Усталость

Как же тяжело… Он устал. Пытался проснуться раз, другой, но не мог открыть глаза, не говоря уже о движении рукой или ногой… Это сонный паралич?..        Джек был прав, когда запрещал переработки… наверное он уехал по делам, надолго, и разрешил, а Леон — переборщил, не смог отказать… а теперь Джек вернулся… Леон даже не может сказать «привет!», не говоря о том, подняться, чтобы разогреть ужин или завтрак… он потерялся в странном, тяжелом как свинец, сне… день или ночь?        Он снова чувствует горячую ладонь, скользнувшую под футболку, грубые пальцы, ощупывающие его ребра и живот. Это так приятно и спокойно… Жесткие требовательные губы. Ему стыдно за за, что он сам не может даже открыть рот. Джек помогает ему, нажимает коротким движением на челюсть… — Я соскучился, Леон… Он слышит хриплый голос далеким эхом и не может ответить на вопрос. Конечно, он тоже соскучился, очень, невыносимо — он не чувствовал большое сильное тело рядом так долго… Он может лишь всхлипнуть, но Джек его понимает, как и всегда. — Мой мальчик, — как давно он это не слышал… и не чувствовал шершавых ладоней, по-хозяйски гуляющих по телу. Джек проверяет его — прощупывает каждую косточку и мышцу… Иногда он чувствует боль, далекую и неважную. — Я знаю, ты скучал по мне тоже, — Леон благодарен за это знание и за широкие ладони на бедрах.        Он не понимал проблемы в отношениях, о которой читал в книгах… или видел в фильме… Когда один партнер хочет, а другой — отказывает, устал или не в настроении… Даже если нет сил ответить физически, можно просто расслабиться и позволить… Ведь это совсем не сложно, зато любимый человек доволен.        Любимый? Разве? Они хоть раз говорили друг другу?..        Джек не заставлял его, вымотанного после суток, творить подвиги в постели. Просто быстрый голодный секс. Радуйся доставленному твоим телом удовольствию… Джек давал свободу выбора… теплые пальцы, как сейчас, касались его губ — сюда? И он целовал грубую кожу… или пытался, как сейчас… Потом тяжелая рука на бедрах, ягодицах… — или сюда?.. Леон никогда не выбирал. Нет, пусть Джек решает, как считает нужным… Он просто рад, что дарит краткое наслаждение… Под грубостью и деспотизмом Джека скрыта забота и чуткость. Леон старается. Он не не противоречит. Не спорит. Не… Незачем говорить «нет» из-за усталости или глупого каприза. Иначе возможны происшествия…        Дней без происшествий — ноль…        Тревога тонкими щекотными щупальцами пробилась сквозь эту мистическую кататонию… Он виноват? Был недостаточно хорош или послушен? В сознании мелькали мутные картинки в грязно коричневых тонах… другая страна, Европа? И громоздкий замок, пугающий плесневелой роскошью золоченой истории древнего рода… наверное, они с Джеком были там в отпуске — как и было обещано… а Леон сделал… сделал… то, что не понравилось Джеку, потерялся, заблудился, был один, потом — милая девушка, отчего-то испуганная… Он должен был ее спасти. От чего? Ледяные серые глаза, резкий голос, военная форма… Джек недоволен им, за что? Почему хаки? Кровь и металл… Его неповоротливый спящий мозг цепляется за тревожную несостыковку. Он видит застывшими во времени слайдами — другие города. Видит бесконечную войну. Он покрыт красным и вязким, с ног до головы. Если он оглянется — увидит цепочку следов извилистой линией, за горизонт. Пески, асфальт или душные джунгли — не важно. Эти следы тоже — красные. Кровавый след тянется за ним.        Он один.        Он любит работать один. Иногда ему дают поддержку. Он вынужден выполнять приказ, но делает все, чтобы отстранить людей от риска. Настраивает против себя. Гарантирует, что справится один. И это работает. Он не выносит потери среди личного состава. Он не выносит сопутствующие потери среди гражданских. Он учит очередной параграф из инструкции. Допустимый процент потерь при использовании летального оружия составляет… процент… жизни людей — не процент… жизни — не процент…        Ты все такой же наивный мальчик?        Откуда это в его голове?.. Становится страшно, он слышит так далеко свое жалкое хныканье… Его шея влажная… от крови… кровь… кровь… Нет, это Джек и его успокаивающие поцелуи-укусы и настойчивое: — Ш-ш-ш-ш… Все хорошо, Леон. Спи…        Он пытается очнуться позже. Слышит стук — соседка? Зоркая дама в розовом? Ему становится холодно — Джек ушел. Сквозь океанскую толщу воды — знакомая хрипотца в голосе. Проснись, Леон. Соседка принесла им домашнюю выпечку? Славная, но настырная женщина. Жаль, что она исчезла… как и лейтенант Брана… а Роберт Кендо так и не зашел продлить лицензию на продажу оружия… а его дочь стала… стала… Они все исчезли в искаженной реальности.        И Джек ушел. Он больше не вернется. Никогда.        