Усталость

Время вышло. Твое время вышло, Леон. Он медленно открыл глаза. Устало прищурился, оглядываясь. Стиральная машинка требовательно пискнула — он с трудом поднялся, кинул в корзину стиранное белье и пошел наверх. Остановился, огладил рукой деревянные перила — заметил стершийся лак. Через пятнадцать минут он вернется сюда и устранит недочет. Не оставлять же это на Клэр, верно? Забавно, еще лет семь назад он и не думал, что легко и просто купит себе дом. Небольшой, двухэтажный домик с садом, гаражом и бассейном. Сад, гараж — вотчина мужчины. Когда в гости приезжал Крис Редфилд, они гордо удалялись от девчонок в свои владения, пили пиво и обсуждали спорт и автомобили. Клэр и Шерри хихикали над ними и вносили хаос в их мужские посиделки своими внезапными визитами — под разными предлогами. Абсолютно выдуманными, конечно.        В гараже — пикап Клэр, джип и два мотоцикла. Плюсы высокооплачиваемой работы, агент Кеннеди. Дом они купили после пары месяцев совместной жизни с Клэр. Леон переживал, что мешает ей спать. Его дурные сны были не так часты, но сложно высыпаться, когда боишься разбудить свою женщину коротким вскриком, толкнуть коленом в бок. Они спали в разных комнатах. Это нормально. Многие пары так делают. К тому же, они решили забрать Шерри и сделали это.        Он развесил белье на сушилку и прошел в гостиную. Обстановку в доме выбирала Клэр. Долго смотрела в интернете, а потом Леон терпеливо ходил за ней по огромному магазину. Он толкал перед собой тележку, а серьезная Клэр со списком на перевес кидала туда горы мелочей — их она не заказала с доставкой, а хотела «пощупать» лично. — Тебе нравится, Леон? — Мне нравится, что тебе нравится, — улыбаясь, отвечал он. Но Клэр была проницательна, хоть и не хотела прислушиваться к себе. Она делала шутливо-возмущенный вид и отчитывала его: — Леон Скотт Кеннеди. Тебе все равно? Признайся. Леон, конечно, не признался. Но ему действительно, какой-то частью души, было все равно.        Чертовы битые пиксели в его голове. Мертвые и равнодушные.        Дом он, конечно, оформил сразу же — на Клэр. Не с его работой обзаводиться имуществом — убьют, и что? Лишняя возня с бумагами. Клэр это понимала. Но все же возразила, поспорила с ним у юриста. — Ты хочешь заключить брак, Клэр? — спросил он. — Тогда наследство… Клэр расстроилась тогда, хоть и попыталась не подать виду. Сложила руки на груди, тряхнула блестящей копной цвета меди. — Очень романтично, Леон. Да. Есть повод. Леон бывает холодным. Слишком холодным. Здесь, в этом доме, они вечерами ходили друг к другу в гости. — Мадам, вы не откажетесь принять меня? — Клэр вальяжно вытягивалась на кровати, а ее белое тело жемчугом светилось сквозь тонкое кружево. — Мадам — замужняя женщина, Леон. Я — мадмуазель. Если это и был намек — Леон не замечал его.        Битые пиксели были слепы и глухи.        Клэр и Шерри были уже одеты. — Желаю моим девчонкам хорошо отдохнуть! — он поднял на руки Шерри, крутанул по комнате. Девчушка делала важное лицо — я уже взрослая! — а потом смеялась. — Будь осторожен, Леон, — он обнял Клэр, поцеловал в лоб, а потом улыбнулся Шерри. — Смотри, в окне птичка! — Шерри закатила глаза и надулась, не серьезно, конечно. Отвернулась. Губы Клэр всегда были мягкими. — Конечно. Отдыхайте спокойно, — Клэр с Шерри уезжали на выходные к тетке, за город, в милый деревянный дом на берегу озера. — Пока, папа! — Шерри убежала вприпрыжку, а за ней и Клэр, послав ему воздушный поцелуй на прощание. Прощание… Дверь захлопнулась, и через минуту он услышал звук мотора. Обессиленно рухнул на стул.        Чертова усталость. Чертовы битые пиксели в голове.        