Усталость

Нельзя сказать, что Раккун-сити изменил мир. Были — последствия, скрытые от глаз обывателя. Последствия отрыгнули пару сочных кусков. BSAA — ошметки STARS и примкнувшие к ним спецы. DSO — малочисленные полевые агенты-одиночки без имен.        С BSAA Джек пересекался пару раз по делам Вескера. Их капитан, Редфилд, явно его узнал. Джек улыбался, глядя в горящее жаждой мести лицо.        После той случайной стычки с Редфилдом, Джек пил любимый виски в снятом на сутки номере мотеля. И вспоминал то, о чем, казалось бы забыл. Недобитки из STARS выжили тогда. Тот же Редфилд. Опытный боец. А не юный мальчик… Дерьмо случается, повторил себе Джек Краузер. Посмотрел на лежащее на кровати тело. Скривился во внезапном отвращении. — Пошел на хер, — пнул по деревяшке. Тело оделось и бочком свалило. Мерзость.        А позже Джек, уже получивший силу плаги в замен на пару-тройку услуг, вырвался из испанской секты обратно в Штаты. Пустячный заказ, один из многих. Взял с собой пару людей на прикрытие — с его силой больше и не требовалось. Зашел в очередной комплекс, скрывающий под благообразной вывеской много интересного. Забрал жесткий диск с информацией, флешки, образцы. Попутно насладился шоу. Снова вирус. Снова уродство, бездумная кровожадность, снова смерть. Много. Предпочел обойти заполненные уродами коридоры и выскочить на свежий воздух подышать. Это не его проблема. А чья? Он слышал выстрелы, резкие голоса — снова BSAA? Плевать. Он уже собирался уходить, как наушник ожил. — Шеф, там «тяжелые» и какой-то особист. И майор Краузер остался посмотреть.        Ностальгия. Стареешь, майор. Так на сленге называли спецназ, когда выдергивали в помощь любым другим — федералам, нацгвардии, агентам очередного бюро расследований неведомой хуйни. Почему «тяжелые»? Все просто. Большие. Сильные. Тяжеловооруженные. И… тупые. Да. Просто тупые. — Это закрытая информация, майор. — Это не ваша сфера, майор. — Это вас не касается, майор, выполняйте приказ. Это дерьмо майор Краузер слышал десятки раз. До тех пор, пока он, тогда еще горящий какими-то идеалами и долгом службы, не потерял своих ребят. Всех. Просто потому, что мелкая чванливая вошь из особистов не дала ему полную информацию. Но эта вошь не может быть виновной, нет, никогда. Две недели изоляции. Судилище, где каждая сука знала правду, но смотрела осуждающим взглядом и удивлялась внезапной тупости командира отряда. — Как вы, с вашим опытом, могли дать такой преступный! не побоюсь этого слова! приказ? Джек не ответил ни слова на вопросы военной комиссии. Просто молчал и думал, что полевая форма удобнее этого парадного мундира со стойкой, впивающейся в горло. Майора Краузера, знаки почета и медали которого не влезали на ебучий мундир, пожалели. Но — собрали из медкарты все отметки о ранениях — и то, что раньше совершенно не мешало служить и воевать, вдруг стало помехой. Целый месяц он объезжал адрес за адресом — двадцать три человека. Терпел слезы. Упреки. Вопросы. Кто-то, с красными от многодневного недосыпа глазами, залепил ему пощечину. Виноват командир, верно? Не углядел. Не досмотрел. Не смог. Он не сказал ни слова в свою защиту. Ему было нужно слышать раз за разом: Почему он умер, а ты — нет?.. Чтобы выбросить все медальки и значки в канаву. Чтобы не брать телефон, когда звонят сослуживцы, с кем братался после очередной кровавой победы и с кем пил за живых и мертвых. Джек, мы-то все понимаем, ты не виноват — майор Краузер категорически не мог слушать эти слова. Полгода серости, пропахшей блевотой, вереницей шлюх и зассанным толчком дешевого бара. А как-то утром Джек проснулся у кровати, на которую банально не смог залезть ночью. Отлепил от скулы прилипший хабарик. Проблевался утренней рутиной. Посмотрел на себя в зеркало. И сказал себе: Дерьмо случается, Джек. Взял черный мусорный мешок — сгреб бутылки, пользованные гондоны, окурки, измазанные соплями тряпки. Выкинул. И оставил эту жизнь за спиной.        