Усталость

У майора Краузера была отличная память. Ровно через месяц, тихим вечером, они с Джеком сидели в том итальянском ресторанчике. Леон пару раз сводил Джека в Emmy's Dinner, но ему там не понравилось. Ожидаемо. Простая закусочная, без изысков. Леон все также переживал из-за дороговизны этого пафосного ресторана, но молчал. Видел, что Джек хмурится в ответ на его тихий протест, и смирился. Он не хотел ссор и делал так, как хочет Джек. Высасывающее из него жизнь «но» исчезло. Леон пугливо ждал неприятностей, загоняя тревогу поглубже, но… — уже другое, совсем другое «но»… …все было хорошо.        — Итак? — Джек сцепил пальцы в замок, уперся подбородком и приготовился слушать.        Леон сидит напротив и мелкими глотками потягивает свой айсвайн. Сам похож на вино — легкое, душистое, нежное. Хмельной мягкий взгляд, ореол светлых волос… Неделю назад Джек в очередной раз встретился с соседкой у стиральной машинки и услышал, что его присутствие идет на пользу Леону. Да, не отнять. Похорошел. Расцвел. Выпрямился. Джек напоминает об обещании рассказать насчет шрамов и смотрит, как в светлых глазах с поволокой мелькает тень. Далее идет ковыряние вилочкой в десерте и робкий взгляд из-под пушистых ресниц. Не получится, Леон. — Начинай с шрама на пояснице, — удержаться сложно, — над попкой… Леон доставляет ему удовольствие, зардевшись щеками, вздыхает, оглядывается — не слышали за соседним столиком компрометирующее «попка»? И сдается. Ни одного спора за месяц. Бывает, поживешь неделю-другую-третью вместе, и обнаруживаешь, что твой сожитель не так идеален, как в первый день. Обнаруживаешь мерзкую привычку. Находишь раздражающую черту характера. Или тебе просто начинают садиться на шею и выебываться, возомнив, что уже можно. Поэтому Джек после пары попыток, по молодости, оставил эти глупости. Не с его характером и образом жизни. То на войне, то в учебке, то в дурном настроении. Сейчас, после армии, тем более. Не с его ремеслом. А вот Леон… Леон его устраивал. — Я сам виноват, — мягко улыбается Леон. Ну да. Охотно верю. — Когда мне было шесть лет, я убежал из дома, — Леон вглядывается в бокал и иронично щурится. Джек помнит, что Леон потерял родителей примерно в это время. Леон начинает издалека, обходит причину побега, конечно, неспроста. — Я все продумал, — снова ирония, — сложил в рюкзак учебники, тетрадки и ручки… Джек спрашивает, неужели Леон собирался учиться в бегах? Получает искреннее недоумение отличника, который не может прогулять ни одного урока. А еще думает, что маленький Леон и не думал, что его будут искать родители в школе. Причина? — Я взял три бутерброда — отец в воскресенье готовил мне в школу… Отец. Не мать. Джек интересуется, как ребенок планировал питаться, съев бутерброды? Ребенок смотрит на него чистыми глазами: — По помойкам, конечно, — фыркает, увидев его лицо. — Я видел бездомных у мусорных баков. До какой степени отчаяния можно дойти домашнему ребенку, чтобы позволить себе такой вариант? Джек уже давно заметил, что в кратких рассказах Леона о детстве есть только мать и отец. Никаких лучших друзей. Знакомые по школе — не важны. Только мама и папа. — Я взял дождевик и плед, — продолжает взрослый Леон и по-детски поглядывает на него в ожидании похвалы — видишь, какой я умный? — И ушел этим же воскресным вечером, — Леон задумывается, прикусив губу, — можно было, конечно, уйти и с утра, якобы я пошел в школу. Это дало бы мне фору по времени, но… Пожимает плечами. Видно, случилось нечто