуправством. Ведь стало лучше?        Он часто не чувствовал возмущения, когда должен. Настороженности. Сопротивления приказам. Он, с юных лет, битый жизнью, был замкнут и недоверчив. Но не с ним.        Как-то он дремал, скрутившись рядом, щекой на исчерченной шрамами груди, а твердые пальцы лениво играли с его волосами. Они с Джеком часто так лежали, и Леон определенно напоминал себе кота, что греется на коленях у хозяина, а тот машинально гладит пушистую шерсть питомца. И оба получают удовольствие. Он не знал, почему — то ли Джек оставил свой телефон в куртке и поленился встать, то ли не хотел доставать ноут, вроде бы ему что-то потребовалось посмотреть в интернете и он взял его телефон — все равно, просто он услышал сквозь теплую дымку полусна «код?» — и пробормотал код… у него не возникло и мысли, что… А потом Джек листал список его немногочисленных контактов. — А это кто? — и огрубевшие пальцы проходились у него за ухом. Точно кот. — А это?.. Леон, нежась в тепле большого тела рядом, сонно отвечал. Ему было нечего скрывать — работа, давние знакомые по академии, его бывшая девушка, дядя… — Это он тебе звонит ночами выпивший? — Джек и до списка вызовов добрался. Это, конечно, было бесцеремонным вторжением в личное, но это Джек, верно? Он уже засыпал, пробормотал что-то утвердительное…        А спустя время, неделю, две — его разбудил звонок. Он толком не успел проснуться — вроде бы это его телефон, но Джек придавил на мгновение его тяжелой рукой — потянулся, скинул звонок, вроде бы поднялся, ушел в кухню… Леон вновь заснул. Ему было спокойно, очень спокойно рядом с ним. Бывает, когда начинаешь жить с кем-то, нервничаешь, напрягаешься, прислушиваешься, приглядываешься — ведь на твоей территории появился новый обитатель — нет, Леон, конечно, ни с кем не жил до, вернее, не жил так — но он мог сказать, что соседство с студентом в общаге ему далось нелегко… Утром, за завтраком, он полез в телефон глянуть что-то и обнаружил ночной вызов. Все-таки звонили ему. И это был опекун. Он видел сброшенный входящий, а потом — Джек — а кто еще? — перезвонил дяде. Десятиминутный разговор. Леон завис на долгую минуту, растерялся. — Ты хочешь меня о чем-то спросить? — Джек уже позавтракал и просто сидел напротив. — Да… почему?.. — он смешался, подбирая слова. — Тебе должен выспаться перед работой, — Джек говорил абсолютно спокойно, будто доносил элементарные вещи, — он тебя завел бы своими пьяными бреднями. Так-то Джек был прав. Такие беседы с опекуном давались нелегко. Но все равно… — Я перезвонил ему и мы поговорили. Я сказал, чтобы он не звонил более. Сказал, что ты не нуждаешься в его извинениях. Сказал, что он проебал свое счастье и эти беседы ничего не изменят, — Джек одарил его акульей улыбкой, но его глаза были холодны. Леон не знал, что сказать. Ведь так нельзя. Он и сам мог, просто не хотел… А Джек намазал маслом кусочек тоста, что приготовил с утра для Леона, сверху — немного джема, поднес с его губам: — Ротик, — Леон открыл рот машинально, это их маленькая утренняя игра, уже традиция, одна из многих забавных мелочей, но сейчас — он чувствовал возмущение, но пытался собраться, высказаться мягко, чтобы не было… — Он поступил как дерьмо, — Леон хотел возразить, но Джек сделал резкий жест — молчи, — и знает это. Тебе он звонит для того, чтобы услышать, что у тебя все отлично. Услышать, что он не виноват. И успокоить свое пивное брюхо. Ему не интересно, что с тобой на самом деле. Джек сунул ему очередной кусок тоста под нос. Леон знал, что Джек прав. Но все же если бы не опекун… — Леон, — Джек нахмурился. Леон подчинился. — Чтобы твой ротик был занят, пока я говорю, — снова улыбка и тяжелый взгляд. Леон прожевал тост и попытался возразить, все-таки. — Но он спас меня тогда… — Это его работа. Как и у тебя. Напоминаю, что тебя не постеснялись назвать убийцей. Джек сделал кусок побольше. Леон пытался было упереться — он не хотел больше, но получил в открывшийся для слова «нет» гору джема на хлебе, и был вынужден молчать и жевать. — Эти разговоры тебе не нужны, — окончательный вердикт. — Он — тоже. — Просто у меня никого нет, кроме него, — боже, лучше бы он молчал и жевал дальше. Это вырвалось автоматически -Леон действительно долгое время считал так… А теперь он брякнул это перед Джеком… и звучало это словно Джек не важен для него, или… твою мать. — То есть… я не это имел в виду… ты… я — ты идиот, Кеннеди. Но Джек лишь усмехнулся и махнул рукой. Молчи. — Я понял. Тебе нужен хоть кто-то, кого можно поздравить на новый год и получить в ответ картинку с елочкой. Джек взглянул на часы и поднялся. — Тебе не нужен этот человек. Это — суррогат. Я избавил тебя от ненужного дерьма. Собирайся, ты опоздаешь на работу. И Леон пошел собираться. В дверях Джек поцеловал его в губы и прошептал: — Я знаю людей, Леон. Теперь это хер считает тебя неблагодарной тварью. Да, Джек прав во многом, просто это его жизнь, а майор Краузер решил за него. Это вызывало смутную тревогу, точнее — то, что Леон принял это как должное. Но Джек был прав — ему стало легче без этих ночных бесед. На день рождения опекуна Леон поздравил его смской. Опекун не ответил — возможно, и тут Джек был прав.        Леон многое принимал как должное.        Деньги? Он обнаружил, что его зарплата почти не тратится. И испытал стыд — он жил за чужой счет. Заскочил в магазин после работы, купил еды, мелочей для дома — а потом Джек застал его в растерянности. В кухне, пытающегося впихнуть невпихуемое в и так забитый холодильник. — Разве мы не выяснили этот вопрос ранее? — строго спросил Джек. Леон попытался объясниться, и получил прямой вопрос: — Сколько тебе еще копить на мотоцикл? Такими темпами — очень мало. Мотоцикл он купил в конце весны. Джек хотел добавить на более дорогую модель, но Леон проявил стойкость. — Пожалуйста, Джек. Это важно для меня… — и Джек неожиданно уступил. Он всегда чувствовал, когда надо ослабить поводок. Всегда. На мотоцикле Леон гонял за городом, когда Джек уезжал по делам. На день. На сутки-двое. Один раз его не было неделю. И подработки брал тоже на время его отсутствия. Просто звонил и спрашивал — будет Джек дома или нет в нужный день. Если нет — спрашивал, можно ли поработать лишние часы. Джек обычно разрешал. Когда Джек в первый раз уехал по делам на сутки, Леон