Оставил, да не до конца. Армия — это навсегда, сказал он когда-то… он уже не помнил, кому… где…        Джек нашел себе уютное место с хорошим обзором и увидел искомое. История повторяется и откликается тупой зудящей занозой в сердце.        Сейчас он позволяет себе расслабиться и потешить иллюзорным — или нет? — ощущением единения с неизвестными солдатами внизу. Позволяет сопереживать и сочувствовать. Это редкость для него, да, но каждый дурной человек нет-нет да и наскребет в себе что-то хорошее. Спасет щенка. Поможет старухе донести сумки вверх по лестнице. Прослезится над мелодрамой одиноким вечером. И пойти дальше ломать, пытать и уничтожать.        Парней порядком потрепало. Кто-то сидел на корточках, пытаясь отдышаться. Кто-то — перевязывал соседу рану. Трупов нет, один лежит, тяжело раненый. Остальные — побитые, покоцанные, главное — шокированные увиденным до костей. Они не привыкли к такой войне. Не знают противника. Им, несмотря на подготовку, банально страшно. Нет, хуже. Страх — это естественно. Джек четко видит в перемазанных лицах поднимающийся ужас от осознания, во что может превратиться человек. Страх спасает жизнь, ужас — убивает. Им нельзя сейчас в бой. Категорически. Джек завелся, разозлился, как в старые добрые. Да, армия — это навсегда…        Поодаль — старший группы и этот особист. В отличие от мудака из лживо забытого прошлого — хотя бы спортивный. Широкие плечи, подтянутая ладная фигура. Черные брюки с карманами, черная водолазка. Не бронежилет, а смех. Ты бы еще лифчик надел да бумаги в чашки напихал. Уровень защиты — как от этой майки на лямках. Вместо защитного шлема — черная полумаска да очки. Легкое вооружение. Рядом с старшим, традиционно здоровым для спецназа кабаном в полной сбруе, особик выглядел маленьким и тонким. Хотя зачем ему снаряга — ему в пекло не лезть.        Хотя… Джек вгляделся внимательнее и увидел, что рукав водолазки распорот и в прорехе мелькает белое и красное. Кожа и кровь. Ранение. Бедро — тоже. Видимо, полез за спецназом, пытаясь скрыть очередной секрет или выслужиться. Джек прищурил глаза и острое зрение плаги помогло увидеть маленькую нашивку на плече. DSO. Стало интереснее. Прислушался.        — Послушайте, это невозможно, — да, старший спецназа был прав. Там, в здании, действительно жарко. Твоих людей не хватит, точно. Агент DSO ожидаемо игнорирует эти слова. Его ждет уютный кабинет с кожаным креслом и грудастая секретарша. Ему некогда. Ему насрать. Джек смотрит, как агент проверяет оружие. Всего лишь пистолет. Отточенные профессиональные движения. Все-таки слухи не врут и полевая агентура DSO хотя бы умеет стрелять.        — Мы должны подождать. Вызвать поддержку, — здравая мысль, командир. Только в пустоту. Агент отворачивается от старшего, не дослушав. Конечно, зачем слушать бесправную пешку? Прижимает пальцы, затянутые в перчатку, к уху. Говорит быстро, тихо, Джек не вслушивается, перехватывает конец фразы. — Не мешайте мне, — резко и холодно. Голос из-под полумаски звучит глухо, но… знакомо? И Джек наконец отвлекается от раздражающей картины, что до сих пор отзывается в нем глухой болью его личной истории. И понимает то, что маячит на краю сознания так четко. Он знает этого человека. Где-то видел. Где-то… — Вы меня не слушаете? Какого хрена… — старший не выдерживает. А агент оборачивается. Снимает полумаску. Джек узнает его.        Леон Кеннеди. Леон…        Лживо-забытое прошлое маячит перед глазами порицанием за трусость перед самим собой.        Джек не выскочил, не замахал руками — Леон, неужели? Ему уже за сорок. Он опытен, сдержан и расчетлив. Он вне закона.        