Усталость

— Миленький… — хриплое эхо отражается от стен, — хо-ро-о-ошенький… Леон не знает, где он. Решает не доставлять удовольствие. Не крутит глупо головой. Просто ждет. Ждет, когда смертоносная тень пронесется мимо, так близко, что он чует запах. Знакомый запах.        Леон Кеннеди обнаруживает лишь сейчас, в конце пути, что умеет ненавидеть. Странно, да? Ведь те чувства, что он испытывал, раз за разом, когда вел свою одинокую войну, не были ненавистью. Злость, гнев, ярость, агрессия, враждебность — ему знакомы. Он думал, что это — ненависть. Нет. Истинная ненависть — сжигающая дотла остатки его души — открылась ему лишь сейчас. Кого ненавидит Леон? Себя. Например, за то, что помнит этот запах. Все тот же — огонь, металл, кровь. Терпкий и пьянящий. Как запах того виски, последний глоток которого он сделал полчаса назад. Выкинул флягу на обочину. Она ему больше не нужна.        Он едва успевает уклониться — это так близко, что лезвие срезает прядь его волос. Леон видит, как в замедленной макро-съемке, светлые нити, парящие в подсвеченном закатным солнцем воздухе. Впрочем, переживать о прическе — пустое. Скоро ему вообще не о чем будет переживать. И он наконец-то отдохнет.        Джек прохаживается мимо, неслышным мягким шагом огромной хищной кошки, а он не может оторвать взгляд от бликующего ножа. Это лучше, чем вновь смотреть в ледяные надменные глаза. Хотя придется. Как и слушать хриплый низкий голос, с знакомыми вибрирующими нотами, отдающими ему в кости. Знакомые ноты… Ненависть.        — К чему этот спектакль? — спрашивает он. — С годами у вас появилась склонность к театру, майор Краузер? Джек мог бы его снять одним выстрелом. Но это — не в стиле майора Краузера. — О, этот умный ротик… — тянет Джек. Он доволен. Джек Краузер хочет поразвлечься с ним. Леон не против — лишь бы получить свое в финале игры.        Still Alive — было написано красным тогда, в руинах на испанском острове. Леон задавался вопросом — что имел в виду Джек? Он писал о себе? Или о Леоне? Его сердце еще бьется, но если это вопрос — он не даст правдивого ответа. Ни тогда, ни сейчас. Он сам не знает, можно ли назвать это жизнью. Когда каждый вздох дается так тяжело. Потому, что ты устал.        Впрочем, эта проблема — решаема. Он за этим и пришел.        Джек молчит, одним прыжком оказывается рядом — и Леон вновь едва успевает уклониться. Лезвие лишь рвет ткань и царапает плечо. Он ненавидит себя, но инстинкт работает. Он достает оружие — тоже, всего лишь нож. Просто инстинкт. На самом деле он не планировал этого.        — Впрочем, вы всегда любили поиграть… с людьми… Они обменялись короткими ударами. Принюхались друг к другу. Оценили. — Это не было игрой, Леон, — Джек оказывается за спиной. Он быстр, почти не виден глазу. Леон чувствует холод стали у горла. Хирургический порез — настолько быстрый, что ощущается хлестким секундным ожогом. А потом его кожа расползается тонкой алой линией. И он ненавидит себя за то, что чутко прислушивается — к словам, к интонации. Ненавидит себя потому, что слышит честность в голосе. И ненавидит себя потому, что это важно для него.        Битые пиксели в его голове шепчут, что это — самообман. Леон предпочитает мнение темноты.        — Это не было игрой, — он увернулся, стер кровь, и Джек вновь прохаживается мимо, не смотрит на него, улыбается так знакомо, — после того, как я тебя трахнул. Коротко смеется. — К такой чудесной заднице нужно относиться серьезно.        — Миленький и хорошенький, — вновь тянет Джек. Смакует его боль, наслаждается. — Все такой же. Джек Краузер не изменился с годами. Застыл во времени резким профилем, суровой складкой между бровей, лишь светлые волосы больше отдают в серебро. Леон ненавидит себя за то, что всматривается в это лицо. За то, что его глаза липнут к широкой груди и мощным бедрам. — Только бледный. Не выспался?        Леон отлично выспался в мотеле. Так, как не высыпался уже давно. Без снов, без испарины, без тревоги. Все позади, Кеннеди. Осталось чуть-чуть.        