понял, что за это короткое время болезненно привык к большому, уютному телу рядом. Он не мог заснуть. Крутился на кровати. Выпил немного виски, но и это не помогло. Джек нашел его с утра в обнимку со своей курткой. Как в романтическом кино. От ткани приятно пахло — знакомым неярким парфюмом, чем-то сильным, мужским, необходимым — в общем, пахло Джеком Краузером. Леон проснулся, услышав поворот ключа в двери, но не успел избавиться от доказательства своей привязанности к этому человеку. — Очень мило, — он не успел продрать глаза, а жесткие губы уже требовательно прижались к его рту. Оказалось, что заниматься сексом можно, не проснувшись окончательно. После своих отлучек Джек был особенно настойчив и нетерпелив. Был очень, очень голодным. Возможно, его дела, его работа — была непроста, и он сбрасывал напряжение. Леон так и не спросил, в чем заключаются эти дела. Раз Джек не говорит ему, значит, так лучше. Он помнил, к чему приводят ненужные расспросы. Он не хотел ссор. Боялся испортить то, что получил внезапным подарком в жизни.        К тому же, Джек писал ему короткие сообщения — и Леон не волновался. Это было приятно. Он почему-то был уверен, что Джеку обычно — с другими партнерами — это не свойственно. Только с ним. Он не знал, откуда в нем эта уверенность. Просто чувствовал. «Миленький и хорошенький хорошо себя ведет?» Конечно, да! «Миленький и хорошенький скучает по майору Краузеру?» Тысячу раз да. Видимо, иногда у Джека не было лишнего времени, и сообщения превращались в «Мил-кий и хор-кий ок?» Леон не мог сдержать улыбку. Он даже знал, по тексту, что важная часть дел Джека позади, и он скоро приедет. Джек начинал пошлить. На Леона сыпались: «сладкая попка нуждается в ревизии», «маленький ротик скоро получит угощение, угадай, какое, Леон?» и прочая. Леон так и не избавился от привычки краснеть, так что проницательный Джек непременно добавлял, что попка скоро будет не менее розовой, чем его щечки. Иногда сообщения превращались в короткие эротические рассказы. Значит, все хорошо, у Джека отличное настроение и он вот-вот вернется. «Офицер Кеннеди рад, что сидит за столом, и его коллеги не видят, что у него в штанишках беспорядок. Ведь офицер Кеннеди знает, что майор Краузер скоро приедет, нагнет его над столом, спустит трусишки и…» Боже. Рассказы были недалеки от истины, особенно когда Джека не было несколько суток. Леон едва успевал открыть дверь, как на него налетал Джек и да, верно, нагибал над столом, спускал штаны с трусами, лез уверенной рукой между ног и хрипло шептал в ухо: — Неприкосновенность моей собственности — это святое… ты не трогал себя без меня, Леон? И через минуту, общупав его, увидев мгновенную реакцию, довольно хмыкал: — Вижу, что нет. Молодец.        Леон переписывался с Джеком, сидя в патрульной машине или за столом, заполняя очередной отчет или бланк, а лейтенант Брана усмехался — Точно, Кеннеди. У тебя кто-то появился. Леон злился и отнекивался. Им везло — во время своих посиделок в ресторанчиках, прогулок по городу, пробежек — да, Джек приучил его бегать по утрам, ведь «если за тобой погонится толпа зомби, Леон?» — они умудрялись не встречать коллег с работы. Только раз, и именно — Марвина Брана с женой и ребенком. Леон был бы рад телепортироваться с Джеком на другой конец города, но Джек спокойно протянул руку лейтенанту: — Джек. Друг Леона. Но лейтенант оказался действительно хорошим человеком. Не сплетником. И неудобных вопросов не задавал. Леон чувствовал, что Марвин рад за него.        Конечно, совместная жизнь не обходится без происшествий. Да, Леон убедил себя, что это называется именно так.        После небольшого затишья, в горах вновь пропали туристы — молодая пара, захотевшая насладиться весенними красотами Арклея. — И все-таки это странно, — поделился своими наблюдениями Леон. Они с Джеком, конечно, ездили за город, в короткие походы — на целый день. Развлекались. Джек устраивал военные игры. Они играли в пейнтбол на двоих. Джек учил его интереснейшим вещам — как прятаться на местности и устраивать засады, стрелять из разных положений, и, конечно, ножевой бой. А потом они просто сидели на берегу речки и болтали. Как сейчас. Маршрут их вылазок всегда выбирал Джек. Леон, конечно, нет-нет и порывался зайти подальше, туда, где пропадали туристы — но Джек хмурился, тискал его и строго шептал на ухо, низким вибрирующим в широкой груди голосом: Кто у нас главный, Кеннеди? Конечно, Джек. Это не обсуждалось. Леон посмотрел вверх по течению — где-то там, километрах в десяти, был исследовательский комплекс корпорации Амбрелла. — Помнишь того старичка? Джек выдохнул ему в макушку. Хрипло засмеялся. Обнял крепче. — Пророка зомбиапокалипсиса? — Ага, — Леон, увлеченный отношениями с Джеком, относился к загадкам Раккун-сити спокойнее, но кое-что его не отпускало. — Знаешь, я съездил туда, где они жили. Но не нашел никого. — Решили перебраться в другой штат? — теперь Джек занялся его ухом. Леон пожал плечами. Настолько, конечно, насколько это позволили здоровенные руки, сжимающие его тело. — Они жили там несколько лет… и вдруг раз — и исчезли. Я понимаю, так бывает… но… Леон замолчал. Он не стеснялся Джека, нет. Просто вспомнил шефа Айронса — «Детектив Кеннеди и заговор масонской ложи» — когда Леон на летучке что-то сказал насчет очередного мистического исчезновения людей. — Но, — Джек кусает его в шею. — Я прошел пешком выше в горы, туда, к лесопилке — помнишь, там работал тот человек? Ему показалось, что майор Краузер недовольно выдохнул. Леон всегда чутко относился к мелочам. Но хриплый голос был так же спокоен, звучал протяжно, с ленцой… — Твоя первая добыча? — Джек был циничен и равнодушен к жизни и смерти. Наверное, военный-профи и должен быть таким. — Да. Так вот, она закрыта. Я обошел по периметру и отметил, что оборудование не укрыли до дождя, не загнали в ангар, не опечатали. Словно убегали в спешке — просто замок на дверь и все… Джек поинтересовался, можно ли методом дедукции дойти до вывода, что люди в массе — долбоебы? Леон согласился. — Правда, потом я узнал, что по округе это не первый случай внезапного закрытия, и домики в лесу выставляют на продажу тоже, хотя места отличные… — Леон вздохнул. — В общем, такое ощущение… словно кольцо вокруг города сжимается, вот! И сам посмеялся над собой. Джек