Джек откидывает вопрос «как?» Откидывает поднявшуюся волну эмоций. Сейчас это неважно. Он узнает подробности позже, обязательно выяснит, от и до. Сейчас он наблюдает и жадно всматривается в каждую мелочь. Понимает, чего ему так не хватало. Ищет это, давно потерянное, — свежесть и чистоту, без которой так душно… Не находит. Выжжено. Исчезло. Исказилось. Хорошенький? Да, все еще. Миленький? Сомнительно. По крайней мере не для старшего группы. И не для Джека.        — Я вас слышу, — этот тон как пощечина. Старший затыкается, смотрит на Леона с искренней ненавистью. Угрюмое замкнутое лицо равнодушно к этому взгляду. — Нет времени, — да, и Джек когда-то слышал и такое. «Поторопите людей, майор. У меня график». А потом торопить было уже некого. Старший вновь пытается спорить, а Джек видит короткий жест — заткнись? От Леона? Милого робкого мальчишки? Старший вне себя от небрежения. Смотрит на свою команду. Джек понимает его и не понимает Кеннеди. Не понимает, почему он стал таким. Лишь знает, что хочет ударить наотмашь по этому хорошенькому, несмотря на сучье выражение, лицу. — Подумайте… — старший сжимает кулаки, — как вас там… Леон отворачивается, смотрит на вход в чертову душегубку с уродами. — Мое имя — неважно. У вас есть мой позывной, — интересно какой? Ебаная сука? Джек не рад сейчас, что Леон — жив. Вернее, что он живет таким. — Важна только задача. И мы ее выполним. В этом голосе нет ничего от его Леона. Его Леон не был надменным одержимым фанатиком с мрачным взглядом, что срет на людей вокруг себя. Старший настаивает, но Кеннеди его не слушает. Щурит глаза, потирает лоб. Он напряжен, сфокусирован лишь на одном. Задача. Под возмущенный голос лезет в подсумок. Колет себе в плечо шприцручку с обезболивающим, не поморщившись. Парни видят, переглядываются, начинают тяжело подниматься с земли, проверять оружие. Они там сдохнут, все. А Кеннеди? Леон не реагирует на фигуру, нависшую над ним с угрозой. Смотрит холодно, оценивающе. Одергивает подобие бронежилета, проверяет лямки. Тот Леон, что переживал из-за резкого слова мудаку Айронсу, сейчас оскорбительно равнодушен к искаженному лицу напротив. Его не понимают, ненавидят, даже умоляют. — Это безумие… — старший натыкается на непробиваемую стену изо льда. Леон отбрасывает взмокшие от пота волосы назад. Склоняет голову вправо-влево, качается с пятки на носок, водит плечами — разминается, словно перед пустячным соревнованием студенческих команд. — Безумие, — повторяет ироничным эхом. — Это наша работа, ко-ман-дир. И сам Леон — воплощение безумия, тихого, сдержанного, сосредоточенного. Это не рисовка и не бравада. Дескать вы зассали — а я могу. Я выжил в аду Раккун-сити — как? — видел и похлеще. Нет. Леон Кеннеди не взаимодействует с людьми даже на этом уровне. Не злится, не пытается доказать, не повышает голос. Ему неинтересны эти мелочи.        А Джек вспоминает, моментально, эту фразу — и того Леона, на ступеньках участка после смены в полиции Раккун-сити. Смущенная улыбка. Милое лицо. Доброта и мягкость. Он помнит все.        Старший обессиленно замолкает. Эта махина смотрит на легковооруженного стройного Кеннеди затравленно и отчаянно, будто большой пес на цепи на издевающегося над ним ребенка, что тычет палкой в морду. И ничего не может сделать — это так знакомо. Потому что ты — солдат, а человек перед тобой — по неведомой причине решает и твою судьбу, и судьбу твоих людей, с которыми ты еще вчера отлично провел время в баре Это близко и знакомо, и та волна эмоций, что накрыла Джека при виде Кеннеди, превращается в ебучее нефтяное болото.        Разочарование.        А Леон разворачивается спиной, идет к тяжело раненому, забирает автомат. Перекошенное болью белое лицо ему неинтересно. Возвращается, не глядя по сторонам, под полными бессильной злости взглядами. Люди вокруг — живые, с простыми понятными эмоциями. Леон на их фоне выглядит роботом с четко прописанной программой. Его прикрывает броней мелкая нашивка на плече, за которой стоит так много. Ему не нужно разговаривать, вникать и понимать. Ему не нужны люди. Нужны лишь исполнители.        — Я, как командир отряда, не могу… — а ты настойчивый. Только этому Леону все равно. На бледном сосредоточенном лице нет ничего. Он даже не удосужился объяснить, попробовать найти компромисс, приободрить — да, я знаю, тяжело, я и сам — ранен, вымотан, я устал… Зачем? Перед глазами Джека вновь маленькая нашивка DSO. Полномочия, допуск к высшим лицам, секреты и неподсудность.        И Джек действительно слышит омерзительное: — Мои полномочия выше ваших. Ваше мнение не имеет значения, — в ровном тоне звучит скука и легкое раздражение — почему я трачу свое время на объяснение очевидного? Джек понимает, что Кеннеди это привычно. Рутина.        Старший не унимается, а Кеннеди скользит по человеку перед ним стеклянным взглядом. Кивает насмешливо, не меняясь в лице — да, я все это слышал и мне на тебя насрать. На твоих людей — тоже. Ты меня утомляешь, солдат. И твоя потрепанная команда меня тоже утомляет. Поэтому Джек читает на еще молодом лице изнуряющую свинцовую усталость?        Его мальчик был светлым и чистым. Он любил людей. Возился с пьянчугами, переживал за очередную отмудоханную мужем домашнюю курицу с расплывшейся жопой. Рядом с Леоном дышалось полной грудью. А это — извращенная копия, с украденным у того мальчишки хорошеньким лицом, что испорчено равнодушием и надменностью.        Разочарование.        А потом — удивление.        Леон щелкает затвором автомата. Джек впервые видит улыбку на мрачном лице. Конечно, это совсем другая улыбка. Нет тех милых ямочек, откуда? Ведь те юные черты стерлись в пыль. Теперь только четкие скулы, впалые щеки и сведенные к переносице брови. Голубые глаза не улыбаются вслед за губами. Да это и не улыбка. Пародия. — Отдыхайте, командир. Я иду один. Почему? Зачем этот самоубийственный героизм? Кеннеди опускает полумаску, очки, голос звучит глухо. В нем лишь ожесточение и горькая, непонятная сейчас Джеку, ирония: — Если случится чудо, — короткий смешок, — и я не выйду через час… Кеннеди по неясной причине забавляет это вариант. — Вызывайте поддержку. Сверим часы. «Тяжелые» переглядываются. Кто-то крутит пальцем у виска, не скрывая. Агенту Кеннеди плевать. Он обрывает путанные возражения. — Никаких «но», — Джеку слышатся знакомые мотивы. Чьи? Его. Скорее, кажется. Этот Леон — не его мальчик. А Кеннеди замирает у входа в здание и кидает через плечо: — Постреляйте по птичкам, командир. Для отчетности. Он отчитается, что группа была с ним?        Майор Краузер не пошел за Кеннеди. Лживо забытое прошлое обернулось непостижимым настоящим. Этот человек вылез из могилы отвратительным мертвецом. Ты смотришь на перекрученные разложением знакомые черты и думаешь, что фото на могильном камне — поприятнее.        Через 58 минут, когда старший группы уже достал рацию, Кеннеди появляется. Джек не определился, ждал он такого Леона — или нет, но вглядывается до предельных возможностей своего, слившегося с плагой, зрения.        Кеннеди… Измотанный, израненный, ободранный. Поддерживает раненую руку. Мажет землю пятнами крови. Сползает по стене, не садится — падает. Никто не подошел к нему. Не предложил помощь. Просто смотрят. Не поздравляют с тем, что жив, не хлопают по плечу, не восхищаются. Спасибо, что не сдох, брат — как принято. Просто молчат. Леон реагирует на осуждающее его одинокий подвиг молчание той же горькой гримасой уголками поджатых губ. А может, и не реагирует. И эта трагикомичная усмешка адресована самому себе.        — Задача выполнена, — глухо и устало, в коммуникатор. — Я в порядке, Ханниган, — с раздражением. — Конец связи. Кеннеди стягивает полумаску и Джек видит пустые глаза, окруженные синюшной тенью. Разочарование в зрачках, четким импульсом. В чем? Агент Кеннеди тянется к подсумку. Джек видит, как подрагивают пальцы в черной коже. Обезбол падает на землю, трещит о камень — дрожащая рука не удержала легкую ампулу, лишь бессильно дернулась в спазме. Кеннеди усмехается, трется взъерошенной макушкой о стену, вновь морщится от боли. Старший группы лезет в аптечку, сжалившись, но встречает взгляд светлых глаз. Не подходи. Не вздумай. Отворачивается, пожав плечами. Следующие двадцать минут люди молчат. Не смотрят на Кеннеди. Не хотят видеть белое лицо в испарине боли. И эту больную усмешку синеватых губ.        За агентом Кеннеди приехал отдельный транспорт. Он уходит молча. Прихрамывает, морщится от боли. Он не смотрит на людей. А они смотрят на него с упреком. Качают головами, отворачиваются. — Псих, — слышит Джек, поднимаясь на ноги. — Наглая сука, — разворачивается спиной к группе. — Но живучая… — Просто везет… — казалось, народ вздохнул свободнее, когда агент Кеннеди убыл на манерной тачке. — Надеюсь, я его больше не увижу… — конец фразы Джек едва различает, сбегая по ступенькам вниз. Надеюсь, я его больше не увижу…        Майор Краузер вернулся в Испанию точно в срок. Заниматься системой безопасности острова. Готовиться к последней услуге лорду Сэддлеру. Новая веха в его карьере — похищение президентских дочек. Это интересно. А еще у майора Краузера появилось хобби.        Он пытается узнать — осторожно, не поднимая волну. Сначала сам. В простых базах данных — ожидаемая пустота. Там есть лишь один Л.С. Кеннеди — тот милый наивный мальчишка, что пропал без вести, как тысячи других, в техногенной катастрофе провинциального города. Еще несколько лет — и по закону его признают официально умершим. Майор Краузер хорошо знал того мальчишку. Есть еще один Л.С. Кеннеди. На нем нет имущества, нет зарегистрированных транспортных средств, он не летает гражданскими самолетами и не пользуется базовой страховкой, чтобы вылечить зуб. Этих данных нет в открытом доступе. Можно сказать, этого Л.С. Кеннеди тоже нет.        Майор Краузер копает глубже. Аккуратно, через вторые, третьи руки, узнает, шаг за шагом.        У нового Леона Кеннеди все хорошо. Вне подвигов на полях борьбы с биотерроризмом агент Кеннеди неплохо живет. Его жизнь подчинена интересам государства, и государство ценит его самоотверженный труд. Любой знаток мужской моды оценит его костюм темно синего цвета и закатит глаза к потолку при вопросе о цене пиджака. Его ботинки стоят пару месяцев аренды той облезлой квартирки в мертвом городе. Он может себе позволить приходить без галстука на встречи высочайшего уровня. Ты не увидишь его на официальных фотографиях в прессе. Но найдешь на фотофиксации спецслужб — строго для служебного пользования. Он в полутени, рядом и немного за — министром, или сенатором, или за титулованным бригадным генералом. Даже президентом. Его лицо — спокойно, а глаза внимательны и сосредоточены. Он серьезен и неулыбчив. И сам агент Кеннеди — тоже, строго для служебного пользования. Он не угодлив и не подобострастен. Он слегка утомлен и немного не выспался. Но всегда готов выполнить приказ. Он — профессионал, хотя очень молод. И его лицо по-прежнему хочется назвать хорошеньким. Этот Леон не нравится майору Краузеру.        Он смотрит на редкие фотографии и думает, что на рубашке тонкого хлопка не хватает яркого цвета. Красные брызги хорошо подойдут холодному гладкому лицу с вечной тенью под глазами.        Разочарование        Этот Леон Кеннеди сделал стремительную карьеру. Джек удивляется перечню и географии дел. За столь короткое время — да, все верно. Потенциал агента Кеннеди раскрыт и используется во благо страны.        — Его не очень-то любят, кстати, — говорит Джеку информатор. — Характер… Характер. Майор Краузер вспоминает милое лицо с все-таки подгоревшим носом, когда на исходе августа, Леон признается ему с смущенной радостью: Знаешь, Джек, я вроде прижился в участке. Стал почти своим. Джек усмехался, думая, что его Леон среди этих пивных бочек — как роза среди сорняков. Или какое там еще красивое определение можно придумать. Он видел, как Леону важно ладить с людьми. Того Леона больше нет. Зато есть другой Леон.        Джек смотрит мутную запись допроса. Новая тема — торговля биооружием. Он видит Леона, что снимает с плеч дорогой пиджак, небрежно кидает на стул, заворачивает рукава кипельно белой рубашки. — Вам нужен результат? — его искажен динамиком. В черно-белом цвете записи Джек видит тени под глазами. Они такие же, как той ночью в участке, когда измотанный переработками мальчишка заснул за столом. А вот черты лица — другие. Джек не слышит собеседника, но догадывается. Леон смотрит прямо в камеру. Повторяет для особо одаренных. — Вам нужен результат. А мне нужна приватность, — его лицо спокойно и равнодушно к нервным выкрикам подозреваемого.        Джеку не нужно гадать, что было, когда камера выключилась. Майор Краузер и сам мастер допроса. Но это — он. Он не хочет, чтобы Леон был таким. Это давит на виски и затылок. Это утомляет.        Утомляет воспоминанием о том добром мальчишке, что ни разу не повысил голос на задержанного. Не воспользовался служебным положением, не сорвал злость. Вам нужна медицинская помощь?        В личной жизни агента Кеннеди все хорошо. Он живет с женщиной и ребенком. Девочка. — Вроде дочь. Майор Краузер удивлен. Узнает возраст девчонки. — Какая на хер дочь? — приемыш. Усмехается, узнав имя женщины и девочки. Как тесен мир. С отпечатком влияния матери на чувствительного ребенка — Кеннеди должен бы найти себе недоступную хищную бабу, что любит унижать и манипулировать. Появляться, издеваться и исчезать в тумане. Любить такую беззаветно и терпеть. А нашел — простушку, на вкус Джека. Просто — хорошую женщину. Симпатичную и добрую. Или она нашла его? Джек считает, что второй вариант — верный. Ведь агент Кеннеди — постоянно занят на работе. У него нет времени на поиски счастья в личной жизни, поэтому счастье нашло его само.        Майор Краузер не испытывает ревности. Но он рад, что информатор не видит его лицо и руки, проросшие багровым и черным.        Джек говорит Саддлеру, что подготовка к похищению Грэм на месте займет дольше времени. Уезжает раньше на неделю. Он хочет заняться своим хобби.        С жильем у агента Кеннеди тоже все хорошо. Попасть в хорошо охраняемый квартал для важных персон легче, чем украсть дочь президента. Но ненамного. Для жизни в таком месте мало одного богатства. Ты должен быть важным и значимым для государства. Там своя школа, госпиталь, свой маркет и церковь, спорткомплекс и даже — концертный зал. Это окраина столицы, окруженная ухоженным парком, рекой и парой озер. Также охраной, видеокамерами, датчиками, незаметной сеткой высокого забора. Ворота и въезд по пропускам. Для майора Краузера это ничто.        Он занимает второй этаж дома напротив — его хозяева удачно свалили в Альпы отдохнуть от государственных дел. Он наблюдает.        У агента Кеннеди красивый, не вычурный, но добротный дом с картинки. Сад, идеальная лужайка, бассейн, шезлонги и зонтики.        Его встречает симпатичная шатенка и милая девчонка с русыми волосами. Светленькая, так что вполне подходит под кровное родство.        Агент Кеннеди в отличной физической форме. Он бегает утром по идеальным дорожкам и коротко кивает соседям. Сам агент Кеннеди тоже — идеальный. Джек видит проработанные сухие мышцы голени, плоский живот и широкий разворот плеч. Хорошая физика — которую он видел лишь намеком в том мальчишке и не успел раскрыть тогда.        Леона тренировал кто-то другой, не он. Жаль? Майор Краузер не любит жалеть о несбывшемся. Дерьмо случается.        