Он видит жуткие кадры… бездумные глаза, трупные пятна на живых людях… нет, они не живые, они — немертвые… наверное, это фильм, просто — страшное кино, которое они смотрели с Джеком… И его глаза превращаются из голубых в багровые, цвет свернувшейся крови… он смотрит на свои руки, сжимает кулаки — под его кожей вьются черные змеи. Яд бежит по венам, а в груди — давит, не дает вздохнуть липкое присутствие иного, чуждого создания… Он видит отца — ошалелой марионеткой. У него разбита голова и торчит белая кость из разодранного плеча. Он мертвый, он заражен… Биологическая опасность! Биологическая опасность! … но протягивает к нему дергающиеся руки, а Леон слышит кошмарное: — Мой сын. Иди ко мне. Он послушный мальчик. Он не может убежать. Он делает шаг и эти руки хватают его…        Он хочет закричать, но не может. Он слышит, издалека, стук своих зубов. Ему очень холодно. Его трясет. Но вновь — теплое тело рядом. Снова успокаивающее: — Ш-ш-ш. Это просто кошмар. Конечно. Просто страшная сказка.        Ему уютно и тепло. Джек укладывает его голову на грудь и гладит по голове, перебирает волос за волосом. Его пронизывает дрожь, но сейчас это — приятно, щекотно. Это его слабое место и Джек пользуется им… его телом…        Он использует тебя. Это просто игра.        Откуда берутся глупые мысли в его голове? Неужели он напился? Как тогда, на студенческой вечеринке. Его девушка угостила его таблеткой, которую не надо было мешать с алкоголем… Его женщина, Клэр… Клэр… и еще маленькая, хрупкая девчушка с аккуратными косичками. Клэр и его научила плести эти косы, они чередовались, день он, день — она, когда собирали дочь в школу… Дочь. Разве у него есть дочь? Он путается в фрагментах своей жизни в этом странном сне, но жесткие губы вновь на его шее… тревога исчезает, остаются лишь ощущения. Губы касаются уха, Джек шепчет тихо, и половины не разберешь. Не поймешь даже, о чем… он лишь различает знакомое и протяжное: — Миленький… хорошенький… Он улыбается в уютном облаке сна. Джек гладит его живот и бедра. Леон — лежит чертовым трупом, мягкой игрушкой, ленивым котом, которого чешут за ухом, оглаживают бока… ему просто хорошо. Пытается извиниться, сказать, что очень, очень устал, но усталость — не помеха. Если Джек хочет, он может взять его … но язык не слушается. Или убить… как обещал… Снова поцелуй. Джек прикусывает, оттягивает его губы, скользит языком в рот… Ему не о чем тревожится с ним. Алогичные картины смазываются в его мозгу белой метелью и исчезают… — Спи, мой мальчик… отдохни…        Джек всегда знал, что ему нужно — лучше, чем он сам.        Он просыпается много позже. По ощущениям, он потерял сутки из жизни… Сонно шепчет: — Джек… — он не чувствует широкую грудь спиной. Не понимает… А потом вспоминает.        Он резко подскочил, и каждый удар лихорадочно бьющегося сердца, давал ему утерянный фрагмент за фрагментом. Огляделся — маленькая пустая комната. Закрытая дверь. Он заперт? Он пытается сконцентрироваться и не может. Его голова пуста, а тело без костей, вялое и слабое. Что Джек вколол ему? Дерьмо. Его разрывает надвое. Эти годы он работал, напряженно и сосредоточенно, и сейчас его тело действует само — так, как его учили, так, как он привык. Он осматривает комнату — и не видит камер. Это не значит, что их нет. Надо действовать естественно — как действовал бы любой человек в его ситуации. Его ситуация… Он просто забавная игрушка в руках Джека Краузера. То, что он слышал во сне… И чувствовал…        Несущественно сейчас.        Он умывается в маленькой ванной комнате. Смотрит на себя зеркало — его отражение плывет перед глазами бледной изможденной карикатурой на самого себя. Он опустошен. Словно сорвался на пике высочайшего напряжения в свободное падение. И сейчас у него кружится голова, трясутся руки и подгибаются ноги, словно он забыл, как ходить… и думать… Пустота. Давно гниющий нарыв прорвало. Осталась лишь пустота. Он просидел долгие десять минут на кровати, на которой они спали вдвоем впервые за годы. Он запрещает себе думать о руках, ласкающих его тело и о своей реакции на их близость.        Близость. Не физическая. Просто близость. Такая, которую он не испытывал ни с кем другим.        Попытался подняться и едва не споткнулся. Запутался в длинных штанинах мягких спортивных брюк, что сползли с его бедер. Подтянул завязки на талии. Подвернул штанины. Подтянул ворот, спрятав оголившееся плечо с шрамом. Это вещи Джека.        Джек любит, когда ты носишь его вещи у них дома.        Он отгоняет неуместные воспоминания. Несущественно. Он знает, что сейчас — лжет себе.        Соберись. Выберись отсюда, — вновь его сознание поломало надвое. Агент Кеннеди должен был вырваться из тюрьмы. А Леон, просто Леон, спросил себя — куда? Он сжег все мосты, чтобы обломки его гниющей заживо души не отравили его близких. Ему некуда возвращаться. Ничего нет. Только он.        Пустота. Его рука машинально отодвинула ящик тумбы у кровати. Сидеть без движения и ждать было невыносимо. Пустоту хотелось заполнить хотя бы простыми действиями. Обоймы. Маленькая бутылочка оружейного масла. Здесь был пистолет. Джек, конечно, забрал его. На нижней полке — мелочь. Запас зубной пасты. Щетки. Пена для бритья. Леон залез поглубже. Презервативы. Смазка. Такая же, какой они пользовались, когда… Его пальцы дрогнули, и тюбик упал, закатившись под тумбу.        Он провел ладонью под тумбой, нащупал смазку и закинул в ящик. Заодно нащупал еще кое-что. Бумажный конверт. Помучился минуту и достал. Старый, пожелтевший конверт. Несвойственно Джеку — он всегда аккуратен. Каждая вещь на своем месте.        