промолчал. — Считаешь, у меня богатая фантазия? — Леон попытался извернуться в капкане, чтобы увидеть глаза, но Джек ему не позволил. Прошептал в макушку, вызвав дрожь по телу. Леон иногда проклинал себя за чувствительность. Он не признавался Джеку, конечно, но он мог возбудиться, только услышав этот низкий, хриплый, властный голос. Впрочем, майор Краузер явно догадывался о его слабостях. — Считаю, что твою богатую фантазию надо направить в нужное русло, Леон, — Джек попытался забраться к нему под ветровку. Леон беспомощно покрутился в его руках, но сдался, и горячие ладони по-хозяйски устроились у него на животе. Леон уже подумал, что Джеку все это неинтересно и решил закрыть тему, но услышал: — Что еще странного заметил офицер Кеннеди? Леон оживился. — Офицер Кеннеди прочитал допрос женщины, мужа которой он застрелил, — его голос почти не дрогнул на последнем слове, — и не нашел там ни одного вопроса по поводу ее слов… что ее муж «заболел». Там были Айронс, Вескер, психолог, дознаватель… неужели никому неинтересно? — А где сейчас эта баба? — ладони заползли к нему под пояс и уютно легли на бедра. Леон откинул голову на плечо в жесткой военной куртке, поелозил затылком, пытаясь заглянуть в лицо, но Джек его обхитрил — прижался щекой к виску, и Леон сдался, вынужденный смотреть вперед. — Она в психиатрической клинике, в другом округе. К ней никого не пускают, — им не нужны были слова — Леон почувствовал немой вопрос, — я звонил. Конечно, вряд ли она со мной стала бы разговаривать. Просто проверил. Он помолчал. — Туристы хотя бы на виду. И каждое исчезновение привлекает внимание. А ведь если покопаться поглубже… Джек покопался поглубже в его штанах, показывая, что внимательно слушает. Леон вновь потрепыхался, похихикал, сдвинул ноги, и, покраснев, все-таки продолжил: — Я заметил, что на этаже много пустых квартир. Поговорил с соседкой. — С этой розовой жучкой? — Леон засмеялся. Джек не очень-то любит людей, верно? — Да. Справа от нас жил мужик. Работал. Неплохая зарплата. Не планировал уезжать. А потом хоп — и исчез. Соседка видела — когда лендлорд пришел все-таки проверить жилплощадь, — все личные вещи на месте. Словно пошел прогуляться и не вернулся. Исчез. — Объяснений может быть много, Леон, — Джек потерся скулой о волосы. — Ага. Но она сказала, что он очень любил природу. И любил гулять здесь, в Арклее… Даже подрабатывал гидом. Я к тому, что когда пропадают одиночки, их никто не ищет. Леон задумался, припомнил последнее совещание в участке. — Мне кажется, Джек, не я один так думаю. — Кто еще? — интересуется мимоходом Джек. — Просто ощущение. Например, лейтенант Брана. Еще пара старичков управления, — Леон вспомнил тревогу в глазах Марвина и Эдварда. — Но они не хотят думать о плохом. И не хотят связываться с Айронсом. Тот бесится, как только начинаешь выдвигать версии, отличные от официальной. — Он тебе не нравится, верно? — Начальник не должен нравится, — Леон решил проявить сознательность, но Джек тряхнул его за бедра, побуждая к откровенности. — Да. Не нравится. Есть в нем какое-то… — как бы сказать? — какое-то дерьмо. Джек хмыкнул ему в ухо. Это звучало вроде бы одобрительно? — Тогда не стоит связываться с дерьмом, верно, Леон? А то провоняешь. Наверное, Джек прав. Стоит придержать язык. Смириться с работой под мудаком. Леон был уверен, что если бы Джек был его руководителем, они бы отлично сработались бы… Мечтай, Кеннеди, мечтай. — А ты что думаешь, Джек? — он думал, что Джек пошутит, посмеется… — Я думаю, офицеру Кеннеди не стоит посещать Арклей без майора Краузера. Хватка ослабла и Леон наконец-то смог развернуться, устроиться на бедрах и заглянуть в суровое обветренное лицо. Джек улыбался одной стороной рта, а вторая, рассеченная шрамом, была неподвижна. Как и глаза, так пристально вглядывающиеся в его лицо. Ему показалось, Джек слишком серьезен для легкой болтовни, но… — Вдруг зомби за попку покусают, а? — пальцы воткнулись в его ягодицы когтями. — Или член откусят, а, Леон? Очень смешно. Они вернулись затемно, когда городок, окруженный лесистыми склонами, осветился россыпью теплых огней. Леон оглянулся на темнеющий за окном авто лес — и увидел где-то далеко, во тьме, редкие вспышки и неоновые столбы света. На фарм комплексах Амбрелла тоже включили ночное освещение.        После этого разговора и случилось происшествие.        У Леона был выходной. А Джек поднялся рано утром. Леон почувствовал сквозь сон, как уютное тепло, всю ночь согревающее его спину, исчезло. А потом Джек укрыл его одеялом. Исчез — Джек двигался неслышно, будто тень… он удержал себя от расстроенного хныканья — значит, выходной они проведут порознь. Что поделать? Дела — значит дела. Он хотел было подняться, проводить, но Джек снова появился рядом. Леон с трудом разлепил глаза — уже одет, побрит, серьезен… Жесткие губы поцеловали его в щеку: — Поспи еще. До скорой встречи. Отлично. Значит, Джек появится вечером, максимум — завтра… Перед ним не отчитывались. Поначалу Джек присматривался к нему, Леон с его острым восприятием, чувствовал ожидание в надменных глазах — ну, попробуй-ка… посмеешь ли ты, мальчик, поинтересоваться у меня, когда я вернусь… Леон не посмел, конечно. И со временем Джек сам давал понять, намеком: Веди себя хорошо — значит, двое-трое суток. До скорой встречи — значит, день, сутки — максимум. Леон провалялся в кровати до позднего утра. Переделал мелкие домашние дела. А потом решил покататься. Его новенькому мотоциклу не было и двух недель. И он с восторженным трепетом садился за руль. Его мечта сбылась, и так быстро! Конечно, он купил мотоцикл за свои деньги, но прекрасно понимал — в исполнении детской мечты ему помог Джек.        