Возможно, эта формула перестает работать, когда Джек видит стройную фигуру, вернувшуюся с пробежки по чистой зеленой улице, максимально комфортной для проживания важных персон. Он не видит глаз за темными очками, но видит улыбку, когда заботливая женщина выносит прохладный напиток своему мужчине. Агент Кеннеди благодарен своей шатенке, уворачивается от изящных женских рук — ведь он отлично побегал, вспотел и нуждается в прохладном душе. Они обнимутся позже. Возможно, шатенка заглянет в отделанную коллекционным камнем ванную комнату и задержится там на полчаса. Они — отличная пара.        Да. Леон уже не мальчишка. Мужчина. Мужчина, который живет с женщиной и ребенком. Карьера. Боевые навыки. Деньги. Одержимость работой. Это молодой мужчина уверен в себе на все сто. И забыл Джека Краузера как случайный эпизод, мелочь, что стерта большой трагедией Раккун-сити. Зато эта трагедия помогла подняться по жизни. Леон Кеннеди наконец-то поймал удачу за хвост.        Агент Кеннеди в редкий выходной наслаждается жизнью. К нему приезжают друзья, практически родственники. Например, Редфилд и Валентайн. Они делают барбекю, плавают в бассейне и болтают, вытянувшись на шезлонгах. В агенте Кеннеди остался призрак другого Леона — он молчалив, больше слушает, чем говорит, и не избавился от манеры прикусывать нижнюю губу.        Эти разговоры — легкие и веселые. Бытовые проблемы, смешные случаи — болтовня людей, которые хотят отвлечься от работы. Джек и не слушает особо, далековато даже для него. Особенно, когда наступает вечер. Леон как радушный хозяин, включает джакузи, массажные струи по углам бассейна и женщины с хохотом прыгают в подсвеченную воду. Праздник, а не жизнь. Хорошо поработал — хорошо отдохни.        А позже Джек внимательно слушает. Крис Редфилд тянет Леона на разговор. Они с шутливыми извинениями оставляют дам.        — Леон, Шерри пора спать, ты не мог бы… — конечно, Леон идеальный муж.* Он может и делает с радостью. Он оставляет свою женщину отдыхать, просит подождать Криса и уводит Шерри дом. — Захвати чего-нибудь покрепче, — капитану BSAA хочется праздника поярче, несмотря на шутливые упреки мисс Валентайн.        Они гуляют вокруг дома, выходят на дорожку. Останавливаются совсем рядом, под уличным фонарем, в свете которого мечутся мотыльки. Крис слегка перепил. Смотрит вверх, на бесполезно бьющееся о решетку лампы насекомое. — И я таким был. И Джилл… — задумчиво постукивает здоровым кулаком по столбу. А потом — бьет резко, так, что фонарь трясет и перепуганные насекомые разлетаются по сторонам. Леон стоит спокойно — руки в карманах, лишь склонил светловолосую голову в ожидании. — Как мотыльки на свет, твою мать. На него. Они оба — отлично выглядят. Джек любит людей, что держат себя в форме. Капитан Редфилд чуть выше, шире в кости, тяжелее. И разговорчивее. И живее, чем Леон, бледным призраком стоящий рядом. Редфилд посматривает на Кеннеди, сжимает кулаки. Невинный столб вновь трясет. — Ты о Альберте Вескере, Крис? — Леон решает спасти столб и помочь Крису выговориться. — Да, — с явным облегчением. — Ты знаешь, что я… мы… Густые брови ломаются нервной линией. — По слухам у кофемашины в участке, — мягко говорит Леон. Берет сигарету из пачки, найденной в результате нервных поисков по карманам. Кто бы думал, что капитан Редфилд умеет нервничать? — Курю только по особым случаям, — оправдывается Редфилд. Беседа о Вескере — особый случай, понятно. Леон закуривает, а Джек морщится от недовольства. Его Леон не курил. И думает, что в чем-то Леон — все тот же. Хочет, чтобы его близким людям было комфортно с ним. Делает вид, что пьет пиво. И даже курит взатяг, твою мать. — Джилл не будет возражать? — Крис играет лицом «нет, о чем ты, я взрослый, еще б мне замечания делали», — а чуткий, как раньше, Леон невзначай упоминает, что может помочь