У Джека нет конвертов под тумбой, покрытых многомесячной пылью. Но — с отпечатком пальцев. Этот конверт нет-нет да и достанут из уютной темноты забвения.        У майора Краузера нет конвертов с старыми выцветшими фото. Улыбающиеся лица молодых людей в форме. Нет кратких надписей на обороте. Убит. Дата. Аккуратный почерк Джека с круглым «D» и острыми цифрами. Леон знает этот почерк досконально по запискам с указаниями на холодильнике в их доме. Леон видит общее фото — и Джек посередине. Его отряд. Его люди. Дата смерти — на всех одна.        У наемника Джека Краузера нет парочки фото наивного мальчика-игрушки. Взъерошенный, нахмуренный, с прикушенной нижней губой, в безразмерной футболке. Он крайне озабочен нарезкой овощей. Аккуратными ровными кубиками. Так, как нравится Джеку. Загорелый, с мокрыми волосами — мальчик-игрушка мечтательно смотрит на искристую воду реки. Он не замечал, что Джек тайком его фотографировал тогда. На обороте обоих фото — тот же почерк, но неровный, угловатый, с сильным нажимом. Будто человеку было тяжело держать ручку в руке. У мальчика-игрушки есть имя. «Леон». Есть дата смерти «30 сентября». И знак вопроса. Перечеркнутый резкой линией. И жирная точка, едва ли не насквозь бумаги. Леон был согласен с владельцем конверта. Этот забавный мальчик действительно умер. Они оба — умерли тогда.        На дне конверта, под резинкой, удостоверение личности мертвого мальчика. Права. Тот мальчик носил полицейский значок и редко брал гражданские документы. Я не мог тебя забрать тогда, Леон. Пытался Да, той ночью Джек забрал с собой документы своей игрушки заранее. Леон и так знал, что Джек — не лжет. Естественное желание — забрать с собой домашнего питомца. Он милый и безобидный. Встречает тебя в дверях, прыгает, купаясь в своем глупеньком счастье. Его хочется почесать за ухом, пощекотать живот. Несложно закинуть смешного зверька в переноску и увезти с собой. Он послушный. Он не кусается. А потом ты замотался в толкучке на вокзале, отошел покурить, поссать, зазевался — и твой поезд дал последний гудок. Ты запрыгнул на подножку последнего вагона, а твой питомец остался на перроне без хозяина. Дерьмо случается, как говорит Джек.        Леон не думает, что этот конверт имеет значение. Как и то, что помимо его документов Джек прихватил то, старое фото его родителей. Подумал, что для мальчика-игрушки это фото ценное, хоть он редко смотрел на него. Другой Леон воспользовался служебным положением и легко получил из базы другие фото. Магшот совсем юного отца из полиции. Мелкое хулиганство недавнего подростка и дерзкая улыбка. Портрет матери. Королева красоты на конкурсе в университете с льдистым блеском хрустальных глаз. Другой Леон не знал, зачем он это сделал — и отправил полученные фото в корзину.        «Леон. Три года». На этом фото тоже — мертвые люди. Отец и мать по возрасту — как он сейчас. Леон не думает, что расплывшиеся в тумане лица важны для него. Он просто стирает слезу, упавшую на старую бумагу. Он не «распускает сопли», нет, просто рефлекторная реакция, не более. Возможно, Джек не зря забрал это фото…        Леон не понимает Клэр, с облегчением закончившую очередной разговор с матерью. — Я их очень люблю, — улыбается, — и они удачно живут далеко от нас. Мама разговаривает, будто мне шесть лет. Редкие совместные ужины с родителями Клэр и Криса давались ему нелегко. Отец вроде бы принял его, узнав, что «руки вроде из нужного места растут». Хорошая зарплата и загадочная работа. Наверняка, Леон — патриот своей страны. Отличный вариант для дочки. Но он слышал тихий тревожный шепот уединившихся женщин: «Клэр, он тебя не обижает? С такой работой люди часто…» И возмущенное отрицание Клэр с резкими «Мама! Как ты можешь!» Клэр не рассказывала ему о этих тихих разговорах, нет. Но как-то с грустью отметила «Они стареют…» Ему это тоже не понять. Его родители останутся молодыми навечно.        Он не считает важным, что сейчас в нем проснулось известное лишь в теории желание. Приехать к постаревшим родителям, где тебя ждут с навязчивой заботой, любимым с детства блюдом, о котором ты забыл, но обязательно съешь кусочек — чтобы не расстраивать. А потом забудешь все обиды, что родители — старые и не понимают, уткнешься лбом в материнское плечо и получишь встревоженный вопрос. Не сдержишься и тихо скажешь — мама, мне плохо. А потом проклянешь себя за то, что растревожил, отшутишься, наврешь… Попросишь совета у отца, позже — откинешь как глупый… Но тебе станет легче.        Он убирает конверт обратно, в укромное тайное место. Его глаза вновь сухие, лишь пальцы дрожат — обыденно привычно. Который год подряд. У него крепкая рука. Он отличный стрелок, а с ножом управляется лишь немного хуже самого Джека Краузера. А когда его ладони пусты и не сеют смерть — тогда приходит эта извечная постыдная дрожь.        Когда ты не можешь жить и умереть, тебе ничего не остается, как просто подняться и подойти к двери. Она не заперта, и он чувствует в пустом сознании слабое удивление. Почему?..        