Леон покатался за городом, наслаждаясь скоростью, адреналином и… свободой? Только сейчас он понял, что абсолютная свобода ему не нужна. Абсолютная свобода — для сильных духом. Наверное, Леон Кеннеди — не такой. Ему хорошо с Джеком Краузером, хотя с ним он совсем, совсем несвободен. И это было приятно. Он сам не заметил, как оказался далеко от города, в районе бывшей стоянки трейлеров бродяг. И вздохнул, вспомнив смешного старика с невыносимом перегаром — дед гнал самогон, от одного запаха этого пойла можно было упасть в обморок. Леон даже взгрустнул, что не видит на улицах шатающуюся фигуру в разноцветных выгоревших тряпках. Дед, конечно, был стопроцентно безумным, но безобидным. И на рубашку ему наблевал не со зла. Дважды. Надеюсь, с тобой все хорошо, старик… Конечно, он не планировал проехать дальше, выше в горы, к мертвой лесопилке. И конечно, он не собирался проехать еще дальше, по извилистой витой дороге. Туда, где в последний раз видели туристическую группу, одну из тех, кто не вернулся в городок. Тут Леон вспомнил слова Джека — не стоит посещать Арклей без майора Краузера. Леон остановился, припарковал мотоцикл у здорового дерева, и погрузился в состояние торга с самим собой. Любопытная, неуемная, любящая адреналин часть его натуры победила. Леон решил, что в контексте зомби, которые атакуют его задницу и член, слова Джека можно посчитать шуткой, а не серьезным запретом. И решил пройтись пешком. Просто подышать воздухом, полюбоваться на вековые сосны… птички, бабочки, еноты… вдруг он увидит оленя… или… зомби? Он увлекся соснами да птичками, и зашел довольно далеко, в глубь леса. Потерял тропу, но быстро сориентировался на местности — чем-чем, а топографическим кретинизмом Леон Кеннеди не страдал. Он понял, что буквально в километре от одного из объектов Амбреллы. Он видел сквозь деревья закрытую для посторонних, неприметную дорогу, увешанную кучей «No trespassing», «Ambrella сorp staff only» и прочим «Не влезай, убьет». Леону было любопытно, но он скривился, представив торжествующую рожу шефа Айронса, когда его приволокут под руки кабаны из службы безопасности корпорации, кинут на пол в участке: «Ваш мальчик заблудился?» Они даже STARS с их полномочиями шлют на хер. А уж простой патрульный, в выходной день… Леон вздохнул, развернулся назад, как вдруг увидел, как между деревьев, довольно далеко, мелькнуло… человек? Он прищурился, вгляделся, и машинально прижался к дереву. Он не знал толком, почему… просто почувствовал кожей опасность. И знакомое — да, эти движения, эти рваные бессмысленные взмахи руками, странный поворот головы… Но человек был далеко, Леон не был уверен, нет. Возможно, его богатая фантазия разыгралась. Он осторожно двинул навстречу, бесшумно перебегая от дерева к дереву — так, как его учил Джек. Может, это просто охотник? — Охотник в грязной одежде… одежде, которая выглядела так, будто… будто… пролежала в могиле. Вместе со своим владельцем… недельку или две… Спокойно, Кеннеди. Не придумывай. Просто окликни его. Он пару раз открывал было рот, но инстинктом останавливал себя — эти движения были ненормальны. А потом он услышал голоса. Шипение рации. Разглядел фигуры в темном. И маленькие значки красным — похоже на лого Амбреллы. Леон вспомнил, что на встрече с Айронсом, мэром и руководством STARS (его там, конечно, не было, Брана нашептал) представитель Амбрелла заявил, что они патрулируют территорию, помогают полиции… видимо, это и был патруль… Ваш мальчик потерялся? — и смех Айронса, улыбки коллег… Леон понял, что пора бежать… Побежал и услышал, перепрыгивая через змеистые корни, совсем рядом: Вижу движение! — он не знал, кого увидели, его или того человека, но побежал еще быстрее, споткнулся, расшиб локоть о камень, порвал куртку, перемазал джинсы, забился в какой-то овраг, дождался, пока голоса стихнут, и побежал дальше, вниз, к мотоциклу. Он не был уверен — лес искажает звуки, но… до него донеслось приглушенное эхо… возможно, это был выстрел. Или ему показалось. Домой он вернулся поздно — заскочил в аптеку, там же залил локоть перекисью, потом почувствовал волчий голод — адреналин и отходняк, ага. Заскочил в Emmy's Dinner, сожрал два гамбургера… Он думал, что вернется раньше Джека, но майор был уже дома.        — Привет, Джек! — у него было неплохое настроение. Произошедшее выглядело забавным приключением. Да и сам Леон Кеннеди, полицейский RPD, улепетывающий через лес, сверкая пятками — Леон мог бы посмеяться над собой. Джек сто процентов посмеется, уж точно, когда Леон расскажет ему о том, как прошел его денек. А потом его обдало холодком — ведь тогда глаза Джека были мрачными и серьезными, а шутки про зомби — уже позже… И сейчас он смотрел в такие же глаза, в них не было удивления или вопроса, нет. Джек не спросил ни про грязные джинсы, ни про порванный рукав куртки. Леон мельком глянул на себя в зеркало — ах, вот почему на него таращилась официантка. На щеке грязь, в волосах — хвоя и листья, а он и не догадался заскочить в туалет закусочной и хотя бы умыться… — Ты голодный? — спокойно спросил Джек. Леон скинул куртку и ботинки. — Нет, я перекусил по дороге домой, — он пошел в ванную, помыл руки, вытряс из волос грязь, умылся. Уставился на свое отражение. Наврать, что он не справился с мотоциклом? Завалило на повороте… Нет. Он не хотел врать. Он помнил, из опыта детства, повторяющегося раз за разом, что правда не спасает от ремня на заднице. Впрочем, пару попыток наврать тоже кончились плохо. В любом случае, сейчас он взрослый — а по тебе и не скажешь, Леон — и юлить смысла нет. Джек его выслушает, поймет, пошутит… даже если отчитает, ничего страшного, верно? — Все в порядке? — над ухом раздался хриплый голос, такой же спокойный, но сейчас это спокойствие настораживало. Джек ухватил его за локоть, рассмотрел обработанную второпях ссадину. — Ерунда, Джек, — Леон попытался улыбнуться, пронзаемый странной неуверенностью. Их глаза встретились в отражении. Джек улыбнулся ему знакомой однобокой улыбкой, наклонился и прижался сухими губами к щеке, не отрывая взгляда от зеркала. Это было долго. Серые глаза не улыбались, нет, сейчас Джек был похож на зверя, пробующего добычу на вкус. — Я жду тебя, Леон, — Джек погладил его по голове, стряхнул незамеченную Леоном соринку, вновь усмехнулся, шлепнул по заднице… Леон немного успокоился. С чего он вообще так нервничает? Он не виноват перед Джеком, верно?        Он вернулся в комнату, покрутил головой, не находя огромную фигуру… — Бу, — он едва ли не подпрыгнул пуганым зверьком. Джек стоял у стены, за дверью. И как у него получается быть таким незаметным? — Ты меня напугал, — Леон застыл в центре комнаты под холодным надменным взглядом. Наверное, надо объясниться… Джек облегчил ему задачу: — Как прошел день у миленького и хорошенького? Леон смотрит на чеканное лицо с резкими чертами, словно видит в первый раз. Морщинки у глаз, светлые, аккуратно зачесанные волосы. В прищуренных глазах мелькает огонек — любопытство? — Миленький и хорошенький попал в маленькую передрягу, — он вспомнил свое позорное бегство и фыркнул. — Ты будешь смеяться, но я сегодня… — он кратко рассказал, не утаивая, все, что было в лесу. — Вот такая история, — закончил он и улыбнулся. — Но я в порядке. Джек не засмеялся.        