Папа… Конечно, ни он, ни Клэр не просили называть их мамой и папой. Шерри прекрасно знала, кто ее родители. Помнила и любила их, несмотря ни на что. Просто так случилось, спустя полгода после того, как Леон взял опеку вместо Симмонса, он услышал это утром: — Тебя подвезти в школу? Шерри уже накидывала куртку, путалась в рукавах, схватила рюкзак, торопыга, веселая, бойкая, как птичка, и ответила, уже убегая… Что-то про школьный автобус и подружек… и крикнула, от дверей: — Клэр, до вечера! Папа, пока! Леон был счастлив, что никто не заметил его заблестевших непрошеными слезами глаз. Клэр дула губы и отчаянно ревновала его до тех пор, пока до дому не разнеслось: — Ма-а-а-ам! Па-а-а-ап! — Клэр успела на крик первой, а потом Леон услышал: — Ле-о-он! — с паническими нотами. — Милый! Он в три прыжка оказался наверху, а его сердце колотилось о ребра…и выдохнул. Шерри испугалась громадного паука, пробравшегося к ней в комнату. Леон проявил смекалку, поймал мохнатое чудовище с длинными суставчатыми лапами в банку и выпустил на свободу подальше, за садом, в траву у дороги. А потом долго обнимал своих девчонок, испуганных до дрожи в коленках — это после всего-то, через что они прошли. Забавно, да? Правда, Леон тоже не любил насекомых, но он, как мужчина, не мог показать слабину.        Это «папа!» слышал и Крис, когда они сидели на лужайке у дома. Леон вернулся к брату с сестрой, запыхавшийся от игры в бадминтон, и услышал: — Кстати, сестра, — Крис отхлебнул холодного пива, — а вы с Леоном планируете порадовать меня племянником? Племянница уже есть, — машет рукой Шерри. Клэр возмущенно разохалась, но Леон видел этот взгляд, мельком, намеком… — Если меня убьют, ты поможешь Клэр с ребенком? Шерри уже взрослая. Поймет и переживет. А маленькие дети… Леон давно не читал умных книжек, но помнил все… На него не обиделись, нет, просто неловко замолчали. Клэр и Крис знали, что Леон Кеннеди бывает резким, до неприличия прямым, и еще есть вещи, к которым он относится очень серьезно. А еще он спокойно говорит о своей смерти, без рисовки, натужного веселья или вызова, что скрывает страх. Леон не боялся смерти. Неизбежность. Крис посмотрел на него очень серьезно, кивнул. — Конечно. Я помогу. Мы все — поможем. Леон знал, что это правда. Они с Клэр старались. Она завела календарь особенно важных дней, нет-нет и закрывалась в ванной, выходила грустная и выкидывала очередной тест в помойку. Она бегала по врачам, потом, стесняясь, подошла к нему, а Леон не знал, что тут стесняться? Сдал все анализы без проблем. Они оба были абсолютно здоровы. Им посоветовали не драматизировать — они оба еще молоды. Все будет.        А битые пиксели в его голове ехидно смеялись, шептали, что не будет ничего, не с тобой, Кеннеди. И ты это знаешь, а еще тайно, в самой черноте, радуешься этому… потому что боишься. Ведь ты все понимаешь…        Он посидел минуту, потом собрался с силами. Достал лист бумаги и ручку. Он быстрее справился бы на клавиатуре, но ему был как-то неловко оставлять безликий печатный текст. Наверное, в таких случаях, надо писать лично… Забавно, да? В сложные моменты в голову лезет подобная чушь и кажется вселенски важной. Он плеснул себе виски. Много нельзя — ему за руль и дорога долгая. За эти годы он научился пить, почти не пьянея. Лишь этот сорт, тот самый, — ваниль, солод, корица и мед, роскошный, дорогой, дурманил его голову. Тот сорт, который он впервые попробовал там, в городке, которого больше нет. Он долго сидел, уставившись на белый лист.        Чертова усталость.        — Довольно, мистер Симмонс, — его голос был резким и холодным. Мертвец говорил его голосом. — Я требую гарантии безопасности для Шерри Биркин. И не рекомендую даже пытаться меня наебать. Да, конечно, не в его положении было угрожать — он был измотанным, грязным, вонючим и ободранным. Его руки были скованы наручниками, а серый бинт на плече промок от крови. Но что-то было в его голосе тогда. Ему предоставили гарантии — документы, обещания на словах — он чувствовал, ему не врут. И подписал бумаги, решившие его судьбу, не читая. Хотя по правде, его судьба была решена раньше. Иногда он думал, что — с рождения.        