Декорации меняются и он, растерянным гостем на подгибающихся ногах, оказывается в коротком коридорчике. Он чувствует запах еды — и понимает, что его тело хочет есть. Он слышит голоса. Слышит смех и шутливую ругань. Мужчины, несколько. Возможно, четверо, — это просто автоматическая реакция профессионала, въевшаяся ему под кожу. Как и быстрая проверка своего физического состояния. Вряд ли он сможет сейчас убрать четверых… А его пустая часть сознания, терзаемая болезненным любопытством, делает шаг вперед. Тот мальчик мечтал стать достойным доверия — и увидеть загадочный мир своего любовника. Мечты сбываются. Голоса все ближе: Я готовил, ты моешь посуду. Для кого шеф составил график? Снова смех. Обсуждения, кто ебется в глаза. Кто перепутал день недели… Маленькая столовая и кухня за барной стойкой. Четверо. Высокие, здоровые, спортивные. Хаки, вечный хаки на вечной войне. Не такие, как Джек, конечно, но Леон, в домашних, висящих на нем, безразмерных тряпках, чувствует себя слабым и маленьким. У него пересохло во рту, гудит пустотой голова и все также подгибаются коленки. — О, привет! — весело приветствуют его. — Как спалось? — ему предлагают стул. — Мы тут на цыпочках ходили, — ему улыбаются. — Есть хочешь? У нас сегодня праздничный ужин по распоряжению старшего… Леон чувствует себя довольно глупо, окруженный чужими людьми, что говорят с ним так просто. Он отвык. Он растерян. Он застывает у стола, не замечая предложенного стула, хотя очень, очень хочет сесть. Он думает о причине праздника. Видит быстрые взгляды. И понимает, что причина — он сам. Догадывается, как выглядит в вещах «старшего». Тонкий намек, да? Как ошейник на собаке — это не бродячая псина, у нее есть хозяин. Как записка, приколотая к куртке — «Если вы нашли этого мальчика — позвоните по телефону ***. Майор Джек Краузер». И ему не кажется, нет, когда люди легко меняют положение. Один невзначай становится у двери и опирается плечом о косяк. Второй — перекрывает выход в кухню — наверняка, там тоже есть дверь. Третий — опирается спиной о столешницу, загораживая собой стойку с кухонными приборами. Леон успевает увидеть причину — торчащие ручки ножей. Четвертый в два длинных шага оказывается у него за спиной. Он окружен улыбающимися врагами с пристальными оценивающими взглядами. Эти люди всегда настороже. У них есть инструкции. Четкий приказ. Леон знает эти взгляды. У него самого — такой же. Клэр как-то говорила ему — Леон, расслабься, боже, мы просто гуляем…        Он пытается сглотнуть, но не может. Он начинает задыхаться. Неужели? Ведь он переборол это годы назад. Осталось лишь воспоминание о том страхе. Теперь он просто не любит. Он не любит быть окруженным. Не любит, когда незнакомец стоит у него за спиной. Он не сядет спиной к двери и не любит перекрытых выходов. Он просто так поставил в доме особо прочные стекла, что нельзя разбить. Это просто эхо, воспоминание о той ночи. Он справился. Но сейчас, в пустоте сознания, когда не осталось ничего, даже шепота битых пикселей, его ладони становятся влажными, а лоб блестит испариной. Его взгляд мечется между улыбающимися лицами с настороженными глазами. Он в ловушке. Он окружен. Еще немного и он услышит неумолимый топот монстра с серым подобием человеческого лица. Он должен уйти, должен… сделать хоть что-то. Он поводит плечами, расслабляет мышцы. Он переступает с ноги на ногу и с мутным восхищением думает, что Джек Краузер не просто так нанес те два, точно выверенных удара под оба колена. Он не сможет бегать сейчас. И знаменитый удар с разворота, которым так восхищался Крис и его наставники в армии — ему сейчас недоступен. Он видит, как чужие люди с открытыми улыбками отмечают каждое его движение и готовятся. Они — профи, других в команде Джека быть не может. Ему все равно. Он знает, что проиграет, но должен сделать хоть что-то… пока не услышит этот тяжелый шаг… Он собирается, выбирает целью человека у двери и… Слышит знакомый голос. Джек.        Его накрывает волной, нет, он тонет в облегчении. Ему снова, абсурдно и нелогично, совсем не страшно. Паническая дрожь исчезает без следа, остается лишь в кончиках пальцев. — Мадам. Может, тебе хоть раз в жизни потрахаться? Добрее будешь, а? — вибрирует знакомым рычанием низкий голос. — Сэр, давайте вернемся к списку медикаментов… Люди вокруг него тоже расслабляются. — Шеф сегодня в отличном настроении, — комментирует один. И Леон чувствует на себе взгляды. Он — причина отличного настроения. Майор привел забавную зверюшку. Она пока растеряна, бродит бледной тенью, может наделать глупости, но эти люди уверены в своем командире. За закрытыми дверями он воспитает найденыша. Научит не драть обои, не гадить по углам, а на прогулке — далеко не убегать. — И все-таки, — голос Джека становится ближе. — Мои парни готовы выполнить долг. Они доступны. Кроме одного. Взгляды. Те же взгляды. И улыбки.        Джек появляется внезапно, огромной широкоплечей тенью, и в столовой становится совсем мало места. Логично получить спокойное: — Сядь, Леон. Непослушное тело не подчиняется ему, но покорно этому голосу. Леон садится на предложенный ранее стул, это естественно — он всегда так реагировал на слова Джека. Его сознание устало от пустоты и ищет модель поведения, комфортную его измотанной душе. И находит там, в воспоминаниях пятилетней давности. К тому же он видит в прищуренных глазах предупреждение: Не вздумай выебываться перед моими людьми. Даже в мелочах. Я — командир. Мое слово — закон. Для всех.        