Леон не понимает, как, но Джек мгновенно оказывается рядом с ним. Он видит неподвижные стальные глаза и сведенные брови. — В порядке… — хрипло тянет Джек, оглядывая его, невыносимо медленно, внимательно… А потом Леон задохнулся. Просто не смог вздохнуть. Его легкие свело спазмом — его тело забыло, как дышать. Короткий, невидный глазу удар в диафрагму. Солнечное сплетение, так называется это уязвимое место, не защищенное ребрами. Удар прямо в пучок нервов, что как лучи от солнца расползаются по телу. Их незаметную, но важную работу убил этот быстрый безжалостный удар. Он упал на колени, с коротким хрипом, согнулся — больно, невыносимо, шок — но он не смог бы сейчас вскрикнуть, даже если бы захотел. Он не смог бы произнести свое имя или его. Джек… Он закашлялся, пытаясь вздохнуть, в глазах померкло — ведь удар в «солнышко» тормозит сердце и роняет давление. Он уткнулся лбом в пол, скованный острой внутренней болью, а потом его легкие задергало, заколотило о ребра, спазм отошел, — и его стошнило желчью, остатками еды, горькой слюной. В голове шумело, в глазах мелькали черные пятна. Джек садится перед ним на корточки — Леон скорее чувствует, чем видит это. Берет его за плечо — поднимает. Сейчас Леон сидит на коленях, и его пятки болезненно упираются ему в задницу. Он мутно видит Джека, сквозь пелену боли и шока, а потом физическая боль уходит, смывается душевной. — Сейчас ты тоже в порядке, Леон? — и этот голос все также спокоен, пропитан скукой и легчайшим раздражением. Он смотрит молча, сглатывает слюну, горечь и медь. Он смотрит молча, потому что его тело пытается вновь научиться дышать. Конечно, он учился в академии основам рукопашного боя, ходил пару семестров на бокс, да и сам Джек показывал ему приемы, но… Джек. Джек склоняет голову и терпеливо ждет ответ, его глаза холодны, но в них нет важного — нет злости, нет ярости, не ничего, что можно списать на несдержанность, срыв, аффект. — Итак, — Леон смотрит на шрамированную бровь, приподнятую в вежливом интересе. — Я в порядке… — его голос сиплый, срывающийся, без эмоций, что бьются глубоко внутри. Он растерян, опустошен, в нем поднимаются злость и страх, но натыкаются на стену. Эта тюрьма не дает выхода чувствам — он не знает, почему. Джек улыбается, оглаживает плечо, а потом стальные пальцы находят что-то, в переплетении мышц, сухожилий, нервов, и впиваются в его тело. Болевая точка — Леон не знал, что одно нажатие пальцев может принести такую боль.Его рука немеет до локтя, пальцы подергиваются, скребут по полу, но он не может остановить это, как и поднять руку, как и встать на ноги, как и открыть рот… Это больно. Больнее первого удара. Из его глаз текут рефлекторные слезы, и сквозь влажную пелену он видит неподвижное лицо. Глаза — спокойные, в них нет гнева, все также — нет. Он не выдерживает, стонет, моргает, и слезы постыдно текут по щекам. Наконец Джек прекращает пытку. Гладит его дергающееся, пульсирующее огнем плечо. Вытирает слезы со скул, и его пальцы так знакомы — теплые, шершавые, настойчивые. — Хорошо, — Леон не знает, чем доволен Джек, но рад, что ему — хорошо. Джек долго смотрит ему в глаза — уже иначе, теплее, не морозит взглядом, его рука на окаменевшем плече — тяжелая, крепкая. Обычная. Говорит Джек тихо, размеренно, с четкой артикуляцией. Словно Леон — плохо соображает. Словно плохо знает английский. И ему кажется, что это — действительно так. Ведь слова отдаются пустым искаженным эхом в голове и он делает усилие, прислушивается, чтобы понять. Он понимает слова, но не понимает произошедшее. Он концентрируется на словах, так как концентрироваться на произошедшем — слишком больно. — Ты умный мальчик, Леон. У тебя хорошая память, — Джек прерывается, вытирает забытую ему влажную каплю на скуле. — У тебя хороший слух. Верно? Джек терпеливо ждет, пока его слова осядут в его голове не пустым текстом, а пониманием. — Да, Джек… — Леон думает, что сейчас он говорит не то, что должен говорить нормальный человек в такой ситуации. Нормальный человек вообще не должен отвечать. — Ты помнишь, что я говорил тебе по поводу Арклейских гор? — медленно и четко, почти по слогам. — Не ходить в Арклей без тебя, — во рту все также горько, кисло и отдает ржавчиной. Нормальный человек должен встать и потребовать… — Молодец, — Джек одобрительно кивает. Гладит его взмокшие от боли волосы. Находит еще одно доказательство его вины — хвойную иглу. Растирает между пальцев в пыль. — Почему мой послушный мальчик нарушил запрет? Леон чутко прислушивается к интонации. «Мой» звучит как обычно. Нормальный человек не должен испытывать облегчение от этого факта сейчас. — Я… подумал, ты пошутил… Нормальный человек не стал бы говорить виноватым тоном, получив кулаком в солнечное сплетение от своего любовника. Джек удивляется. — Неужели я должен расшифровывать моему мальчику каждое слово? — крепкие пальцы аккуратно массируют плечо, и настырный колкий пульс в мышце проходит. Ему становится легче. — Не ходить в Арклей — это серьезно, малыш. А зомби, кусающие за попку, — это шутка, малыш, — Джеку весело. Леон и сам бы посмеялся, да. — Ты не ходишь в Арклейские горы без меня, — Леон согласно кивает. Нормальный человек сейчас бы уже вышел из этого здания. Кто-то — даже позвонил в полицию. Офицер Кеннеди не раз принимал такие звонки. Джек удовлетворен тем, что видит. Легко поднимается на ноги. Леон упирается взглядом в мешковатые спортивные штаны, что Джек носит дома. Слышит короткое: — Убери. Он поднимается, и его ноги дрожат совсем немного. Дыхание почти восстановилось — главное, не пытаться глубоко… он закашлялся, понял ошибку. Он идет в ванную, берет тряпку и вытирает противные остатки своего обеда с пола. Потом умывается холодной водой. Чистит зубы, раз, второй. На языке остается один вкус — медный. Привкус крови. Смотрит на свое отражение, долго, и начинает приходить в себя. Осознавать. Вспоминать. Он видел это так часто, с детства. Но… Отец срывался, обижал мать на