невыносимое. Джек решает помочь. — Что толкнуло домашнего мальчика на побег? Леон молчит. Отпивает вино, смотрит на него поверх узорного стекла бокала. Понимает, что соскочить не удастся. — Я не помню точно, как… возможно в телешоу или в книжке прочитал… что взрослым надо побыть вдвоем, чтобы наладить отношения, — беда любого слишком умного ребенка. Ребенка, который думает, что несет ответственность за жизнь родителей. — Тем вечером… — светлые глаза туманятся воспоминаниями… — мать и отец поругались. И не только небось. А дальше Джек терпеливо выслушивает детальное, подробное оправдание родителей. — Мы жили неплохо. Ничего особо страшного не было. Просто бытовые проблемы. Знаешь, Джек, в полицейской академии я изучал ужасные случаи… Приводятся примеры домашнего насилия. В голубых глазах мелькает боль — Леон искренне переживает, особенно — за детей. А ведь он сам мальчишка. Джека в его возрасте дети волновали лишь в одном контексте — чтобы они не появились у его очередной девахи, из которой он не успел вовремя вытащить хер. — Когда мать забеременела, она потеряла престижную работу, — сейчас Леон взрослый, но Джек понял, что эту информацию он узнал, будучи ребёнком. И наверняка она была представлена в самом поганом ключе. — А до этого она порвала с семьей из-за отца. Они очень любили друг друга, — ага, а потом семейная лодка разбилась о быт. — Она была немного нервная, — чужие слова, Леон. Джек делает четкий вывод, что с головой у матери Леона было неважно. — А отец — с его характером — не уживался на работе. Не мог работать под всякими мудаками, — тоже не твои слова Леон. Джек слушает очередную речь — талантливого адвоката, защищающего двух глубоко виновных людей. Не по мнению самого адвоката, конечно. Перед ним они были чисты, как белый лист. — Они старались, — Леон пытливо смотрит потемневшими глазами. Я убедил тебя, Джек? Нет. Нихуя. — Возникали конфликты, — обезличено и глухо. — Они упрекали друг друга, а тут я еще под ногами мешаюсь… — и куда делись все умные книжки из твоей головы, Леон? Сейчас, расслабленный и открытый перед ним, он говорит то, во что верит. Искренне. Что крутится в этой хорошенькой головке с детства. — Они упоминали тебя, когда ругались? — спрашивать, ругалась ли эта пара при ребенке, не стоит. И так понятно. Как и то, что они не только ругались. — Так вот, — пытается сделать вид, что не слышит вопроса, но Джек хмурится, и как послушный мальчик, Леон тихо тянет: — Ну да… Говорили друг другу гадости… — и, хоп, — начинается зачитывание абзаца из очередной книги, — семейные пары в конфликтах часто манипулируют ребенком в своих интересах… Джек слушает скороговорку, смотрит в опустевшие враз, усталые глаза, и щелкает пальцем перед носом. — Достаточно, Леон. Что они говорили? — Обычные вещи, — снова пытается принизить, затушевать свою детскую боль, — из-за меня мама не может найти работу… Пиздеж. Она и не пыталась. — Хотя я был послушным и меня можно было оставить дома одного. Мне было уже шесть… — а, ты и сам понимаешь. Леон резко обрывает себя. — А отец упрекал мать, что она не ценит его усилия, а он старается. Дом требовал денег — они его взяли, когда оба работали. До того, как появился я. Джек понимает еще раз, четко, что Леон считает себя причиной. Знает из книг, что это бред, но… — У отца было много знакомых. Могли бы помочь. И помогали. Устраивали на работу. Но он был очень гордым. Не уживался. И в итоге поссорился почти со всеми, но… у него появились… — Леон пытается