Иначе — будет происшествие        Леон все понимает. Он умный мальчик, и получает поощрение в виде знакомой однобокой улыбки. Молодец. Его люди выпрямляются — это привычка, рефлекс. Они тоже дрессированные, как и он. Армия, работа с майором Краузером. Не первый год. — Не накормили? — Джек окидывает быстрым взглядом пустой стол. В ответ: нет, шеф, он только пришел, шеф, мы предложили, шеф… Леон не считывает подобострастия в голосах. Понимает, что эти люди искренне преданы майору Краузеру. — Сами пожрали? — да, сэр, конечно, сэр… — Все свободны до следующего утра, — теперь Джек смотрит на него и только на него. Наверное, его люди в иной день не осмелились бы задать вопрос, задержаться, но сегодня — сегодня праздник, верно? И командир в хорошем настроении. — Мы еще не познакомились, сэр… — теперь на него смотрят все. Джек хмурит брови, но злится не всерьез. У него действительно — отличное настроение. Они смотрят друг другу в глаза… — Леон, знакомься. Это — долбоебы. Долбоебы — это Леон. Напряжение, накрывшее помещение невидимой сетью, исчезает. Джек всегда умел… — Здравствуйте, — говорит вежливый мальчик Леон. Люди смеются, обещают конкретику по каждому долбоебу — позже, и исчезают под резкое: свободны. Они — свободны. Леон — нет. Никогда.        Джек деловито гремит посудой. Заглядывает в кастрюльки — пробует одно, второе блюдо. Выбирает, что будет лучше для Леона. Эта картина ужасает его — тем, что это привычно и комфортно. Тем, как быстро стираются годы жизни без Джека. Тем, что те месяцы — полгода всего лишь? — жизни в Раккун-сити перевешивают годы сожительства с Клэр и Шерри.        На столе появляется тарелка, а Джек подтаскивает стул — побольше да покрепче, усаживается рядом и щелкает пальцами: — Иди ко мне, — улыбается половиной рта. Леон думает, что Джек — не изменился, нет, ни капли. Для него все так просто. Он может сделать больно, наказать, а через полчаса — «Полотенце, Леон». Или захотеть поиграть в ту, старую, забавную для двух взрослых людей, игру. Никаких «но». Он не успевает додумать мысль — ведь Джек не любит ждать. Это тоже не изменилось. Его запястье сжимает тисками. Рывок — и он на коленях, прижат здоровой рукой за шею. Перед носом — мускулистое широкое в кости предплечье, усеянное шрамами — и едва заметная черная сетка вен, проступающая и исчезающая редким пульсом. Джек трется щекой о затылок, шумно вздыхает, как огромный лобастый зверь тычется мордой в шею. Он доволен. — Ротик, — его тело вновь послушно этому голосу. А еще Леон голоден. А еще — он не хочет происшествий. Как всегда, ведь он видит предупреждающий огонек в серых глазах. Теперь в этих глазах мелькают багровые точки. — Где я? — на самом деле ему неинтересно. Просто надо заполнить пустоту в голове. Джек хмурится — прожуй сначала. — Я тебя убил и ты в раю, Кеннеди. Его тело полностью согласно. Джек, как и раньше, большой, теплый и уютный. Сейчас — обжигающе горячий. На нем все также хочется растечься лениво и бездумно, получить поощрение, щекотку за ухом… доставить удовольствие телом… Отдыхать. Его упрямое сознание — спорит. Интересно, если он попросит — пожалуйста, Джек… Майор Краузер воспользуется своими связями? Лоботомия, электрический шок? Что угодно. Перепаять контакты, почистить схемы… Чтобы забыть. Чтобы не жить таким.        Леон некстати вспоминает… Да, у него нет пыльного конверта под тумбой, куда можно спрятать ненужное и отвлекающее, достать по желанию. Он не такой, как Джек. Вспоминает и проклинает обостренное чутье сироты, что ловит каждый взгляд и подсказывает, когда нужно навострить уши. — Ты хорошо подумал, дорогой? Все-таки дурная наследственность, — эта добрая круглолицая женщина, жена опекуна. Она пришла к нему в центр с мужем — знакомиться. Удостовериться, достаточно ли удобную в быту зверюшку ее муж хочет взять в их уютный дом. — Он, конечно, милый воспитанный мальчик, — да, Леон был очень милым. Робко взял минуты назад протянутую ему коробочку сладостей, сказал «спасибо, мэм!» — все, как учила мама. — Но… Но. Он криво улыбается своим мыслям. Думает, что когда его извлекли из чрева матери — а она настояла на кесаревом сечении с аккуратным шрамом, что потом можно свести на нет… Не хотела мучится родами, портить себя… Подвыпивший отец как-то рассказал ему — снова думал, что Леон спит и не запомнит, да. Врач передает в руки медсестре страшненький живой комок мяса и говорит: — Этот вырастет милым мальчиком, — а потом вглядывается, считывает призрак будущих дефектов, и добавляет: — Но… Но женщина спит и не слышит. Врач пожимает плечами и мальчик с «но» остается жить. Жить с хроническим диагнозом — «у вас усталость, сэр. Врожденная. И это не лечится». Эта картинка видится Леону очень забавной. Он едва сдерживает смех.        