эмоциях, на чувствах — он не мог держать себя в руках. Она провоцировала его сознательно. Они оба играли в отвратительные игры. Леон говорил себе, что никогда не поднимет руки на женщину. Говорил себе, что в его семье, в его жизни такого не будет никогда. А теперь — руку подняли на него. Человек, с которым он живет, хоть он не предполагал, что когда-либо будет с мужчиной, не с женщиной. Это было иначе. Этот мужчина не сорвался, не был зол или не помнил себя от ярости. Это было наказанием. Холодным, расчетливым и безжалостным. Кристально ясное, как в рентгеновских лучах, понимание: Для Джека Краузера это — нормально. Нормально…        Леон вышел из ванной. Услышал тихую музыку, звон посуды — Джек хозяйничал в кухне. Готовил им ужин. Ему показалось, что он пропустил пару серий в занятном сериале. Только что было страшно — а теперь шторм прошел. В раю снова светит солнце. Он подошел к двери, нагнулся, охнув от боли в подреберье, за ботинками… Он должен был сбежать из этого рая. Подумать, побыть наедине с собой. — У тебя нет дел дома, Леон? — он замер, не успев сунуть ступню в ботинок. Застыл в неудобной позе. — Разобрать свои вещи, — да, верно, он с утра оставил беспорядок. — Помочь мне с ужином, — да, они часто готовили вместе. Джек учил его маленьким хитростям. Учил готовить так, что ему, Джеку, нравилось. Он чувствовал себя усталым, очень. Чувства стерлись, остался лишь бледный оттиск. — Или ты хочешь, чтобы ушел я? — голос Джека спокоен, терпелив. Нет вызова. Нет шантажа. — Это твой дом, Леон, — мягко напоминает. Простой вопрос. Леон не сомневался в ответе. Он выпрямился. — Нет, Джек. Я не хочу этого. Не уходи. Не уходи, Джек.        Он разобрал свои вещи. Конечно, медленнее, чем обычно. Его руки были неловкими, а мозг не мог сообразить, что нужно повесить на вешалку, а что — сложить на полку. Он помог Джек приготовить ужин. Он любил совместную возню в кухне. Это всегда было тепло, по-домашнему. Они не мешались друг у друга под ногами, никогда. Но сегодня ему было тяжело — он тормозил в элементарном, овощи нарезались криво, а зелень выпала из рук на пол. Джек молча поднял зеленые перья с пола, перемыл, бросил ему через плечо: — Иди в душ. Я позову тебя. Леон ушел в душ, прижался к кафелю и просидел без движения… он не знал, сколько времени. Плечо прошло, лишь изредка стреляло краткими вспышками, а при неловком движении от диафрагмы по ребрам пробегали волны боли. В его разуме поднималось цунами чувств, но вновь билось о стену — ты должен держать себя в руках, Леон. Должен. Иначе это перерастет в отвратительную сцену, это… ты все разрушишь. Это будет неприятно. Как в детстве Ты все потеряешь, все… Но что делать дальше? Он не представлял себе, как… уцепился за глупость, за мелочь, — как он будет спать сегодня? Он не мог представить, что он сейчас он поужинает, а потом… потом ляжет, вот так просто, рядом с Джеком, прижмется к нему снова, заснет под его рукой, той самой, что наказала его так безжалостно? Это казалось диким. — Леон, ты устроишь потоп, — Джек возник перед его глазами огромной тенью, выключил воду, поднял на ноги, осмотрел с удивлением — будто ничего не было, будто Леон — дурачится, а Джек не понимает, зачем? Причина? Потом он ел с ним за одним столом, заставлял себя, и каждый кусок вызывал тошноту, но он заставлял себя. — Маленькими кусками. Пережевывай лучше, — мимоходом кинул Джек. Да. Потому что у него болела ушибленная грудь И это было единственное напоминание о… происшествии. Именно тогда в его голове появилось это слово. Но он не справился все-таки, под конец, вскочил под спокойным изучающим взглядом — убежал в ванную, и его долго тошнило над унитазом. Он в очередной раз почистил зубы. Вернулся. Джек коротко кивнул ему — сядь на место. Налил воды. — Выпей. Леон сидел, пил воду и смотрел, как Джек ест — как медленно двигаются его челюсти, как играет жилка на мощной шее. Это было невыносимо. — Помой посуду, — он послушался, помыл посуду, и удивительно — ничего не разбил. А Джек сидел в комнате и, судя по звукам, включил какое-то шоу. Леон слышал смех публики и возгласы ведущего. Обычный вечерок для них, верно? Он подумал, что стоит выйти из дома — все-таки, эта обычность была кошмарна сейчас. Наверное, он долго провозился с посудой или просто завис в мыслях, и очнулся, когда Джек окликнул его: — Леон, давай ложиться. Он сжался в смешном вопросе: Куда? Как? — Полотенце, Леон. Он вновь забыл, как дышать.        — Уверен, мадам ведет график наших поебушек, — Джек вернулся из подвала с постиранными простынями. — Конечно, она многого не знает… Леон покраснел тогда, как обычно. Ведь они трахались не только в кровати. В ванной, у стены, даже в кухне… Джеку надоело таскаться в прачечную. Надоело искать мелочь по карманам. Он полазал в ванной комнате — прикинул, можно ли купить да подключить свою машинку, но места категорически не было — ни в кухне, ни в ванной, ни в коридорчике. Поэтому он покупал упаковки полотенец тонкой ткани. Не очень-то романтично, зато — практично.        Леон застыл посередине комнаты, утонув в прохладном взгляде напротив. Немного иронии, нетерпения и… желания? Да, это не было проверкой на послушание — Джек действительно хотел его. После… — В шкафу, — напоминает Джек и хмурится. Он не любит ждать, верно. Леон берет в шкафу полотенце, это так медленно и неловко, смотрит на Джека, его голос тихий, растерянный: — К-к-как? — он действительно не понимает, как, после происшествия… Джек не понимает, или делает вид: — На спину, Леон. Джек любит смотреть на его лицо, когда трахает его. Через минуту Леон слышит: — Сначала надо раздеться, — подсказывает Джек, и в его голосе только легкое раздражение и теплая ирония, не более. Он раздевается, ложится на спину, думает, что потолок в комнате нуждается в побелке, но времени нет… нет… нет… Нет. Это слово бьется у него в сознании, но он не может заставить себя подняться. Оттолкнуть большое тело, уйти. Он даже не может сказать «нет». Он слышит: — Ноги, Леон, — также терпеливо. Он раздвигает ноги, сгибает в коленях. — Попка, — поднимает бедра, а Джек отработанным за эти дни движением сует подушку под полотенце, под его задницу. — Молодец. Да, наверное. Конечно, не все ему подвластно — вновь это непослушное тело. Нет… нет… нет… Джек сразу же понимает — прекращает попытки