Он не отвечает. Ненавидит себя, что принимает удар, что умеет отбросить чужой клинок назад и атаковать. Чертов инстинкт. Его тело хочет жить. Снова — это непослушное тело.        — Не понимаю тебя, мой мальчик, — стоит ли вновь повторять про ненависть к себе? За чувства, что он испытывает, когда слышит слово «мой» — сказанное этими губами? Этим низким, насмешливым голосом. — Жил бы спокойно, героем. Работал. Всего-то — давать информацию. Неужели ты так предан своим хозяевам? Что готов отдать жизнь?        Да, Леон Кеннеди — специалист. Мастер в сложных переговорах. Профессионал в трудных компромиссах.        Он отбивает очередной удар. Едва успел. Впрочем, он видит — пока Джек лишь развлекается. Это несерьезно. — Я не так хорош в двойной игре, как вы, майор. Джек кивает, конечно-конечно, малыш. Я все знаю про тебя.        Испания. На самом деле он рад, что так случилось, да. Он держался до последнего, терпел боль, терпел отвратительную щекотку насекомого за грудиной. Он выдержал первую встречу с Джеком Краузером. Какой-то частью души, что еще могла чувствовать — он боялся и ждал эту встречу. Мир тесен, особенно — их мир, где они оказались по разные стороны баррикады. Но позже, уже замученный и израненный, в их вторую встречу, он услышал: — У тебя милый дом, Леон. Сбылась мечта? Эта однобокая улыбка. Джек — двуликий. Всегда таким был. Джек называет адрес. Описывает интерьер. Леону это не нужно. Он сразу понял, что Краузер — не блефует. — Будет жаль, если с хозяйкой дома что-то случится. И с твоей… дочерью.        Были моменты, когда агент Кеннеди думал, что ничего не боится. Что чувство страха, естественное, врожденное, что спасает человеку жизнь, — умерло в нем. Съедено усталостью. Выжжено. Уступило место выбитым пикселям в его мозгу. Ненужный рудимент. Он ошибался. Он вспомнил своего отца и мать… вспомнил смерть… детские психотравмы, да? Не те родители, что воспитали. А те, что подарили — ебучие пси-хо-трав-мы. Он испугался. Нет. Он остановился, пронзенный ужасом — в самое сердце. Что из-за него Клэр и Шерри пострадают… Он сломался моментально. Если бы он был не так истощен и разбит. Если бы перед ним не был именно Джек Краузер. Если бы… Джек увидел его надлом — прочитал в его глазах. Довольно усмехнулся. И предложил — мы ведь взрослые люди, Леон. Или ты еще не вырос? Леон очень, очень взрослый. Он готов сотрудничать. «Сэкономить друг другу время», как сказал Джек. Все очень просто. — Два варианта, агент Кеннеди. Леон был крайне благодарен за возможность выбора. Джек прошел перед ним, как и сегодня, удивительно легкой для такого большого тела походкой. Играясь, провел по затертым временем камням, что сотни лет видели кровь и боль. — Вариант первый. Ты возвращаешься героем. Живешь в своем пряничном домике. Тешишься с дамочкой и няньчишься с девчонкой. Но… Конечно, Кеннеди. Но. — В нужный момент, по запросу, делишься информацией. Ты, как я знаю, сделал отличную карьеру… Джек — презирает его. Да. Презирает за работу на правительство. Живой Джек Краузер презирает его за то, кем он стал ради мертвого Джека Краузера. Тогда он не сдержал короткий смех. Пожалел тут же. Закашлялся. Сплюнул кровь вперемешку с черной жижей. Предпочел не заметить острый как бритва внимательный взгляд. Посчитал смешной фантазией отсвет беспокойства за него. Как и сегодня. — Твоя семья в безопасности, если ты будешь послушным мальчиком. Джек улыбнулся ему с намеком: Я помню, Кеннеди, ты ведь умеешь быть таким. Послушным.        Да, тогда Леон старался быть послушным. Не перечил. Ни о чем не спрашивал. Не устраивал допросы и не ставил условия. Он старался, очень старался. И ценил каждую минуту с ним. Закончилось это, ожидаемо, дерьмом. Как многое в его жизни. Когда Леон увидел то фото — и осознал — он… Он не знал, что чувствует. Что все его усилия закончились бОльшим дерьмом? Что он был молод, глуп, слеп, как новорожденный котенок? Он не хотел, чтобы Джек Краузер оставался мертвым, совсем нет… Он рад, что Джек — жив. И искренне смеялся над собой из прошлого. Это смех был на вкус горьким, едким — с ароматом гниющего трупа его души.        — Конечно, ты можешь обратиться за помощью к твоим хозяевам. Спрятать их в уютной тюрьме, под охрану, но… Это «но» прекрасно знал и Леон. — Насколько я знаю, этот блядюжник не любит, когда у полевых агентов есть личная жизнь. Слабое место, так? Так. Конечно, так. Он и сам видел неодобрение в глазах куратора. Намеки и вопросы. Они позволили ему, да. Ведь он на отличном счету. А может, посчитали, что Кеннеди настолько отбит, что может пожертвовать близкими в нужный момент. Нет. Не может. — Ты и сам знаешь. Им будет легче убрать их — а тебе сказать, что это сделали остатки Амбреллы. Триселл. Вескер. И ты будешь работать с еще большей одержимостью, чем сейчас. Джек склонил голову, осмотрел с ног до головы. — Хотя это сложно представить. Но я уверен — ты осилишь. Краузер смеется над ним. Над делом его жизни, что потеряло смысл, когда Джек ожил на том фото. Когда Леон понял все. — Второй вариант проще. Леон кивнул быстрее, чем Джек договорил. Он умный мальчик. Вновь предпочел не заметить прищуренные в странном внимании серые глаза. — Ничего личного, Леон. В моей работе важна анонимность. Плюс, — Джек тянется, играет мускулами, расцветает багровым и черным. Показывает — смотри. Человек — и не-человек. — Расскажешь, и вся ваша пиздабратия будет за мной гоняться по земному шару. Джек скривил губы и напомнил: — А ведь я люблю пожить как все, Леон. Простым армейским пенсионером. Леону ли об этом не знать.        Леон выбрал, не думая и секунды. В этом винить некого. Ведь битые пиксели в его голове предупреждали. Он просто поддался слабости, когда сошелся с Клэр. Когда поддержал идею забрать Шерри. Всего лишь эгоистичное желание — согреться, дарить и получать. Просто жить. Он всегда был слабым на такие вещи, верно?        Леон своими руками отдал образец, полученный от Луиса, Краузеру. Отдал без боя. За что погиб Луис? Леон все просрал. — Вескер будет счастлив. Мы до сих вспоминаем старые-добрые деньки, — Джек подмигнул ему, дескать, тебе ли понимать, не знать, не помнить те дни? Джек всегда был циничен.        Впрочем, он уже не увидит итог своего предательства, нет. Эта мысль приносит трусливое облегчение.        Джек уселся на корточки, начертил в пыли на камнях примитивную карту. Приказывает, веско, кратко — так, как привык в армии, так, как говорил Леону когда-то давно. — Пройдешь здесь. Далее… — Леон бездумно следит за движениями пальцев. Вспоминает свои горькие фантазии — ведь на стажировке в армии он так часто думал, даже видел среди бесконечного хаки призрака, мертвого человека — было бы здорово, если бы Джек Краузер учил его. Они могли бы даже поработать вместе… и сейчас ему кажется, что они на одной стороне… вместе. Джек щелкнул пальцами перед носом. — Внимание, Леон! — резко, как командир — подчиненному. Это приятно, да. — Забираешь принцессу в порванных колготах, избавляешь ее от плаги… — помолчал. — И себя… Леон не понял. Зачем? Они же договорились. Это уже неважно. — Я даю тебе время, агент Кеннеди. В память о твоей сладенькой заднице. — Вернешься героем, — Джек иронично щурится. — Ты получишь так много. Нужно просто проявить благоразумие и гибкость. Заглянул в глаза. — Среди ваших есть те, кто работает на обе стороны. Не новость. Леон не знал, что способен на жестокость. Пока не столкнулся пару раз с такими, добавив к имиджу новых красок. Пока ему стало не похуй. Пока его не уничтожила усталость. — Одним больше, одним меньше. Живут и радуются. Подумай. Леону думать совершенно не о чем, но он с радостью побудет с своими девчонками еще немного.        — Ты работал на Вескера. Теперь на Саддлера… или на двоих сразу… ты… — он не смог продолжать тогда… Что ему сказать? Бессильно крикнуть, назвать лицемером? Ублюдком? — И предаешь… — Ты все такой же, Леон. Наивный мальчик. Джек по слогам пояснил глупому ребенку: — Я работаю только на себя. Развернулся, подставляя спину. Знает, что Леон не может ничего сделать. И не хочет. — Саддлер мне больше не нужен. Я получил все, что хотел. Как и от Леона в свое время… Обидно? Больно? Должно быть. Леон чувствовал лишь усталость. И надежду на то, что Джек доведет дело до конца.        