Джек очень чуткий. Отвлекает его очередной ложкой. — А-а-м, — Леон жует ароматное мясо и думает, что своих людей Джек тоже научил — готовить так, как нравится ему. И Леону нравится тоже. Им всем — нравится. Чудная прекрасная жизнь. Леон накормлен. Послушно выпил полстакана освежающего сока. Его тело полностью довольно и тихо радуется в блаженной истоме. — Наигрался? — спрашивает он, глядя в льдистые глаза в сетке ранних морщинок. Джек не изменился — этих родных гусиных лапок по внешнему краю глаз не стало больше или меньше. Морщинки становятся резче — Джек прищурился. Ему нравится резковатый тон агента Кеннеди. Леон предпочитает не думать, что он слышал в том тяжелом сне. Между «миленьким» и «хорошеньким». Короткая фраза из трех слов. Это какое-то чертово проклятье с детства — видеть, слышать, чувствовать. Понимать. Например, что майор Круизер вряд ли говорил эту фразу кому-либо еще в своей жизни. И уж точно не скажет ему это в лицо. И сам Леон тоже — не скажет никогда — ибо он болен. Он отравит и превратит в прах эту важную фразу и все, что скрыто за ней. Потому, что он недостоин таких слов. Потому, что к этим трем словам обязательно прибавится «но». Он задумывается на мгновение — как, живя с Клэр и Шерри, он умудрялся не произносить вслух эту обязательную фразу? Чудеса изворотливости, Леон. — Конечно, нет, — легко говорит Джек. — У меня впереди еще много игр с тобой. Не пытается рассказать вновь, что все это — не игра. Он сказал один раз, этого достаточно.        Он погружен в себя и не замечает, как Джек спускает его с колен на пол, обнимает за плечи и ведет в комнату. Просто он оказывается на матрасе, спиной к стене, глаза в глаза. — Ты считаешь себя моей игрушкой, Леон? — все тот же легкий тон. Даже вкрадчивый. Джек копирует его позу. Они сидят напротив друг друга. Только Джек расслаблен, благодушен, вальяжен, а Леон с трудом, с помощью рук заставляет согнуться колени, опускает плечи, упирается подбородком — будто хочет быть незаметнее. Леон вновь проявляет чудеса ловкости. Забывает подслушанные три слова, тон и взгляд. — Да, — они оба знают, что это — ложь. Джек не настаивает. Зачем? Они оба знают… Но не все могут сказать вслух. Более того, Джек, несмотря на властность и деспотию — удивительно демократичен. Ты можешь считать себя кем угодно, малыш. Игрушкой, котенком, щенком. Меня ты тоже можешь считать кем угодно — предателем, убийцей, чудовищем. Ты знаешь, что от этого изменится? Правильный ответ: ни-ху-я. Молодец.        Джек умен и рационален. Он знает, когда ослабить поводок. И возможно, у него в детстве был щенок, уличный, пугливый и недоверчивый. Он сменил пару хозяев — и везде оказался неугоден, несмотря на мягкий нрав и очаровательные глазки. Джек забрал его себе, приручил так, как умеет. Теперь щенок счастлив сидеть на руках в красивом ошейнике. Ведь он теперь — не бесхозный дефектный зверек. Он — чей-то. И даже если спустить зверька с поводка — он все равно будет бежать рядом.        — Что плохого? — задает Джек простой вопрос. Леон молчит, теряясь в мыслях, а Джек терпеливо дополняет. Для глупых растерянных мальчиков. — Что плохого — быть моей игрушкой? Действительно, что? Ему было хорошо с Джеком тогда. Можно приврать себе, сказать, что это — прошлое, что он — уже не наивный мальчишка… Это оказалось неважным. Ему сегодняшнему — тоже хорошо. Можно сопротивляться этому знанию. Но его тело — честнее разума. Происшествия? Да, будут, не раз и не два, и не три. Это не страшно. Теперь Леон понял. Не нужно бояться и подстраиваться. Не нужно сгибаться под гнетом заросших паутиной детских травм.        Джека вполне устроит и «очаровательная стерва». Он бросит ему окончательное «Достаточно, Леон!», когда захочет иного. А если Леон не услышит его… …Дней без происшествий — ноль. Это деструктивно. С этим работают тысячи психоаналитиков. Это спасает от отвратительного «но».        Джек по-прежнему чуткий и заботливый. Замечает, что Леона морозит. Что он обхватывает себя руками, а пальцы на ногах поджимаются в бессильной попытке удержать тепло. Одно движение — и его холодные ступни прижаты чужими, горячими, в той же пульсирующей черной сетке венок. Леон думает, что эта чернота на нем самом выглядела отвратительно и чуждо. А у Джека — органично и естественно, будто он родился таким. Ему становится теплее от чужого жаркого тела. Но не до конца. Джек поджимает пальцы. Немного щекотно. Его кожа очень чувствительна сейчас. — У тебя были в детстве домашние животные, Джек? — это звучит невпопад, нелепо и внезапно, но Джек не удивляется. Отвечает спокойно. — Я родился в глухомани. Жил на ферме в Алабаме, — у агента Кеннеди были возможности запросить полную информацию на майора Джека Краузера. Конечно, он не сделал этого. Не хотел «ковырять палкой старое дерьмо»? Или не хотел привлекать внимание к Джеку. Ведь каждый его запрос отслеживался кураторами… — У нас было много животных, — Джек расслабленно трется спиной о стену. Вновь сгибает пальцы ног, ласкает кожу ступни. Приятно. — В детстве я любил поросенка. Леон фыркает. Неожиданно. — Да, малыш. По-ро-сен-ка. Глупого. Помню, пятак у него был розовый, в пятнышку. И от него воняло… — Джек усмехается, дескать истинной любви — вонища дерьмом не помеха. Леон согласен. И в прямом, и в переносном смысле. Думает, что ступня Джека приятно прошлась по голени, от щиколотки вверх — и обратно. — А потом отец решил, что меня пора приучать к честному труду. И сказал мне забить поросенка. К моему же дню рождения. На праздничный стол. Леон не спрашивает, подчинился ли Джек сразу, или покапризничал… Не спрашивает, что он чувствовал. К чему лишние слова между ними? — Было вкусно? — дергается, ведь Джек протянул ногу и уперся ему ступней в бедро. Легко толкнул, услышав дерзкий вопрос с горькой иронией. — Вкусно. Правда, я все выблевал за свинарником через полчаса.        