Он закончил стажировку в армии раньше срока. — Кто вас научил этому приему? — удивленно спрашивал его высокий седовласый мужчина. Здоровый, крепкий, широкий в кости. Спецназ. Инструктор по ножевому бою. — Это секретная информация, — усмехался Леон. Да, теперь не надо придумывать и изворачиваться. Его личное дело исчерчено черными полосами. Его прошлое — тоже. Исчезло в черном. — Кто тебя научил… твою мать… — слышал Леон тот же, но срывающийся голос, когда стоял на коленях перед седовласым человеком, охлаждая стертую кожу о мокрый кафель казарменной душевой. — Это секретная информация, майор, — он сплевывает тягучую смесь чужой спермы и своей слюны. О, это было несложно — Леон Кеннеди знает, как сделать лицо — сучьей снежной королевы — перед которым мало кто может устоять, и уж точно — не этот тип мужчин. Он знает, как выставить должным образом задницу, каким взглядом одарить через плечо… И знает, как сказать человеку, который умолял, впервые в жизни, наверное, целовал его пальцы, просил, хрипло, страстно, но: — Мне это больше не нужно, сэр. Суррогат. У Леона Кеннеди богатое воображение. Но не настолько. Впрочем, их секс был неплохим. У него хватило честности и доброты, чтобы не играть с этим человеком в жестокие игры.        — Кто тебя научил так готовить? — спрашивала Клэр. Леон делал строгий вид, требовал подойти ближе, и шептал: — Секретная информация, Клэр… Он так и не научился давать милые прозвища — ни Клэр, ни Шерри. Не умел.        Они сошлись года через полтора после той ночи в Раккун-сити. Карьера Леона взлетела яркой кометой. Не то чтобы это ему льстило. Или было особо важным. Он горел на работе, пугая кураторов отчаянной одержимостью делом. Он был эффективен, результативен, не жалел себя и врагов. Работать с ним было мукой. Про него ходили истории — героические и жуткие одновременно, а Ханниган таинственно закатывала глаза, окруженная любопытными коллегами. — Правда, что агент Кеннеди такой отбитый? Отчаянный, неутомимый, сложный характером. А еще он умеет шутить на пороге смерти. Которая никак не найдет его, слепая, глупая, неумелая… У него была цель, многогранная, смешанная из полутонов и смыслов. Он жил ею. Месть. Спасение невиновных. Защита. Борьба. Чтобы ужас Раккун-сити не возродился в другом городе. И никто более не потерял то, что потерял Леон Кеннеди.        Он встретился с Крисом Редфилдом случайно — на конференции по борьбе с биотерроризмом, конечно. А где еще? Забавно, в Раккун-сити они месяцами работали в одном здании, едва кивая друг другу в коридорах, а тут… — Леон Кеннеди! Наконец-то! — Леон застыл, схваченный здоровыми ручищами капитана Редфилда, нахмурился. Чертовы битые пиксели в голове протестовали. Но он справился. Улыбнулся. Искренне обрадовался. А еще через месяц графики всех-всех совпали. В том кабаке было шумно и весело. Крис, Джилл, Клэр, Ребекка, Барри — И Леон Кеннеди. Мертвый город объединил их так, как не смог сделать живой. Они перекрикивали друг друга. Пили. Смеялись. Рассказывали забавные случаи. Леон говорил мало, но ему было неплохо. Даже уютно. Он был рад видеть их, живыми и смеющимися. Такими, каким он не умел быть. — О, только не сейчас. Не об этом, — Клэр схватилась за голову. Но Джилл и Криса было не остановить. Охота на Вескера. Леон Кеннеди прекрасно знал, что такое одержимость. Сам такой. Сам горит…        Сгореть бы дотла да исчезнуть. Ебучие битые пиксели, глухие и немые, но Леон знал, чего они хотят. Требуют от него.        — Снова ушел, сука, — Крис не обращает внимания на шиканье Ребекки, матерится сквозь зубы. — Его прикрывали те, помнишь? Из особняка Спенсера… Джилл кивает, морщится, пьет залпом. — Получается, тогда и они выжили, смогли уйти… Леон лениво прикрыл глаза. Ему было просто приятно находиться в компании этих людей. И Клэр посматривала на него игриво, улыбалась — грустно и задорно, одновременно. Как у нее получается быть такой? Они оба вспоминали сейчас ту дождливую ночь. — Думаю, старший у них из спецназа… ушел в наемники… здоровый, падла, как шкаф… Леон задался вопросом — не заигрывает ли с ним Клэр сейчас? Этот взгляд… И что ему с этим делать? Битые пиксели в голове в кои-то веки замолкли, спрятались, и картина мира стала единой, без червоточин — яркой и живой. — Лица не разглядишь. Маскировка, — Леон краем глаза видит, как Джилл и Крис что-то рассматривают в телефоне. Ребекка страдает и комично упирается Барри в плечо. — Посмотри, Леон, — Крис тянет телефон ему. — Вдруг пересекался где-то? Он был в Раккун-сити в ту ночь… Голос Криса вырывает его из блаженного ничегонедуманья. Он берет телефон и долго смотрит на размытое фото. Этот человек высок и широкоплеч. Он обвешан оружием. Пистолет-пулемет, автоматическая винтовка. Леон видит ножны на груди. Увеличивает фото. Рассматривает рукоять ножа. Рассматривает лицо, исчерченное черными масляными полосами. Видит белую полоску острых зубов — человек улыбается, хищно, дерзко, и его улыбка — ассиметрична. Фото сделано в движении, и Леон знает — этот человек действительно такой. Быстрый и бесшумный, несмотря на эти здоровые плечи, тяжелые пласты мышц на груди и мощные бедра. Этот человек опасен и притягателен. Беспощаден. А его руки — обжигают огнем в самую холодную ночь. Он смотрит на фото молча. Долго. А потом качает головой. — Извини, Крис. Я его никогда не видел.        Он сидит в теплой компании еще минут пятнадцать. Улыбается. Отвечает на вопросы — так, как позволяет ему его статус секретного агента и десяток подписок о неразглашении. А потом извиняется и выходит подышать. Он прислоняется к стене кабака и едва не сползает на землю. Нет. Он не пьян, нисколько. Он устал. Он снова чувствует это. То, что преследовало его всю жизнь. Усталость отступила после Раккун-сити. Он, конечно, выматывался на работе. Твою мать, он работал без отпусков, а на выходные его выгоняли угрозами и мольбами. Он столько видел. Он объехал столько стран и теперь он знает, да — в Ливане отличный, душистый, крепкий кофе. И забавная манера у местных — троекратные поцелуи между друзьями или родными. Он выматывался, да. Но не чувствовал усталости. Той самой, с неподъемным «но», что высасывало из него жизнь и толкало в темноту. Сейчас усталость навалилась на него надгробной плитой. Он слышал, как в тумане, смех и звон бокалов. Пили за то, что они — вместе. Пили за то, что они — живые. Леон не смог бы искренне присоединиться сейчас к ним. Ведь он — неживой. Он — не вместе… Он устал. Он научился жить с битыми пикселями в голове. Он выжил тогда. Но не целиком. Часть его умерла в ту ночь, была смыта кровью и дождем. Но вернулась призраком. Обнимала его иссохшими руками трупа, смотрела в мир пустыми глазницами и шептала в ухо безъязыким ртом. Усталость. Ржавчиной, плесенью разъедающая его… Она вернулась к нему. Те месяцы в Раккун-сити, с ним, были легки и безмятежны. И никакого «но» не было в его жизни. Одна сторона монетки. А потом монета встала на ребро, покрутилась, блеснув острым краем. И упала. Он увидел другую сторону монеты. Бездумное, бесформенное, жадное, как черная дыра, как воронка без дна, что поглощает в себе любой луч света. Огромное, безграничное — «но».        Он вспоминал то, что не замечал тогда. Не хотел видеть. Что теплые мозолистые пальцы иногда пахли порохом и горячим металлом. Леон и тогда знал, как пахнут руки после долгой стрельбы. Вспоминал, как он возвращался — долго мыл руки в ванной, с мылом, с щеткой, но призрачный запах крови, огня и разложения всегда был с этим человеком. Вспоминал, как целовал, осторожно, трепетно — ссадины на мускулистой груди, видел разбитые костяшки… рваную рану на бедре… но говорил себе: Это не твое дело, Леон… тебе достаточно того, что вы вместе. Но он не врал себе. Ему было действительно достаточно. Сейчас он понимал — он был жив лишь тогда. С ним. Он был так счастлив, что не замечал такое знакомое «но»…        Это «но» всегда было с ним. Просто спряталось, хитрое и терпеливое. Сегодня «но» вернулось в его жизнь. Вернулась усталость.        — Леон, я собираюсь домой, — он вынырнул из жадной темноты воронки и увидел Клэр. Долго молчал очень долго, неприлично, даже оскорбительно, но Клэр была спокойна. Сделала вид, что не замечает. Просто ждала его ответ. И Леон собрался. Ответил на вопрос в ее глазах: — Я тебя провожу. Он укрыл хрупкие плечи своей курткой. Проводил ее до дома. И ответил, на смущенное, но настойчивое приглашение зайти. Он ответил на теплоту в карих глазах, на блеск меди в пышных волосах. Он видел, что почему-то — он не знал, почему — он нужен Клэр сейчас. Наверное, и она была нужна ему. Отдохнуть, хотя бы на мгновение. Когда-то офицер Кеннеди думал, что никогда не сможет более спать с женщиной. Потом агент Кеннеди думал, что никогда не сможет спать ни с кем — ни с мужчиной, ни с женщиной. И ему это не нужно, нет. Всегда можно включить порно в редкий выходной. Но он смог. Клэр была нежной и трепетной. Она пахла ранней солнечной осенью. Спелыми фруктами и медом. Клэр была смелой, уверенной, сильной. Но сейчас она неловко предложила ему выпить. Начала говорить, смущенно, запинаясь… знаешь, Леон, той ночью, когда я увидела тебя у решетки полицейского участка… я… у тебя были такие глаза… я, боже что я несу… Леон помог ей — поцеловал, прижал к себе. Она была такой хрупкой в его руках. А ее тело — гибкое, невесомое и теплое. Возможно, он был холоден в тот раз. Или немного груб. Возможно, он тоже захотел быть живым. Их секс был неплохим.        Он любил Клэр. И Шерри. Любил оставшейся в живых частью своей души. А та, призрачная, мертвая, плодящая битые пиксели в голове, не умела любить живых. Она умела любить лишь мертвеца, вышедшего из могилы. И дарила ему усталость.        Их встречи были нерегулярны из-за его работы. А как-то утром его разбудил стук в дверь. Он увидел Клэр, с рюкзаком на плече. А за ней возвышался ее брат Крис. С двумя маленькими женскими чемоданами. Он сделал шаг назад. Клэр вошла, смотрела прямо — и в ее глазах он видел ожидание ответа. Она всегда была смелой. — Я не понял. Ты не в курсе, Леон? — Крис стукнул чемоданами об пол. — Я так и знал. Авантюристка… Леон улыбнулся. Он с детства умел отвечать на сложные вопросы. — Конечно, в курсе. Просто не проснулся еще. А потом они купили этот дом.        В выходные он чувствовал усталость. Не всегда, конечно. Он уезжал гонять на мотоцикле. За город, на пустые трассы. Пустые, как его душа. Клэр не возражала, конечно, но он видел тревожный блеск в глазах. — Леон, будь осторожнее, — она стояла в гараже, уютная и домашняя, в переднике со смешной кошачьей мордой, шуточный подарок Леона на новоселье, кроме самого дома, сережек с красными камнями, и других мелочей. Клэр готовила обед и вышла его проводить. — В тот раз… Месяц назад Леон разбил мотоцикл. Не справился с управлением. Или — не справился с собой. С битыми пикселями в голове, что шептали ему сгореть и исчезнуть. Он не справился с усталостью. Он прихромал домой в измочаленных джинсах и порванной куртке, с разбитым виском и ободранным плечом. Он, конечно, задержался. Он видел звонок Клэр — первый, второй… сообщения, осторожные, без паники, но с намеком: Милый, мы уже съели твой ужин. Ты останешься голодным… Он смог ответить лишь на пятый звонок. — Все хорошо, Клэр. Скоро буду, — просто он устал и не мог говорить. А сегодня он слышит себя: — Не дави на меня, Клэр, — стало ли его лицо острым, угловатым, а глаза — потемнели в предупреждении? Еще одно слово… Ты меня душишь… Другие слова, но Леон узнал в себе… интонацию, чувство… он помнил отца… Он видел в глазах Клэр удивление. И отсвет мутного страха, скорее инстинкт. Он улыбнулся. Он всегда умел… сгладить ситуацию. — А то раздавишь. Такая худенькая, а… — Клэр засмеялась. Она была умна и проницательна, но не хотела прислушиваться к себе. Конечно, он никогда не поднял руки ни на Клэр, ни на Шерри. Он скорее размозжит себе череп из пистолета. Он выехал за город — одна трасса, другая, а потом — наперегонки со экспрессом, что летел по железной дороге… он догнал его… перехватил через пять километров… он проскочил в последний момент через переезд. Шлагбаум уже опустился, лампы мигали красным, но он успел — и его спину обдало горячим ветром, обсыпало мелкими камнями, а уши заложило от свиста ветра и грохота колес. Адреналин. Он не мог сказать, что это помогало от усталости надолго.        — Леон, посмотри на мой реферат, — голос Шерри звучал глухо, далеко… он не был важным… хотя должен, и Леон знает это. Он печатал отчет об очередной миссии — долго, тяжело, его пальцы были налиты свинцом, а глаза смотрели в одну точку… — Леон… — он пытался ответить, но не мог. Усталость. Он видел недоуменное детское личико, русые волосы, заплетенные в забавные косички, расстроенный его равнодушием взгляд, даже испуганный…но не мог ничего сказать или сделать. Ему было все равно. Он устал. — Милая, пойдем, — этот голос сейчас тоже был неважен, совсем… как и все вокруг. Серое, зыбкое, ненастоящее. — Леону надо отдохнуть… Он пришел в себя не сразу, нет. Он не испугался упрека в глазах Клэр и обиды Шерри… Его не толкнула острым эта фраза… Маме надо отдохнуть Он прищурился. Посмотрел на часы. Он просидел за отчетом два часа? Удивительно. На экране маячил абзац из трех предложений. Нет, ему не стало страшно или стыдно. Он взял себя в руки быстро. Закончил отчет за пятнадцать минут. Потом они втроем играли в баскетбол на заднем дворе. Он почистил бассейн. — Очень вкусно, — поблагодарил Клэр за ужин. А потом они шутливо спорили, кто из них лучше готовит. Хитрая Шерри отказалась быть арбитром. Вечером он постучал в дверь спальни Клэр. — Мне сказали, тут живет самая красивая женщина на свете… Он остался до утра. Он не боялся и не переживал. Он знал о неизбежности… Но он старался.        Он справлялся с собой. Чувствовал, когда мир начинает терять краски. Уходил подальше — придумывал себе работу в саду или на чердаке. Правда, Клэр как-то застукала его, не дозвавшись на ужин. Он просто сидел, пил маленькими глотками виски, да, тот самый, мед, корица… и смотрел в пустоту… Рядом с ним лежали инструменты, которые он так и не достал из ящика. Клэр улыбнулась… — Прячешься от моего строгого взгляда, агент Кеннеди? И Леон улыбнулся в ответ. — Агент Кеннеди готов понести заслуженное наказание сегодня ночью, госпожа. Он знал, как выходить из неприятных ситуаций, а Клэр не хотела прислушиваться к себе.        Все было неплохо. Он старался. Брал короткий отпуск — и они отдыхали всей семьей. Видели пирамиды и водопады, море и снежные горы. Леон заботился о своих девчонках. Он старался дать им то, что не получил сам, когда нуждался. Когда это было ему еще интересно. Сейчас уже поздно… Как-то, за завтраком в хорошем отеле, в Риме, где каждый камень дышал тысячелетней историей, он услышал: О, какие молодые родители! Он улыбнулся Клэр, а она — ему. А Шерри, взрослеющая на глазах, заговорщически подмигнула им обоим. Это был последний их отпуск — перед похищением Эшли Грэм. Через три дня после возвращения из Италии, он покружил своих девчонок в дверях — двоих сразу, да, — расцеловал и уехал в Испанию. Он вернулся. С успехом. Он спас дочь президента. Вымотанный, израненный. Просидел в карантине неделю. И выполз оттуда знаменитым.        