вторгнуться в него, убирает влажные пальцы. — Спокойно, — тяжелая ладонь ложится ему на горло, и Леон не дергается, не пытается себя защитить, ведь его руки не могут подняться, лишь пальцы комкают простынь, пока он задыхается, хрипит, но — спокойно, ведь так сказал Джек, — в какой-то момент он хочет, чтобы Джек сжал крепче, чтобы в глазах его потемнело — уже навсегда, — но Джек не сделает этого, нет, лишь добивается тумана перед глазами, черных и красных точек, судорог под своим тяжелым телом, а потом — отпускает, его движения выверены, как у опытного хирурга, он знает точно — когда его тело сосредоточится на попытке вздохнуть, расслабится, изнуренное, сломленное, — и ловкие пальцы оказываются в нем, один-два-три… Слово «нет» исчезает из его сознания, он доволен, благодарен Джеку за помощь. За терпение. За медленное успокаивающее движение в нем. За поцелуй в висок, мокрый от пота. За широкие плечи, закрывшие наконец этот проклятый потолок. — Смотри на меня, Леон, — он смотрит в довольные глаза, черные, глубокие колодцы расширенных зрачков… голодные глаза… Джек почти нежен сейчас, он понимает… и Леон благодарен ему вновь. Он видит, что Джек хочет его всегда, несмотря на происшествие… думает, что он, Леон, сам виноват… он же знает, в горах опасно… и ходят разговоры, что дороги скоро перекроют… а он глупый, полез, куда не следует… ничего толком и не увидел… только расстроил Джека, он волновался за него, поэтому и наказал. Раз Леон не понимает с первого раза, так и надо… все нормально… Джек чувствует его, моментально, чувствует, что «нет» оставило его сознание. Прижимается сухими губами к его лбу, к щеке — это удивительно невинно, ведь сейчас его член так глубоко внутри в нем, а в воздухе висят влажные, пошлые звуки секса… его задница уже привыкла, ведь они столько раз трахались… Поцелуй в губы уже не невинный, грубоватый, глубокий — ведь Леон открыл рот, ответил на этот поцелуй так, как мог… И его тело сказало «да» — с облегчением, с радостью… Джек изменил угол, стал трахать его коротко, упираясь в одно место, слабое, чувствительное до одури, о котором Леон и не думал дальше, и его затрясло в сладком предвкушении, сжало на члене так сильно, что Джек остановился в нем, вгляделся в глаза, прошептал «молодец» в его приоткрытые в предоргазменном стоне губы — и он кончил, даже не зная, коснулась ли широкая ладонь его члена или нет… или он сам… — Такая жадная задница, Леон… не хочет меня отпускать… Да, Леон не хотел бы… и был рад, что Джек трахал его сегодня так долго, до тянущей боли, до дрожащих коленей, и влажная, натертая пустота после него была разочарованием.        Потом его затрясло — обычная реакция уставшего тела. Просто стресс. Он не распустил сопли, нет. Просто его зубы стучали о край стакана, когда Джек принес ему воды. После секса Джек был всегда заботлив, в какие бы игры они не играли. Спасибо, что дал мне себя, Леон… Он вытер салфетками его тело, прижал к себе, гладил влажные волосы… — Все хорошо, Леон, — и ему было хорошо. Это происшествие — неважная мелочь. В… семьях? такое бывает, да. Надо стараться. Надо делать выводы. Джек говорит, что все понимает. Что Леон — молодой, умный, энергичный мальчик. Ему просто скучно в тихом провинциальном городке. На однообразной работе, где мало что происходит. Леон согласен, конечно. Джек говорит, что в следующие выходные они поедут в соседний город. Там отличный парк аттракционов и Леон удовлетворит свою жажду приключений. Адреналина. Леон вспоминает детство, походы с отцом в парк развлечений, вечером, под закрытие, когда отец договаривался с знакомым, и их пускали на самые страшные аттракционы — туда, где высота, скорость, свободное падение. — Я бы очень хотел, Джек, — шепчет он. Джек целует его в шею. Спрашивает, когда у него отпуск? Леон с трудом вспоминает — осенью… конец сентября?.. Джек спрашивает, поедет ли Леон с ним, в путешествие… не говорит — куда, но это и не важно. — Куда хочешь, Джек… Леон уже засыпал, когда услышал довольное, хриплое, знакомой вибрацией в каждом нерве: — Мой мальчик…        На следующий день после работы его встретил Джек и повел за покупками. Леон, конечно, выбрал бы себе куртку попроще да подешевле, но не стал спорить. Зачем портить друг другу настроение капризами? Через трое суток они действительно уехали в соседний город, яркий, шумный, ослепляющий небоскребами и блистающий витринами бесконечных баров, клубов и ресторанов. Аттракционы были потрясающими. — Я боюсь, Кеннеди, — Джек делал серьезное лицо, когда Леон потащил его на катапульту. — Видишь? Там никого нет. Все боятся. Леон прыгал вокруг него нетерпеливым котенком и даже заявил, что испробует аттракцион в одиночестве. Джек показал ему сжатый кулак и он замолчал. Есть границы, которые не стоит нарушать, верно? И все будет хорошо. — Давай так. Мы идем на катапульту, русские горки и… — Джек задумался, — как та херня называется, Леон? — «Седьмое небо», высота… — Леон уткнулся в брошюру, почуяв, что еще не все потеряно. — Свободное падение… — Хорошо, — его прижало к широкой груди и Джек прошептал в ухо, — а ты взамен идешь идешь туда, куда я скажу. Леон почувствовал подвох. — Куда же, сэр? Естественно, каруселька — Леон с трудом выторговал себе право сесть на лошадку, а не свинку, собачку или «самое то, Кеннеди — вот эта уточка с ремнями безопасности», машинки и паровозик с глупой круглой мордой спереди. Перед «Седьмым небом» Джек призадумался. — А ведь у нас нет сменных трусишек, Кеннеди. Вдруг обоссымся от ужаса, а? Леон гордо заявил, что не обоссался от ужаса в пять лет, когда они с отцом забрались нелегально на такую вот дурищу. — Она была меньше лишь на десяток метров, — Леон вновь сверился с брошюрой. Джек неожиданно пристально взглянул на него: — Я верно понял, что твой отец тебя развлекал именно на таких аттракционах? Леон подтвердил. — Я же рассказывал. Конечно, было страшновато. Кружилась голова. А еще меня стошнило в клумбу, прямо на цветочки, — Леон вспомнил тот момент и устыдился. — Я понял, — Джек сощурил глаза, — а… Тут подошла их очередь. Было очень здорово — они оба матерились, просто орали, смеялись, вывалились с аттракциона в обнимку, под завистливыми взглядами публики. Кто-то тянул свою вторую половину за рукав, предлагая попробовать, а они гордо удалились, шутливо осмотрев друг