Из Испании он действительно вернулся героем. Джек дал ему контакт — «Если у тебя встанет на место чердак, агент Кеннеди, просто напиши: «Вариант 1». И живи спокойно». Леон выкинул маленький квадрат пластика в море, улетая на вертолете с Эшли.        — Ты знал, что я откажусь. Что я выберу другое, — не можешь назвать вещи своими именами, Леон? Джек смеется, кивает. Конечно, он знал. Он и так выторговал многое. Жизнь Эшли — «Я выполнил контракт и привез девку. Остальное — не мое дело. Забирай на сдачу, Кеннеди» — в ответ на его жалкое «пожалуйста, Джек». Жизнь Клэр и Шерри. И еще, тонким слоем, в глубине — еще кое-что. Он хотел освободить их от себя. Себя, узнавшего, что его высокие цели, его личная война — пустое. Цепочка совпадений и ошибок. Результат жестокой игры живого мертвеца.        Усталость. Это человек поможет. Сделает то, на что у самого Леона не хватало решимости. Ведь Краузер не знает короткого, уничтожающего слова «но», что мешало Леону поступить правильно самому. Оттягивал, не решался, он терпел и старался. Как смертельно больной, обреченный человек хочет умереть, но видит, что родные любят и заботятся о нем. И молчит, разлагаясь заживо и заражая окружающих своей болезнью. Эта болезнь разъедала его изнутри, отравляла их, но Леон не мог решиться. Джек вылечит его от усталости.        Он наконец подчиняет себе непослушное тело. Давит инстинкт, навыки, рефлексы. Он видит удар. Пропускает его. Но лезвие, что должно было рассечь его живот, пропороть печень, лишь надрезает футболку и кожу. О, майор Краузер до сих пор легенда. Леон на стажировке как-то слышал разговоры… Он убежал тогда к себе, укрылся с головой и грыз предплечье, чтобы не закричать. Тогда он еще мог чувствовать, так остро, невыносимо ярко, свою потерю. Тогда его мир тонул в горе, в одиноком, хорошо скрытом от всех страдании. Тогда, в свои самые темные дни и ночи, он не чувствовал изнуряющую усталость, что лишает его чувств. У него была цель в жизни. Это было давно.        Джек отступает на шаг. Вглядывается в лицо. И Леон ненавидит себя за то, что отмечает странное в блеске холодных глаз. Настороженность. Тревогу. Тревогу — за него. Он говорит себе, что это иллюзия. Думать иначе — невыносимо. — Ты устал, Леон? — мимоходом интересуется Джек. И вглядывается так цепко. Он был всего лишь игрушкой, развлечением, милым щенком. Все время, после того, как он узнал, он убеждал себя в этом. Эти глаза не обманут его снова. Миленький и хорошенький — и не более того. — Я в порядке, — Леон видит, что следующий удар — лишь проверка. И его тело не слушается вновь — он легко отбивает лезвие. И достает своим — широкая грудь разрезана наискось. Джек улыбается. — Неплохо. Но его взгляд так же насторожен и внимателен. — У меня были хорошие учителя. И один из них стоит перед тобой, Леон. То, чему научил его Джек Краузер тогда, — помогло ему выжить в Раккун-сити. И позже… Зачем? Когда он потерял Джека, он думал, что выжил неслучайно. Для того, чтобы стать оружием. Сейчас? Бессмысленно. Жизнь — ироничная сука. Он старался жить с Клэр и Шерри, отбросить ожившего мертвеца прочь, работать… Но он ждал этой встречи, раз за разом, в поле, ждал. И дождался.        Они вновь обмениваются ударами. Это снова похоже на танец. — Я удивлен, что ты смог залезть на женщину, Леон. Он уворачивается от молниеносного удара. И вновь видит в столбе света парящие нити своих волос. Он будто теряет себя, часть за частью, сейчас. Он ждет, когда Джек наконец заберет все. — Удивлен, что у тебя встал на женщину. После меня, — сейчас они стоят так близко. Руку протяни и коснешься… — Твой хер ничем не отличается от других, — бросает ему Леон. Быть может, так все закончится быстрее? — Я проверял, — он улыбается. Он знает, что сейчас его лицо — белое и гладкое, а взгляд — высокомерен и далек. То самое лицо — сучьей снежной королевы. Он достает Джека быстрым скользящим ударом, подозревает, что тот просто позволяет. — Мой типаж — большие мужчины. В армии таких много… Это работает. Почти. Он видит это — на секунду серые глаза темнеют. Белки красит в алое и черное, лицо, шея, руки — в ветвящихся темно-багровых линиях. Да, для Джека Краузера нет «но». Ему нужна была сила — и он воспользовался паразитом.        