Потом он был на закрытом приеме. Его пригласил сам президент. Там была и Эшли, лишь слегка бледная после пережитого кошмара. Но она улыбалась. Леон был рад. И не жалел о цене, которую заплатит. Клэр была очень красива в тонком золотистом шелке. Совсем не стеснялась высоких чинов. Она всегда была такая смелая… Шептала ему в ухо, что ненавидит каблуки, а Леон предложил ей послать всё нахер и ходить босиком. Там, на том закрытом приеме на двадцать человек — со всех взяли подписки о неразглашении, конечно, — он почувствовал на себе взгляды. Он видел статного пожилого человека и его жену, тоже в годах, но видно — в молодости она была очень красива. И сейчас ее лицо было величественным, словно у римской статуи. Она смутно напомнила ему… И этот взгляд. Потом они оказались близко, и сквозь тихие разговоры и звон бокалов Леон расслышал: — Он так похож на дочь… И имя… фамилия этого, — «этого» звучало с презрением и застарелой обидой, что тянется десятилетиями… Пожилой мужчина косился на него, встретив прямой взгляд — отворачивался. Леону стало смешно. Потом Бенфорд прилип к нему, скороговоркой представляя присутствующих — Леон, конечно, не запомнил имен, зачем? — А это — новый сенатор от… с женой… Ему было неинтересно. Под конец, они с Клэр были уже в дверях, готовились сбежать, эта величавая римлянка подошла к нему. Идеально прямая спина, блеск коллекционных камней в ушах — неброские, изящные, стоящие несметных денег — у его матери была такая подвеска, подарок на шестнадцатилетие. Он помнил этот идеальной чистоты и огранки камень с раннего детства. Блистающая тысячью огней капля лежала в ямке между ключиц, горела магическим огнем, а маленький Леон тянул к ней руки. Мать качала его на колене, целовала кудрявые детские локоны — да, в детстве его волосы вились непослушными кольцами, и пела тихим мелодичным голосом, что-то на французском… Pardonne-moi, reviens moi comme avant Je t'aime trop et je ne peux pas vivre sans toi… Тогда она ласкова с ним. Это было давно и стерлось из детской памяти, лишь недавно, услышав эту песню по радио в машине, он вспомнил. Мать любила его. А потом просто устала. Мать продала это камень, когда нечем было платить взносы за дом, а отец просил прощения и обещал выкупить… конечно, не смог. Продала за копейки, едва ли десятая часть истинной стоимости — у скупщика в их городе банально не было денег… такие брильянты не приносят в засраный ломбард на окраине… Да, теперь Леон разбирался в цацках, совсем немного, но — как иначе? Он любил дарить Клэр дорогие безделушки, она, конечно, отчитывала его, но он знал — ей приятно и лестно. — Простите, пожалуйста, — этот идеальный акцент, — девичья фамилия вашей матери не… В бледно-голубых глазах где-то глубоко плескались надежда, чувство вины, тоска… — В высшем свете принято интересоваться девичьей фамилией матерей незнакомых людей? — Леон был груб на грани оскорбления. Его биография была секретом для всех, но не имя. Кеннеди — распространенная фамилия, от высокой политики, до самых низов. А вот Леон — имя не на слуху. Тайна «Леона», как и его второго имени, умерла с родителями и не тревожила его. Леон отвернулся от заледеневшей дамы: — Пойдем, Клэр. Клэр удивилась, но удовлетворилась коротким: Я устал от них всех. Он не говорит причину своей грубости. Клэр добрая. Она умеет понимать и прощать. Она будет переживать за незнакомую даму, что нашла силы в иссохшем теле хотя бы подойти Живой мертвец его понял бы. Улыбнулся бы криво. Молодец. Клэр тоже устала, от каблуков, от платья. Ее усталость прошла. Он сидел перед ней на коленях, массировал ступни, а она гладила его волосы. Да, ее усталость прошла. Его — нет. Никогда.        Он вернулся, чтобы через три месяца сидеть сейчас над чистым листом бумаги. Он тонул в усталости. Он должен справиться. Еще немного, Леон.        Он оставил на столе документы на дом. Доверенность на банковские счета — он вчера заскочил к нотариусу и все оформил. Он не мог просто перевести все Клэр, конечно. Лишние вопросы. Клэр и Шерри не будут бедными. Он легко относился к деньгам, хотя Клэр ворчала: — Тебе повезло, что ты живешь с честной женщиной, Леон. Другая оставила бы тебя без штанов. Леон отшучивался — а может сегодня ночью это сделаешь ты? Он хотел, чтобы у его девчонок было самое лучшее, да. Клэр зарабатывала мало — некоммерческая Террасейф, откуда деньги? Он даже не знал размер ее зарплаты… зачем это ему? Как-то забывшись, Клэр пожурила его вновь — ты потратишь все наши деньги, Леон, — и смутилась… но он действительно считал, что эти деньги — семьи, не его личные. Он долго думал, что написать им. И стоит ли? Все нелепо и банально. Ограничился коротким: Люблю вас. Будьте счастливы. Он не врал. Он любил своих девчонок, но… Просто та часть, что могла любить, больше не справлялась. Битых пикселей становилось все больше. Мелкие точки превращались в квадраты мертвой черноты. Он справился бы с этим, задержал процесс омертвления души… Но он не мог победить «но». Он не мог победить усталость.        