Они молчат минуту. Джек едва заметно улыбается, дескать — мне досконально ясен ход твоей мысли про домашнее животное. Я не буду с тобой спорить. — Лучший способ забыть старую рану — получить новую, Леон… — в низком голосе появляются знакомые вибрирующие рычанием ноты. Да, верно.        Он смотрит на грубое лицо напротив и видит, как черные линии змеятся по шее, по лицу. Это красиво. А еще ему все еще холодно. — Не думай. Делай, — его поощряют, подталкивают. Ведь он, в глубине души — все тот же робкий мальчик. На нем хорошо работают простые команды.        Леон перестает думать и делает. Пересаживается ближе, между раздвинутых бедер, чуть морщится от боли — сгибать ноги в коленях также больно. Очерчивает извилистый шрам — лоб, бровь, щека, губы, подбородок… Ему интересно, изменилась ли на ощупь кожа под воздействием плаги? Нет, теплая, даже мягкая, контрастом к чеканным резким чертам. Джек не красавец и миленьким его не назовешь. Но он истинно мужественный — проецирует во вне свою силу тяжелой, убаюкивающей волной. Он касается коротких на висках светлых волос с проседью, спускается ниже — а за ухом кожа удивительно нежная. Вслед за его пальцами бегут, догоняют черные змеи сосудов и вен. Он кладет ладонь на мощную шею и она расцветает причудливым узором. Он чувствует кончиками пальцев странный для человека пульс — слишком быстрый, слишком четкий… Джек не отводит от него взгляда — и его глаза из серых становятся черными с багровым. Красиво… — Я видел тебя тогда… — шепчет он, рассматривая изогнутые довольной усмешкой губы… — с помощью плаги… Эшли — нет, а тебя — да… Губы беззвучно проговаривают: ко-неч-но, ма-лыш…        Он пытается сжать пальцы на напрягшейся шее — обхвата его ладони смехотворно не хватает, но он старается. Он никогда не играл в жестокие игры в постели с Клэр, был груб лишь в первый раз… ей не нравилось… Джек словно чувствует лишнее в его мыслях. Дает поиграть лишь секунды. Леон не успевает вздохнуть, когда оказывается на спине, придавленный тяжелым телом. Широкая ладонь ложится на его горло. Он не знает, как сейчас выглядит — как сучья снежная королева или перепуганный мальчишка, но упрямится, сжимает губы — провоцирует — но сдается, он всего лишь человек. Ему нужен кислород, чтобы дышать. И в открывшийся для вздоха рот впиваются жадные губы. Он всхлипывает, задыхаясь, но не пытается оттолкнуть непосильно тяжелое тело. И получает награду — жесткий ошейник из цепких пальцев исчезает с его горла, он может дышать, и отвечать настырному языку в глубине своего рта. Джек был груб и голоден. От его одежды остались жалкие клочья, ненужным хламом упавшие на пол. — Я хотел тебя трахнуть, сонного, Кеннеди, — Джек потянулся к ящику тумбы. — Но понял, что некрофилия — не мое. Смазывает пальцы, быстро и тщательно, деловито… — Жаль, в Испании не было времени. Выебать бы тебя у Салазара в парадном зале, — рывком раскидывает его бедра шире. И застывает, смотрит, гладит от бедра до колена, пачкает липкими пятнами… — Твоя кожа была бы красива в пламени свечей, Леон, — эти мечтательные ноты странно слышать именно от Джека… Но романтика — не свойственна Джеку, нет. Леон комкает простыню, кусает губы, пытается инстинктивно закрыться, сдвинуть колени — он отвык, его тело протестует против грубости. Вновь — это непослушное тело. Джек недоволен, хватает за горло, с намеком сжимает, а вторая рука с раздражением бьет его по чувствительной внутренней стороне бедра. Склоняется ближе, так привычно закрывает здоровыми плечами потолок, и Леон видит лишь багровые с черным радужки, с серыми отблесками, изукрашенное кружевом плаги лицо. Пальцы вновь пытаются вторгнуться в его тело. Леон понимает, что Джек — злится и доволен одновременно. Получает поцелуй-укус в губы. И еще. — Ты слишком зажат, Леон… — еще поцелуй, — для мужчины, пропустившего через себя десятки хуев… Конечно, Джек знает, что это — ложь, от отчаянья, от безысходности. Смешная наивная ложь… — Так сколько? — Леон не может сдержать хриплый стон. Его возбуждает, вновь, — Джек ревнует его, к прошлому, к глупой фантазии… — Насчет еще одного майора, — он наконец впускает в себя один палец, — чем ты занимался с ним, а? Липкие пальцы обводят его губы… — Сюда? — он кивает, он честен, хотя знает, что позже Джек вернется к этому вопросу. Он ревнует его к мужчинам больше, чем к женщинам… Лицо чернеет, Джек улыбается многообещающей коварной улыбкой, как на том фото — в телефоне Криса… — Сюда? — Джек моментально находит нужную точку внутри него, нажимает — и одного движения хватает, чтобы его бедра затряслись, а член затвердел. — Сюда? — Джек настойчив, как и его пальцы, его тело привыкает, получив четкое напоминание, впускает легче… Он мотает головой в отрицании, Джек снова