Леон ненавидит себя за то, что думает: Это — красиво. За то, что думает: Это — лестно. Он чувствует от него холодную злобу — оглушающей волной. Желание наказать — это так знакомо. Может быть, наконец…        Он ненавидит себя за то, что ошибается. Он получает быстрый удар под колено тяжелым ботинком. Сбивается с ноги, спотыкается — он более не сможет полноценно опереться на эту ногу. Это совсем не важно, абсолютно, если Джек закончит свою игру сейчас. Сделает то, что так жаждет Леон. Но нет — Леон получает оскорбительный, хлесткий удар в лицо. Он чувствует рукоять ножа виском. Горячие пальцы. Но не лезвие. Это своего рода… пощечина. Унижение. Как зарвавшемуся щенку.        — Ты такой жестокий, Леон. Твоя женщина будет страдать, — издевается Джек. Сейчас его голос полон притворного сочувствия. — Поплачет и забудет, — он ненавидит себя за то, что у него хорошая память. Это не неуважение к Клэр, нет. Это автоматом, как хорошая цитата, что сидит в голове и ждет своего часа. Просто он помнит каждое слово… Тогда он первый раз убил человека — сколько сейчас? Десятки, сотни? Он не ведет счет. — Найдет нового ебыря? — Джек коротко смеется. Продолжает цитату. И Леон ненавидит себя вновь и вновь, презирает — за то, что испытывает радость. Джек тоже помнит. Просто встреча старых друзей, бросающих друг другу шутки из прошлого.        Если Краузер хочет задеть его — мимо. Леон искренне хочет, чтобы Клэр была счастлива. Чтобы нашла человека без отравы в венах.        Он ненавидит себя за то, что чутко прислушивается к каждому слову. За то, что так жадно смотрит на каждое движение. Отмечает налитые силой рельефные мускулы. Предплечья — в знакомой сетке шрамов. Он помнит каждый — и отмечает новые. Он ненавидит себя за то, что помнит так ярко, что с ним делали эти руки. И то, что ему тогда было хорошо и легко.        Он пытается это исправить. Слить ненависть на него.        — Ты все знал тогда. И ничего не сказал. Ты… — впрочем, Леон повторяется. Он это уже говорил — в Испании.        — Допустим, я тебе сказал, Кеннеди. И? Что ты мог сделать? Твой шеф, мэр — коррумпированы. Ты написал бы письмо в Вашингтон? Твои писульки полетели бы в мусорное ведро у ног мелкого секретаря. Обратиться в прессу? — Джек коротко смеется, наблюдая, как его сгибает в сухом лающем кашле. Наверное, и плага смеялась над ним тогда. — Тебя объявили бы сумасшедшим. А потом убрали. Бедный мальчик. Залез в петлю от безысходности. — Неужели ты так наивен? До сих пор? Сейчас ты уже должен знать, как взрослые дяди делают дела, малыш. Конечно, он знает. Он сам не святой. Сплюнув черно-красное, пытался возразить тогда, но, как и сейчас, Джек оборвал его коротким: — Достаточно, Леон. И тогда, как и сейчас, он замолчал, так послушно и виновато.        Леон думает, что игра Краузера — затянулась. Чувствует, что время работает против него. Чертовы битые пиксели в голове в кои то веки исчезают. Его шаг становится легче. Рука — быстрее. Словно он оживает. Пробуждается от долгой летаргии. Ему кажется, что усталость — отступает… вновь сдается, бледнеет, а его кровь — избавляется от многолетнего яда. Причина? Этот человек напротив. Неужели Леон снова поддается ему? Ему становится страшно. Он решает ускорить события. Атакует в надежде спровоцировать. Нанести решающий удар. Краузер оскорбляет его довольной ухмылкой. Подбадривает. Оценивает каждое движение, как у породистой суки на выставке.        