Он уехал на мотоцикле. В городе он ездил осторожно, медленно, но не теперь. Он знал — его путь отследят по камерам. Он вел нервно, подрезал пару авто, нарушил правила — плевать, его никто не остановит, система даже не выпишет штраф агенту Кеннеди, а любой полицейский отпустит, увидев удостоверение DSO. Они посмотрят и поймут, что обычно аккуратный в вождении агент Кеннеди ведет себя странно. Немного нервный, да? Он доехал до места через час. Тут нет камер. Нет людей. Лишь бурная река с быстрым течением. Здесь неделю назад он спрятал маленькую сумку. Переоделся. Сложил тряпки в сумку, ушел подальше, в лесок, облил бензином и долго смотрел на огонь. Замаскировал место костра… Сорвал с руки часы, наградные, с благодарностью от президента, кинул в воду. Их найдут, конечно, ниже по течению, с разорванным ремешком, будто сорвало с мертвого тела камнем на дне, зацепились за ветвь, упавшую в воду… так бывает. Положил телефон на землю. Клэр должна звонить только завтра. И поймет, если Леон не ответит — ни на сообщение, ни на звонок. Она знает, что с ним так бывает. Время есть. А потом телефон отследят и найдут здесь. Или у бродяжки, который подберет его этим вечером. Людей допросят — о, да, он ценный специалист, он ресурс, он — оружие, его будут искать, допросят всех и вся, и найдут бродяжку… И он расскажет, что нашел телефон на берегу реки… А потом он сел на мотоцикл, разогнался и на полной скорости направил в воду… Спрыгнул в последний момент, сгруппировался при падении, легко поднялся на ноги. Следы шин останутся надолго, в сухую погоду… и их тоже найдут. А его — нет. Отряхнулся, накинул капюшон, поднял воротник… и ушел, не оглядываясь.        Будут гадать, строить теории, но в итоге придут к нужному выводу. С такой работенкой может сломаться любой, верно? Тем более у агента Кеннеди такая тяжелая судьба… с детства. А Клэр… Клэр будет держаться, ради Шерри. Она умная и сильная. И наконец прислушается к себе и вспомнит. Вспомнит его пустые глаза и холодное равнодушное лицо. Вспомнит странную немоту и отстраненность. Вспомнит резкие и острые слова, сжатые губы и угрозу в глазах… Перепады настроения, от апатии к едва сдерживаемой ярости… Она вспомнит, как еще вчера, Леон задумался… нет, он так сказал, смущенно улыбнувшись… но он наврал… он не думал, просто провалился в эту воронку без дна… утонул в усталости… и чуть не спалил им полкухни… вместо масла жидкость для розжига… ведь позавчера он делал девчонкам барбекю на заднем дворе и поставил бутылку рядом с оливковым маслом… он не помнил, почему… А Клэр вспомнит многое, на что закрывала глаза.        У отца не было выбора. Он любил жену. Любил сына. Он не мог уйти с Леоном. Опасно и глупо таскать ребенка по притонам. Он не мог оставить Леона с матерью, ведь он знал, что его жена — нездорова. Он не мог смириться. Но Леон не повторит его ошибку, нет. Он не сделает больно Клэр и Шерри. Не отравит их вспышками ярости и не заморозит равнодушием. Он не заразит их ядом вечной усталости. У Клэр и Шерри — здоровая, жизнелюбивая натура. Они не такие, как он. Не испорчены, не дефектны, не изъедены ржавчиной. Они справятся. Им будет легче.        Он умел заметать следы. Платил наличными. Не показывал лица. Сменил два междугородних автобуса. Попутки, одна за другой. Он приехал раньше на полчаса, но живой мертвец уже ждал его. И в его глазах отражался блеск лезвия ножа.