подобрать слова, — … новые знакомые… Джек догадывается, что новые знакомые вряд ли были порядочными гражданами. Адреналин, да? А еще Леон сделал выводы. Пытается ладить со всеми на работе. Терпит. Но характер дает о себе знать — иронией, колкой фразой — Леон нет-нет и рассказывал — «не сдержался, Джек», и вздыхал. — А потом… потом… это не было частым, Джек… — звучало это жалко. — Они… друг друга провоцировали… теперь я понимаю это… но тогда это было… — Леон мнется, подбирает слово, — неприятно. Больно и страшно. Леон решает, что сказал достаточно. — А вообще речь о шраме! — улыбается, и эта улыбка тоже жалкая, болезненная. — Так вот, я посчитал, что им надо побыть вдвоем и ушел, — ты ушел, потому что был уверен — ты виноват, что твои родители — долбоебы, ага. — Прошел я прилично, даже пытался запутать следы! У меня была яркая куртка, такая, с полосками, знаешь… — Леон погружается в описание детской курточки, слишком глубоко и подробно, понятно — пытается отвлечься и отвлечь его. — Я ее вывернул на изнанку через пару кварталов, чтобы меня не отследили по описанию. Если вдруг будут искать, — взрослый Леон и не замечает этого «вдруг будут». Зато замечает Джек. Понимает, что сейчас Леон честен — ребенок говорит словами взрослого. Ребенок, который решил, что мешает, ребенок, уверенный, что его не будут искать. Вздохнут без него полной грудью. — Я решил, что буду жить под мостом, — Леон смеется, искренне, — видел там тех же бездомных. Я был довольно мелким и посчитал, что в коробке из-под холодильника мне будет замечательно. Джек подливает вино в опустевший бокал. Касается пальцев — ледяные, чуть подрагивают. В контраст с легким тоном и смехом. Да, Леон умеет сдерживаться, скрывать чувства — научился в детстве. — Я познакомился с соседями, — Леон подробно рассказывает про парочку бездомных, — вы не против, если я поживу здесь? Я не буду вам мешать, сэр, мэм… Снова с детской гордостью посматривает на Джека: — Мама учила меня правилам поведения. Я был воспитанным, вежливым мальчиком. И не сомневаюсь, Леон. — Конечно, пацан. Оставайся. — Мне даже подсказали найти местечко повыше и посуше. Леон погружается в подробности — рассказывает про бездомных, про их быт под мостом. Тянет время. — Увы, план провалился, — Леон делает большой глоток. Прикусывает губу и трагично вздыхает. — Я уже нашел себе прекрасную коробку с надписью Bosch… собрался туда залезть… Леон делает театральную паузу. — И тут меня за рюкзак хватает отец. Леон поднимает глаза в потолок и тянет: — Что бы-ы-ыло-о-о… Смеется. Даже матерится, что редко. — Полный пиздец, Джек. Полный. — Опиздюлился? — кидает Джек равнодушным тоном. Сейчас так лучше — никакой драмы. Никакой жалости. — Как никогда ранее! — гордо заявляет Леон. — Отец меня отлупил ремнем. Потом тряс так, что куртка порвалась подмышками. Мягко фыркает. — Он тряс меня и спрашивал, — Леон хмурит брови, играет желваками и становится похож на отца, очень. Не чертами, выражением лица. Делает низкий голос и резко, сквозь зубы, слово за словом, цедит: — Какого черта ты делаешь здесь, Леон? Отвечай! Отвечай! Снова смеется. — Я бы ответил, если бы он меня не тряс, как тряпку. Я честно старался, но зубы стучали. Я даже себе язык прикусил. «Па-а-а-п-п-а-а-аа, па-а-аа-ап-ппаа… я про-о-осто-о-о хо-оте-ел»… Я пытался донести отцу, что хотел, чтобы они с матерью были счастливы. Вот. Джек зовет официанта, заказывает еще вина, искоса наблюдая за Леоном. Он смотрит в пустой бокал и слабо улыбается. В широко