друга: точно ли никто из них не обоссался в полете? Они провели в этом городе весь день, а вечером Джек потащил его в местный клуб. Он всего пару раз был в подобных местах, в академии — водил свою девушку. Конечно, то место было попроще да поменьше. Они натанцевались, возможно — Леон слегка перепил. Мог себе позволить — Джек за рулем, да и вообще — присмотрит за ним. Правда, вышло чуть ли не наоборот — Джеку сначала показалось, что «Эта телка медом намазана, Леон? Кому ты улыбаешься?» — Джек прижал его к стене у туалета, куда вытащил из толпы. Леон сказал, что улыбался просто так: — Просто тут так здорово, Джек, — он прижался к плечу, потерся щекой, потом заглянул в помрачневшие глаза, — я и сейчас улыбаюсь. Да, он не мог стереть улыбку с лица, просто невозможно. Джек окатил его одним из своих фирменных рентгеновских взглядов и поверил. А потом им все-таки пришлось уйти: — Тебе пора поправить ебало, дурачок, — Джек решил, что кто-то из толпы слишком часто и слишком тесно «трется» рядом с Леоном. — Чтобы не хлебало. Джек был мастером острого слова. Далее пошло «Да что вы себе позволяете?» — «Ты еще не видел, петушок, что я себе позволяю…» «Мальчики, не ссорьтесь», — от подоспевших спутниц «петушка», толкание на танцполе, даже храброе «кукареку» (по словам Джека) — «Пойдем выйдем». Джек моментально согласился, а его оппонент усиленно делал вид, что просто не может вырваться из тонких рук девчонки, что дышала ему в пупок. Потом была охрана. Леон видел, как Джек медленно повел плечами, как вздулись под футболкой литые рельефные мускулы… Ему хотелось верить, что его тихое «Джек, у меня на работе будут проблемы» — решило вопрос мирным путем. «Дней без происшествий: 4» — забавная картинка возникла у него в голове, когда он задремал в машине по дороге домой. Это был отличный день.        Вескер встретил Джека в дверях своего дома — богатая окраина Раккун-сити. Несмотря на поздний час, капитан STARS был официален. Строгие брюки с идеально выглаженными стрелками. Рубашка без единого пятнышка. Жилет. Лишь закатанные рукава на жилистых руках и расстегнутые пуговицы на груди намекали, что доктор-капитан-гений — просто Альберт Вескер находится в домашней обстановке. Джек уселся на скрипнувший дорогой кожей антикварный диванчик. Красиво жить не запретишь, да. Они кратко обсудили текущие вопросы. Как и думал майор Краузер, Вескер окончательно решил кинуть Амбреллу. И за это его осудить сложно. — Ваш подопечный все-таки сует нос не в свое дело… — небрежно, как о погоде. Джек кивает. Смысл отрицать? Думает, откуда собственно это известно? Леона не заметили — значит, кто-то из шавок Вескера висел на хвосте. Достаточно близко, чтобы понять, куда полез Леон и увидеть, как он вылетел из леса, как укушенный. Укушенный. Глупый мальчишка. Нет. Просто отчаянный, скучает в этом болоте, и видит то, что не замечают обыватели. Он периодически просматривал квартирку мальчишки на предмет лишних предметов. Микрофончиков, например. Мальчишка… умный, наблюдательный, сметливый. Все схватывает так легко и естественно. Леон, конечно, не знал о том, что изучение пары приемов, которые он освоил за считанные сутки, занимали у лучших его учеников недели. — … устранить… — Джек возвращается к беседе. — Без проблем, — отвечает без паузы, — но в свете очередной пропажи туристов исчезновение полицейского будет выглядеть… вызывающе. Покрышки организации в правительстве уже грызут ногти. Им это не нравится. Все это. Вескер молчит, а Джек видит под темными очками слабый красноватый отсвет — иллюзия или истинное нутро прорывается наружу? — Исчезновение не обязательно. Авария, — естественно. Щупай меня дальше, доктор Вескер. — Мотоцикл — травматичный вид транспорта. Джек смотрит на стаканы на столе. Два стакана. Отпечатков помады не видно. Либо женщина, не пользующаяся косметикой… либо — мужчина? Разлюбезный Уильям, гениальный доктор Биркин — не пьет. И рубашка на груди расстегнута — на лишнюю пуговицу вниз… Джек решает поразмышлять вслух. — Легко. Если зачищать — надо и Редфилда убрать. Слышал, что он с мисс Валентайн проявляет ненужный интерес к объектам. К особняку Спенсера, например. Вескер понимающе кривит тонкие губы. Они понимают друг друга. — Я держу команду STARS под контролем, — естественно. Джек усмехается. — Не сомневаюсь в ваших талантах, доктор Вескер. А вы, я так понял, сомневаетесь в моих… На неподвижном гладком лице появляется нечто, напоминающее вежливое недоумение. — Вы сомневаетесь в моих талантах держать в узде одного мальчишку. Джек знает, что змея поставила заметку в процессоре, что заменяет ему мозги. Припомнит. Но позже. Сейчас они нужны друг другу. Чтобы кинуть Амбреллу, Вескеру нужен Джек и его люди. Как бы он не был крут, быть одновременно в двух местах он не в силах. Через полчаса душевная встреча закончилась. Статус кво сохранен. Развлекаемся дальше. Развлекаемся. Джек вспоминает, как неделю назад, избавившись от любопытствующих агентов конкурирующей организации, он сидел в канаве, покрытый кровью, грязью и ошметками кости, — и писал Леону очередное сообщение. Они ждали транспорт. — Шеф, да вы влюбились! — он медленно поднял голову. Его зам. Знают друг друга еще с армии. С учебки. Другой бы не посмел… Они были вдвоем — остальная команда подзадержалась — возилась с трупами. Зам смешался, посмотрев ему в глаза. — То есть… Джек, я пошутил, — Джек нахмурился. — Я сказал — повтори. Тот вздохнул и повторил. Джек помолчал. — Объяснись, — зам открыл рот в недоумении. Люди бывают глупы и не понимают очевидного. — Объясни, почему ты так решил, — у Джека большой опыт работы с людьми, да. Он может унять свою натуру. — Ну… как бы сказать… Твою мать. Как есть, так и говори. — У тебя такое лицо, когда ты пишешь мальчишке, — зам был единственным, кто знал хоть какие-то подробности. Для подчиненных личная жизнь командира — закрыта. — Ты улыбаешься, Джек… — Это для тебя сенсация? — Джек начинает злиться. — Да нет, — зам вздыхает. — Улыбаешься. Не как обычно. Джек собрался было затребовать подробности, но счастливый зам подскочил: — Парни вернулись, — в голосе явное облегчение. Джек нет-нет да и думал об этом разговоре. По дороге домой, к Леону Кеннеди. Развлекаться и играть. Люди бывают глупы и не понимают очевидного, верно, Джек? А ты ведь тоже — всего лишь человек.