Он ошибается, и Джек оказывается за ним, перехватывает под грудь, приставляет лезвие к шее. Леон ненавидит себя за то, что вспоминает. За то, что его тело реагирует так — замирает, предвкушает, согревается. Сухие губы касаются уха, и волоски на шее встают дыбом — как раньше. — Прости меня, Леон… — это звучит отвратительно честно. Мир чернеет перед глазами. Еще немного — и его стошнит. Он ненавидит все сейчас. Выкручивается, отбрасывает тяжелую руку, избавляется от разлагающего душу тепла за спиной. — Не смей передо мной извиняться… не смей… — он задыхается. Что крадет кислород из его легких? Что заставляет дрожать его руки? Он вытирает испарину со лба. И видит довольную однобокую ухмылку. — Ты не изменился, мой мальчик. Это становится похоже на изнуряющую пытку. Если бы Леон был уверен, что в конце мученик умрет — он терпел бы. Но его сердце стонет от сомнения… Он вглядывается до рези в глазах в лицо напротив и сомневается…        Джек остужает его пыл, отталкивает. Подставляет плечи и бока под удар. Сдерживает, не отвечает. Играет, ждет, пока он выдохнется, устанет? Но он не чувствует усталость сейчас. Краузер пытает его ненужными словами. — Я не мог тебя забрать тогда, Леон. Пытался, — Леон хотел бы, как в детстве, сесть на корточки, заткнуть уши, опустить голову и повторять: нет-нет-нет, я не слышу тебя. Но он уже взрослый мальчик, верно? — Помнишь тот звонок? Твое правительство глушило связь, не Амбрелла. Не хотели панических звонков родным в другие города… Зачем он говорит это? — Ворошишь палкой старое дерьмо? — он хочет сказать это с насмешкой. Это снова — цитата, засевшая в голове, не более. Ненавистная хорошая память. Джек скалит зубы, одобрительно кивает. Хороший мальчик, умеешь запоминать и учиться. — Я пытался назвать точку эвакуации. Леон налетает на него с серией ударов. Он не хочет слушать. Краузер легко отбивает все. И продолжает вколачивать слова, один за другим, в его сознание. — «Леон. Подожди меня, Леон»… Подожди… Не «помоги», не «прощай», не… ебучее бессмысленное «прости». Подожди. Это важно, смехотворно важно сейчас. — Мне похуй, Джек, — еще немного, и он начнет кричать. Он видит в стальных глазах насмешку и раздражение. Джек всегда чувствовал его ложь. И он получает наказание — не успевает отскочить, и — теперь он двигается медленнее. Не может опираться и на вторую ногу. Джек откусывает его по кускам. И он видит в глазах напротив — голод. Как тогда.        Джек отбрасывает его как щенка. И он останавливается — продышаться, остудить боль в ноющих мышцах, совладать с трясущимися коленями, налитыми свинцовой тяжестью. Джек видит и пользуется моментом. — Кстати, я передумал насчет Вескера, — если бы его колени могли согнуться, сейчас — он бы точно не постеснялся. Упасть, зажать уши. Нет-нет-нет. Я не слушаю тебя. — Он приболел. Резкое обострение божественности. Как ты помнишь, я всегда был далек от религии. Да, Джек Краузер всегда был мастером острого слова. Леон ненавидит свои губы, дрогнувшие так знакомо — он хотел бы улыбнуться. Он наказывает себя — втыкает острие ножа в бедро. Он пришел сюда не за этим, нет. — Не скажу, что переживаю за человечество. Мне ничего не грозит, — серые глаза полыхают алым, да, Джек прекрасно владеет силой паразита. — Но есть сомнение, что божество сделает меня своим апостолом. Ему это неинтересно. Он заставляет себя игнорировать острый взгляд — и чертову тревогу в глазах. Призрак заботы.        Он собирается, атакует вновь — и вновь Джек издевается. Подставляет плечи, блокирует, не отвечает. — Это просто смешно, — цедит Леон сквозь зубы. Он видит, сквозь туман, что-то маленькое, стеклянное — такое хрупкое в большой ладони. Образец плаги. Тот, что Леон отдал на острове. Предал, выбрал личное — поставил под угрозу жизни тысяч ради двоих. Своих девчонок. Сложные решения, да. И эта ампула жалобно звенит, раздавленная армейским ботинком.        Леон говорит себе, что это — чушь. Джек лжет. Это не важно. Элемент игры. Он себе не верит, но битые пиксели в голове просыпаются. Шепчут — не отступай, Леон.        Он оскорбляет и унижает. Говорит то, о чем не мог и подумать в двадцать один год. Лжец, лицемер, чванливое дерьмо, предатель — он затыкается не потому, что видит каменное лицо и иронию в глаза. А потому, что понимает — эти упреки подразумевают больше. Что их отношения тогда — были очень важны для него. Неимоверно серьезны. А сейчас он звучит как обиженная школьница, которую кинул любовник, взрослый, состоявшийся мужчина, наивно боготворимый незрелым умишком.        