открытых глазах нет злости или обиды. Застарелая ноющая, как гнилой зуб, боль. И любовь к родителям. Безгрешная? — Джек с иронией относился к таким эпитетам, но другого слова не подберешь. — Я вновь получил по жопе. По щекам. Снова по жопе. А еще отец тихо говорил, сам с собой… «мой сын не будет нищим… не будет…» … «я справлюсь…» Леон поясняет, в голосе нет ничего, кроме сочувствия отцу: — Он переживал за семью. Ответственность. Деньги. Ребенок растет. А тут я с своей коробкой в окружении местных бомжей… одно к одному. Картина пугающего будущего. У него накипело. Приносят вино, и Леон с наслаждением делает глоток. — Кстати, любимое вино матери, — становится понятно, что Леон и мамашу любил. Любит? До сих пор. Обоих. И мать, и отца. — Короче, отец немного увлекся. Я начал вырываться, — Джек по тону понимает, что все случаи пиздюлей до этого момента — Леон не сопротивлялся. — Я распустил сопли, — и это не твои слова, Леон. А чувство вины за сопли — твое, — Тут еще кто-то из бездомных крикнул отцу, чтобы он завязывал. — А отец послал их на хер — «это мой сын», — гордость, нездоровая, пугающая в этом контексте — «мой». И слабая улыбка. — Он меня отпустил, возможно, намеревался накидать бомжам за язык, но я неловко упал. Куртка задралась. Я распорол поясницу о камень. Я сам виноват. — Отец ругался с бомжами, а я почувствовал, что футболка мокрая, сунул руку — а там кровь. Леон делает испуганные глаза и тянет тонким голосом: — Папа, прости, я курточку измазал… Джек интересуется, было ли больно, а Леон безразлично пожимает плечами. Не запомнил, ага. Далее идет спокойный, даже светлый рассказ о том, как отец, на заднем сиденье «нашей старушки-тойоты», обрабатывал ему рану. В голосе четко звучала благодарность. — У мамы были красные глаза. Она явно плакала. Волновалась. Мне было очень стыдно, — Леон зависает на мгновение и тихо-тихо, почти шепчет, — она сделала шаг ко мне… я подумал, она обнимет меня и простит… но она увидела отца… «это плоды твоего воспитания!» — и ушла… Далее Леон говорит — коротко, отрывисто, исчерпывающе точно. Ведь в истории второго шрама не спрячешься за забавными подробностями побега глупого мальчишки. И вновь — походит на отца. Тяжелый взгляд, сведенные брови, острые линии скул. Напряжение, будто натянутая струна сейчас лопнет и хлестнет тебя по лицу, рассекая кожу и плоть. Да, Леон мог быть и таким. — Второй шрам. Тоже сам виноват. Совместный ужин. Редкость. Они пытались поговорить, но вновь поспорили. Отец ударил ее кулаком. Я влез между ними. Защитить. У нее в руке был столовый нож. Промахнулась и задела меня. Леон криво усмехается, а Джек четко видит — мальчишка радовался. Тогда и сейчас — радуется. Ссора прекратилась, верно? — По крайней мере с месяц в доме было тихо, — Леон подтверждает его слова. — Мать не хваталась за колюще-режущее. А отец сдерживался. Или пытался, по крайней мере. Леон опускает глаза и тихий голос неслышен за звоном бокалов и смехом — за соседним столиком шумное семейство праздновало день рождения пухлого ребенка в полосатой блестящей шапочке Но Джек читает по губам: — Это был последний месяц перед… я даже подумал, что все налаживается… Все ясно. Леон поднимает голову, смотрит на соседей по ресторану — большое семейство. Мать, отец, бабушки, дедушки, брат — одна порода, круглолицых добропорядочных и обеспеченных. Надутый от гордости папаша галантно целует руку жене: — Спасибо за сына! Ребенок в центре внимания, на высоком детском стульчике, сжимает в