нажимает, потирает это место — он тихо стонет, вспоминая, как хорошо ему было тогда… — Значит, не успел добраться до моей собственности, — усмехается Джек, целует его в уголок рта, работает пальцами, — как, говоришь, его звали?.. Смешная детская уловка, но Леон расслаблен, тонет в наслаждении и успевает остановить себя в последний момент, когда его губы уже шевельнулись назвать имя… — Не помню… — Джек кусает его в шею. Знает, что Леон врет, а он и не надеялся обмануть… вновь многообещающая улыбка — мы вернемся к этому позже, да. А пока он горит, слепо шарит по широким плечам, выдыхает, подчиняет свое нервно сжимающееся тело — и наконец чувствует в себе Джека. Чувствует. Приятную тянущую боль. Джек обжигает его внутри и снаружи, трахает резко, глубоко, вновь — не дает привыкнуть, не слышит жалкие всхлипы, лишь сдавливает шею, шепчет в губы: — Мой мальчик… Его постыдно быстро начинает трясти в предоргазменной лихорадке, он впивается в плечо, сжимает талию ногами, забыв про стреляющие болью отбитые колени… глубже, глубже… просит или думает, что просит… Кульминация накрыла его почти невыносимым штормом. В его глазах потемнело, а в голове воцарилась пустота, сейчас — приятная, блаженная. Он сделал больно — разодрал широкую спину, впился зубами в жилистую шею, почувствовал на губах кровь, видел сквозь черные пятна — обычную, человеческую кровь и израненную кожу в извилистых линиях… твою мать, это… — Очаровательная стерва, — хрипло шепчет Джек, — теперь я. И его разморенное слабое тело послушно двигается в такт размеренным глубоким толчкам. Он бы бился затылком о спинку кровати, но широкая ладонь легла на волосы, прикрыла, защитила… Джек всегда был заботлив… Джек наслаждался его телом долго, не меняя позы: — На живот — в следующий раз, — поцелуй в ноющее, отбитое колено. Леон едва слышит довольный голос, неспособный собрать себя воедино, распластанный под тяжелым телом, бессильный, так, что не может даже сжать раздвинутые ноги, когда глубоко в его разгоряченном теле разлилось горячим, смешалось со смазкой, потом — потекло по бедрам…        В цепком кольце рук ему уютно и спокойно. Он устал, очень устал, но эта — другая усталость. Мягкая, спокойная, позволяющая лежать безвольной куклой, получать простую ласку. Джек гладит его по голове, играет с влажными прядями. Они оба сейчас липкие, потные, сплелись телами так крепко… Он засыпает с этой лаской…        А потом просыпается. Пытается встать. Но не может — куда ему до силы вновь изукрашенных черным рук. — Я хочу пить, Джек, — шепчет он срывающимся голосом. Едва слышит ответ сквозь лихорадочный стук сердца в ушах. Видит плывущим пятнами зрением бутылку воды, вынужден пить, хотя не хочет. На самом деле, нет. Он просто… просто… — Джек. Отпусти… — он знает, что не обманет, плетет чушь про принятие душа, про туалет… Джек легко удерживает его извивающееся тело. — Так хочешь ссать, что проснулся с криком, мокрый как мышь? Я слышу, как колотится твое сердце, — Джек прихватывает его за шею, — слышу, как кровь бежит в твоих венах… это громко, Леон… Плага, конечно, плага… Он сдается.        Он проснулся в кошмаре. Нет, это не кошмар. Это вновь тот же шепот. Темнота проснулась в нем. Битые пиксели в голове шепчут, потом — кричат… Он не знает, что делать. Что будет дальше? Как? Он не сможет быть с Джеком, не сможет заниматься тем же, что и он… он агент… мертвый для всех, но агент… Ты трахаешься с биооружием, Кеннеди. Ты не в себе. Ты предал дело всей жизни. Ты поддался слабости. Ты бросил Клэр и Шерри… ты-ты-ты… Едкие слова мечутся, впиваются в мозг: Ты болен. Ты заразишь и его своим ядом… он поймет то, что не понял тогда… вышвырнет тебя, разбитого и измученного болезнью… он не найдет в тебе наивность и абсолютное доверие, как тогда, ты изменился… Не с тобой, Кеннеди, нет-нет, только не с тобой люди могут быть счастливы. Вспомни свою жизнь — ты старался? Итог? О, эти голоса помнят все, каждую мелочь, лица, глаза… с самого детства… Ты испорчен. Испорчен. Испорчен. Испорчен.        Он бормотал сбивчиво, запинаясь, шептал в теплую ямку ключицы, боялся поднять лицо — ведь он слаб сейчас. Распустил сопли, да? Отвратительно слабый, растерянный, не умеющий жить… Джек слушает его, не перебивает, вновь ласкает растрепанные волосы… — Мне нечего тебе дать, Джек… у меня ничего нет… мне нечего тебе дать… Он задыхается… — Достаточно, Леон. Он замолкает. Переводит дух. — Отпусти меня, Джек. Джек целует его в макушку. — Я давно не держу тебя, Леон. Правда. Джек отпустил его. Это он, он сам вцепился в плечи, в шею, обвил ногами бедро. Он сам… — Мне нечего дать тебе, Джек… — его закоротило на этой фразе. Извечный страх… Джек молчит невыносимо долго. Откидывает волосы с лба. Заставляет поднять лицо. Его глаза — льдистые, серые, сумрачные глаза цвета осеннего неба. — Ты можешь дать мне себя, Леон. Меня это устраивает. Тебя? Он не может и не хочет лгать. Против воли вырывается извечное, жалкое «но», а Джек сжимает его крепче, до боли, до хрипа: — Тебя это устраивает? Да. Он заснул, впиваясь ногтями в горячее тело. Под удивительно нежное, протяжное: — Миленький и хорошенький. Мой мальчик.        Дней без происшествий: один.