Не останавливайся, Кеннеди, шепчет ему темнота. Ты же его знаешь. Этот характер. Ему на тебя насрать. Он развлекается. Играет. Но ты знаешь его слабое место. Спровоцируй его…        Леон вспоминает умные книжки. — Ты — ничто, — Джек внимательно слушает, даже кивает, — отрыжка детской психотравмы. — Красиво сказано, — вибрирует низкий голос в позвоночнике. Просто образ отца, помноженный на боль, одиночество, пустоту и… усталость… фантазия, гормоны и прочее дерьмо, да. Леон пытается убедить в этом и себя. Который год. — Как быстро растут дети, — философски отмечает Краузер. — Помню, ты боялся сказать лишнее слово. А теперь ребенок хамит, как взрослый. Леон шлет его на хуй. Продолжает. — Впрочем, ты нравишься мне и таким. Просто очаровательная стерва. Джек слушает до конца, пока Леон не выдыхается, не останавливается, вновь сбившись с шага, а нож в его руке дрожит.        Джек отвечает, что вышесказанное — правда. Смеется — отличный самоанализ, Кеннеди. Тебе пора самому написать «умную книжку». — И это не мешало мне ебать тебя, как должно. Наоборот, — Леон видит плотоядную ухмылку, — так вкуснее.        Битые пиксили вопят ему в голос как никогда четко и громко. Иди дальше, Леон. Хоть что-то ты можешь сделать правильно?        — Мало ли кто меня ебал, майор Краузер… — тянет он, с вызовом, с провокацией. Так, как умеет. Как сучья снежная королева унижает каждым словом. Он вновь почти добивается успеха. Джек бьет его поддых, он уворачивается, но получает добивающий в бок — он слышит, как хрустят его ребра. Он рад каждой трещине. Он думает, что сможет пробить этот ледяной панцирь и получить желаемое. Он кидает в расцветающие черными полосами застывшее лицо с алеющими силой плаги глазами. — Я красивый, сэр, — улыбается, сплевывает кровь. — Вам ли не знать, что происходит с такими, как я, в казарменных душевых. Он выхватывает ожог лезвием на животе, когда кидает, глядя в глаза: — Я был не против, сэр… И смеется. — У меня даже был еще один майор, — и тут колено, наконец, взрывается болью, он не справляется, хромает, падает, поднимает голову — он ждет хотя бы удар ботинком в лицо. Но получает лишь стыдный подзатыльник. Джек всегда чувствует его ложь. Знает, что десяток херов — лишь сказка, придуманная от отчаянья. Да и тот, седовласый человек, высокий, уверенный в себе, не получил и десятой части того, что хотел. Леон старался, но проиграл себе — лишь несколько раз, и никакого проникновения. И он стирал десны в кровь, когда чистил зубы после минета. Он едва дождался в первый раз, когда этот человек уйдет, чтобы проблеваться желчью в слив душа. А ответить возбуждением на настойчивые руки, что так старались, — спасибо богатому воображению, что может представить мертвеца — вместо живого. Суррогат. Тяжелая рука хватает волосы в горсть. Джек заглядывает в глаза и тихо спрашивает: — Тебе было так плохо, Леон? Леон ненавидит себя за очевидное: да. Плохо. Очень. Отбрасывает в сторону подозрение, что Джеку, возможно, тоже не спалось спокойно неделю-другую. Ведь когда домашний питомец погибает — редкое сердце остается равнодушным.        Битые пиксели горят огнем, темнота корчится и воет — ты бесполезен, Кеннеди. Ты не можешь даже сдохнуть, как планировал. Ты просто сломанная кукла, недостойная смерти. Ты снова ведешься на него… Ты позволяешь себе думать, что значил для него больше, чем элемент игры.        Он говорит себе, что Краузер — биологическое оружие. Он обязан его уничтожить или умереть. Он теряет себя, снова и снова пытаясь, бросаясь грудью на нож, но Джек не собирается помогать ему умереть. — Сделай то, что обещал… мразь… — его качает от усталости, простой, физической усталости. Он больше не может продолжать. Бесполезно.        Наверное, Джек сжалился над ним. Его пальцы трясутся, локоть дергает разрядом электричества, а Краузер возникает рядом, так близко, бьет его по кисти, и нож вылетает из рук. Бьет в грудь, в живот, в плечо. Он не сопротивляется, лишь его руки слабым рефлексом дергаются, как у марионетки с оборванными нитями. Он получает удар в голень, и наконец падает на колени. Джек исчезает — сейчас он за его спиной. Леон кашляет, хватает пересохшим ртом кислород, а здоровая рука ласково поддерживает его под живот, не давая согнуться и упереться лбом в землю. Он чувствует холодное лезвие у горла.        