кулаке рожок с мороженным. Джек с тоской смотрит на скривившееся в очередном капризе круглое глупое личико. Сейчас заорет. Устал от сюсюканья взрослых. Но ребенок застывает — Джек краем глаза видит Леона. Он смотрит на мелкого теплым, чуть усталым взглядом. Под спокойными, отстраненными глазами проступили синеватые тени. Мягкая улыбка трогает губы. Ребенок смотрит в ответ, открыв перемазанный рот, а потом тянет короткие ручонки к Леону. Забытый рожок с мороженым падает. Их накрывает волна охов и ахов, взрослые подрываются — а где кофточка на смену? Быстрее, он измазался! Обзор перекрывает встревоженная мать, но это не спасает — и ребенок все-таки начинает орать. Леон снова становится милым юным мальчишкой. — Они меня любили, Джек… Пальцы все также холодны. Но Леон слабо сжимает его ладонь ответным жестом. Джек решает уточнить еще кое-что. — А твои богатые дед с бабкой? — он был уверен, что Леон в шесть лет был чистым ангелочком, способным растопить сердце любого. Милый, светленький, голубоглазый. У старичья наверняка сыграло бы ретивое. Взяли бы. И принялись воспитывать с остервенением, «исправлять ошибку», допущенную с непутевой дочерью. Леон снова каменеет. Становится острым, как лезвие. — Я видел на похоронах матери большую, дорогую машину. Из нее никто не вышел. Молчит, щурится, снова и снова всматривается в тонкое стекло бокала. — Мать хоронила церковная община, хотя последние полтора года она не ходила даже туда. Отца хоронил муниципалитет… Джек молчит, представляя маленького потерянного мальчишку на нищих похоронах, куда пришли два с половиной инвалида, да и то — из интереса. Наигранно грустные рожи с нездоровым любопытством в глазах. И ребенок, потерявший весь мир под этими взглядами. — Опекун уже взялся оформлять бумаги. В центре временного содержания ко мне подошел воспитатель. Сказал, что… — Леон хмурится, — ко мне приехали. «На тебя хотят посмотреть, Леон»… Тонкие пальцы сжимают вилку. Мерзкая порода. Конечно, углядели сквозь тонированные стекла своей говновозки. Миленький и хорошенький. Подумали, что такого внука не стыдно показать в обществе. Спасти от ужасов сиротства и надувать щеки, хвастаясь на очередном званом ужине при ебучих канделябрах. Они бы его на табурет поставили и заставили рассказывать стих, точно. А Леон вдруг коротко смеется. Он все еще напряжен, тронь — порежешься, но в глазах мелькает ирония. — Я устроил мощную истерику, Джек. Так, чтобы гости услышали. Вспомнил все слова, что говорил отец, когда ругался. Орал так, что стекла дрожали. Они быстренько передумали и убежали. Леон откидывается на спинку стула и расслабленно ведет плечами. Вновь смотрит с детским вопросом: Я умный, Джек? Хорошо придумал? Конечно. Ты молодец, Леон. — А наследство, Леон? Мумии оставили бы тебе кучу денег. Леон не мог привыкнуть, что жратва покупается по принципу «что хочется», а не потому, что скидка. Леон пытался убедить его, что ботинки, выбранные Джеком, ему не подходят. Причина? — Это дорого, Джек… Леон не был жадным, нет. Привычка экономить на себе, только-то. — Можно я сегодня оплачу счет? Пожалуйста, — робко просит Леон сегодня, собираясь в этот ресторан. У них не было ссор. Даже споров. Хватало короткого «Довольно, Леон. Будет так, как я решил». Понятно, почему… Сейчас Леон широко улыбается. Сейчас — только он. Без тени своих мертвых родителей. Чистый мальчик, без злобы, обиды или зависти в душе. С характером… — Пошли они на хуй со своим наследством, сэр!        Ночью Леон проснулся, едва дыша от страшного сна. Он не плакал, нет. Дрожал, задыхался, заехал ему локтем в живот. Лепетал, едва очнувшись, «Джек… Я… просто…»… а потом тихо, запинаясь, не сумев вырваться из его рук, уступил настойчивым просьбам, шептал, касаясь влажными губами кожи: — Тем утром… отец сказал, что все будет иначе… и маме будет хорошо… и мне… мы уедем… и начнем все заново… он вернулся очень поздно… я уже спал… услышал скандал… — Я сказал, мы уезжаем! Сейчас! — Я требую объяснить, что происходит! …а потом… пока они кричали… просто не услышали… пришли они… выстрелы… мать упала… а потом отец… прости, Леон… прости, Леон… прости, Леон… его последние слова… — Они забрали свои деньги. Увидели в окна огни патрульной машины. Стрельба разбудила полквартала… и ушли, не разобравшись со мной… Джек прижимает к себе дрожащее тело. Целует в влажный от пота висок. Эти сухие глаза синего стекла… Многое становится ясным. Этот характер… он обдумает все позже. Не сейчас, когда к нему жмется обнаженное тело. Леон целует его в шею. — Джек… пожалуйста… — Джек знает, что сейчас нужно Леону. Кладет на спину, прикусывает солоноватую от испарины кожу. Под губами лихорадочно бьется пульс. Леон сейчас не хочет просто секса. Он хочет, чтобы его трахнули. Хочет быть… — Мой мальчик, — Джек угадывает верно, слышит хриплый стон, снова «пожалуйста», будто его надо уговаривать… в полутьме светлые глаза огромные, потерявшие фокус, зрачки словно плавают в мутно голубом… Леон кусает губы, раздвигает перед ним ноги… А Джек видит еще кое-что. Вызов. Гордыню. Даже заносчивость. Леон выгибается под ним, вроде бы приглашает, но упирается ладонями в грудь. Не дает поцеловать. Улыбается надменно, вызывающе кривит губы, смотрит снисходительно. Так непохоже на него — послушного, робкого мальчика… Светлые глаза высокомерны, обжигающе холодны и далеки от Джека… Мыслями Леон не здесь, не под ним, и не скрывает… будто скучает и лишь терпит, недостойного рядом с собой… Сейчас Леон бледным призраком похож на мать. Отражение мертвой женщины в его руках. Джек запомнил то фото. Породистая женщина, что знает себе цену. И считает, что ошиблась в покупателе… Продешевила. Ее глаза стали стылыми, льдистыми, как у Леона сейчас… Но лицо все такое же — чистое, тонкое, порочность лишь намеком — идеальная блондинка золотого века Голливуда. Прекрасная и ядовитая. Джек выебал бы с удовольствием такую бабу, царственную и величавую. И не просто выебал. Надавал бы пощечин, рванул за длинные светлые волосы… Стер, как наждачкой, это ледяное равнодушие с лица. Сейчас под ним Леон, и это гораздо слаще. Джек прекрасно считывает, как чертов плакат через улицу, слышит, как вой сирены… Хватает за подбородок, сжимает до боли, вдавливает растрепанную голову в подушку, давит всей массой, до хрипа, до стона: — Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно, Леон? Да. Конечно, да. Леону сейчас не нужны ласки и нежность. Жалость и сочувствие. Доброта и понимание. Нет. Ему нужно иное. И Джек не против, совсем нет. Включить яркий свет. — Смотри на меня, шлюха! Дать пощечину. Вторую. Слизнуть кровь с уголка рта. Кинуть на живот. Раскрасить белую кожу на заднице в алое ударами ладони. Сжать горло — так, чтобы в глазах потемнело. Чтобы худощавое тело дернулось под ним от удушья. До кашля, до сиплого хрипа. Выкрутить руки, заставить вцепиться в спинку кровати: — Не смей отпускать. Сунуть под живот подушку. Не осторожничать, подготовить так, чтобы было комфортно только ему, не Леону. Взломать