Его кожу вновь опаляет ожог, она расходится под неумолимым давлением, но Джек останавливает руку. Шепчет, касаясь губами потной шеи: — Ты не будешь сопротивляться, Леон? Нет, конечно, нет. Он чувствует тонкую струйку крови, противно стекающую по шее к ключице. Его тело расслаблено. Он понимает, что сейчас ему легко — наконец-то легко. Его спина, взмокшая от пота, согревается широкой грудью, а судорожно бьющее сердце успокаивается под тяжелой ладонью. Наконец-то — шепчет ему тьма тысячью голосов… — Я прошу тебя, Джек… не знаю, как… но… — в такие моменты люди несут пафосную хуйню, верно? он сбивается с мысли, запинается… — Если ты вдруг узнаешь…если Вескер или еще кто-то… решит отомстить… защити Клэр и Шерри… Просто предупреди. Делать ничего не нужно… Крис Редфилд, BSAA. Только ему… Джек молчит. Леон наслаждается прохладой металла у горла. Это приятно. — Ты так мне доверяешь? — да, алогично и нелепо, ведь Джек угрожал ему, шантажировал безопасностью его девчонок, но… Он верит? Он шепчет да, Джек, я доверяю тебе, — он просто чувствует. — Хорошо, — хриплый голос задумчив и почти нежен. Твердая скула прижимается к его затылку, как раньше, так знакомо… и широкая грудь делает глубокий вздох. — Ты устал, Леон, — теперь это не вопрос. Констатация факта.        Леон вдруг понимает, что Джек знает. Он не говорит о физической усталости сейчас. Он знает, что такое усталость. Та, что отравляет кровь и стирает чувства, медленно, неумолимо, глоток за глотком высасывает жизнь. Чувствует ли он сейчас, с плагой? Наверное, он знал эту усталость тогда… и отдыхал с ним, наивным смешным мальчишкой, который вприпрыжку бежал к его машине, бросался на шею с забавными неумелыми ласками и преданно заглядывал в глаза. Джек поймет его. Он может не стесняться и не скрывать. Он может не бороться с собой в страхе задеть близкого человека. Не нужно прятаться на чердаке или в саду, не нужно выдавливать из себя улыбку и лихорадочно искать ответ на вопрос: О чем задумался? С ним — это не нужно.        — Да, Джек… я устал… — его губы едва шевелятся, но Джек его, конечно, слышит.        Приятный холод лезвия исчезает в секунду. Эти жесткие губы ранят его в сто крат сильнее, чем острие ножа.        Джек прижимается жадным ртом к ране на шее — он всегда был голодным… Он не двигается, нет, не сопротивляется нисколько. Он еще слышит эхо тьмы, что нашептывает: Это просто жестокие игры, Леон. Ты же знаешь. Он развлекается. Как пресыщенный кровью и болью хищник дает жертве последний шанс, иллюзию. — Ты все еще миленький и хорошенький, Леон Кеннеди, — мягко говорит Джек. Тихо смеется, и Леон чувствует слабую улыбку на лице. Просто забавная шутка, оммаж, отсылка к их прошлому — к тем счастливым дням. Они молчат, минуту, другую, третью. Леон рад бы помолчать так еще немного, но решать вновь — не ему.        — Ты не изменился, Леон, — негромко говорит Джек. Обнимает крепче. Вымазанные его кровью губы касаются щеки. — Ты все такой же. Чистый.        Леон хочет крикнуть, что это — ложь. Он изменился за эти годы, он больше не тот глупый наивный мальчишка. Он выгорел. Он вымазан в грязи, в его венах отравленная кровь. Зола и пепел. Он просто болен.        — Ты не боишься смерти, Леон, — Джек размышляет вслух, — Я не был уверен. Сейчас я проверил — и вижу это четко. Более того — ты ищешь смерть. Это плохо, мой мальчик.        Леон испытывает детскую вину за «это плохо» Хочет стыдливо опустить глаза. Робко сказать, что он — старался, очень. Он всю жизнь старался — а в итоге получается дерьмо. Просто он бракованный с рождения. — Ты устал, Леон… — повторяет Джек, уже не для него, для себя. Дескать — и что мне с этим делать? Леон возмущен. Они же договорились? У него пересохло в горле, он откашлялся, с трудом разлепил сухие губы… Джек его опередил: — Ты хочешь отдохнуть, Леон? Вы удивительно догадливы, майор Краузер. — Да, Джек… И он снова ощущает жесткие губы на шее. Слабую боль — Джек задевает саднящие порезы, прикусывает воспаленную кожу. Это приятно, как и было всегда. — Тогда отдохни, Леон. Последнее, что чувствует Леон — разочарование.