это тело, добиться стонов боли, шептать на ухо: — Грязная сука, — снова сжать взмокшую шею. Двинуть бедрами, войти еще глубже, сделать еще больнее. Он не против выебать Леона, нисколько. Это всегда прекрасно. Сейчас — особенно. И он добился того, что хотел Леон. Он добился слез. Слезы боли. Просто физической боли. Она очищает, вымывает ту, застарелую, заскорузлую душевную боль. Леон заплакал под ним, содрогаясь в лихорадке, в истерике, беспомощный и слабый, а он целовал дрожащие плечи, мокрый затылок, замер в тонком теле. А потом перевернул на спину, вновь вошел, уже осторожнее, медленно, очень глубоко — ведь сейчас это тело было покорным, открытым, расслабленным. Он двигался очень медленно, смотрел в туманные светлые глаза, целовал скулы в дорожках слез… — Мой мальчик, — и Леон тихо простонал под ним, возбуждаясь от удовольствия, замешанного на боли. Это было долго, очень. Никто из них не хотел быстрого оргазма. Это длилось час или два… Джек останавливался, выходил из влажного тела, давал сделать глоток воды. Белые зубы лихорадочно стучали о край стакана, Леон прятал глаза, дышал часто-часто, захлебывался… А потом Джек слизывал воду, смешанную с потом, с подбородка и ключиц. Целовал искусанные кровоточащие губы. Вновь входил в горячую натертую задницу, уже без всякого сопротивления. Леон стал покорной куклой. Лишь тихо всхлипывал и просил: — Еще, Джек, еще… Когда Джек наконец позволил себе кончить в самую глубину, он увидел удовлетворенную улыбку на измученном лице. Улегся рядом. Обнял. Огладил плоский живот. — Теперь ты, Леон. Леон измученно выдохнул: — Я не смогу, Джек… мне и так хорошо… Сможешь, Леон. Тебе это нужно. — Будет еще лучше, — Леон, конечно, не сопротивлялся. Послушное тело легко приняло его пальцы, а член быстро затвердел под ладонью. Это тоже было долго, мальчик устал, вымотался эмоционально, но Джек уже изучил его тело, и улыбался, довольный, когда Леон поддался, прошептал что-то неслышное, сжался и кончил с протяжным болезненным стоном. Джеку нравилось, что Леону — хорошо. Джек прижал расслабленное тело к себе, поцеловал в висок, услышал тихое: — Спасибо, Джек, — и наконец выключил свет. — Сладких снов, Леон, — Джек не знал, что снилось мальчишке остаток ночи, но с утра он долго смотрел на хорошенькое лицо с призраком слабой улыбки на припухших губах.        С утра после завтрака Леон поднялся мыть посуду и скривился. Покраснел, как обычно, заметив его взгляд. — Хорошо, что у меня выходной… Джек обнял его сзади, рассматривая тонкие пальцы в мыльной пене. — Джек… я вчера… — Распустил сопли? — подсказал Джек. Услышал виноватое «угу». Мучается. Переживает. Отличный объект для манипуляций. А еще Джек вспомнил себя вчера. Свою злость, тяжелую и душную, на уже мертвых людей. Развлекаешься, Джек? Можно и так сказать. Если не вдаваться в подробности — Из носа моего мальчика текли сопли, — Джек заглянул в бледное лицо. — А из глаз слезы… Леон сосредоточенно намывал тарелку. Десятый раз. Механические однообразные движения. Смотрел Леон строго вниз. — А из попки моего мальчика текло… что текло из попки этой ночью, Леон? — Джек! — эти розовые щеки и смущенные глаза. — Сперма майора Краузера, — подсказывает. — Джек! — Ну скажи это, Леон… — вкусная нежная шея, — «Из моей попки текла ваша сперма, сэр! Мне это нравится, сэр! Спасибо, сэр!» Как в армии… на рапорте… Леон страдальчески стонет, роняет тарелку и, как послушный мальчик, повторяет фразу, пылая щеками. Через минуту они уже смеялись.