с зубной пастой, жидкостью для полости рта и вообще — знает, как обойти дам у бассейна и проскочить в дом незаметно. Они смеются. Как мило. А потом капитан Редфилд мрачнеет. — Мы с Джилл об этом не говорим особо… — пинает ботинком землю. — А с тобой хочется. Признавайся, Леон, это секретные техники полиции? Вызвать на откровенность подозреваемого? Леон равнодушно ведет плечом. — Я был простым патрульным, Крис, — его голос равнодушен к прошлому. Ни сожаления, ни ностальгических нот по беззаботному времени. Ни отсвета потери близкого человека. Просто — короткого укола воспоминанием о любовнике. Они в конце концов отлично трахались. Нет. У Леона Кеннеди все за спиной. А у капитана Редфилда — нет. — Как можно было не видеть очевидного? — большая ладонь нервно ерошит короткий загривок. — Я не могу понять… Леон вежлив и внимателен. Слушает, не меняясь в лице. — Я за него был готов умереть, Леон. У-ме-реть, — Крис говорит открыто, искренне, будто и сейчас — готов. — Он меня учил, знаешь, единоборства… я как мальчишка перед строгим учителем, чуть из штанов не выпрыгивал. И всегда «Ты недостаточно стараешься, Кристофер». Или «Ты слишком стараешься, Кристофер»… Недостижимый идеал, мать его. — Это объяснимо, Крис. Он и для меня был героем… Редфилд не слушает утешающие слова и Леон замолкает. Дает выговориться. — И я до сих пор бегаю за ним. Иногда забываю, зачем… — Редфилд опирается здоровым плечом о столб. — И не могу догнать… — Скучаешь? — агенту Кеннеди это не прочувствовать, но он, без сомнения, чуткий и внимательный собеседник. Крис мотает головой — нет, о чем ты? — но бессильно опустившиеся широкие плечи сдают его с головой. — Я всегда работаю с командой. И это хорошо. Потому, что я не уверен, чем кончится наша встреча один на один. Помимо того, что он меня убьет скорее всего. Эта шутка звучит жалко и скрывает многое. — Я его ненавижу. И ненавижу себя за то, что те дни, до сих пор, блядь, до сих пор… то время — самое счастливое в моей гребанной жизни. Представляешь? Леон не меняется в лице. Очевидно — не представляет. Для Кеннеди то время в Раккун-сити — просто отрезок жизни, не особо интересный. Рутина в патруле, бумажки. Сожительство с случайным человеком. И не более. В его глазах нет боли от ассоциаций с личной драмой. Откуда? Нет драмы, нет трагедии. Все забыто. Но нет и осуждения. Внимание и молчание — и Крису достаточно. Он говорит быстро, резко, с едва сдерживаемым надрывом. — Я ему кофе носил в кабинет. «Черный. Без сахара, Кристофер». Я был счастлив от этого, — появляется маленькая фляжка — проницательный Леон понимает, что сейчас — надо. Интересно, что в ней? Его Леон любил виски, тот самый, что майор Краузер играючи подложил к обшарпанной двери многоэтажки. — «Вам что-нибудь нужно, сэр? — «Мне нужно, чтобы ты не прогибался передо мной, Кристофер. Мне нравится другое…» И возвращается к бумагам, будто меня нет… пустое место. Столб получает короткий пинок. — Я унизился до того, что пролепетал «А что вам нравится, сэр?» — и стоял минуту или пять, пока он не соизволит поднять голову, осмотреть меня до пят… постучать чертовой ручкой по столу… — у Редфилда отличная память, да. В отличие от Леона. Еще пинок. — «Подумай. Считай это проверкой на сообразительность»… Леон смотрит на металлический столб в отпечатках рельефных подошв. Он, безусловно, слушает Редфилда. Но и судьба уличного освещения его тревожит. — Он пригласил меня домой… выяснить результат… проверки. Я сомневался, я тогда уже был с Джилл… не то чтобы я думал, что интересен Айсбергу… мы его так называли между собой… сомневался… и лишь одна фраза «Ты мой лучший боец, Кристофер» — и я побежал к нему… и вышел только утром… Редфилд упирается лбом в столб, пытаясь остудить голову. Было бы естественным хлопнуть по плечу, как друга, почти родственника — шурин, в конце концов. Но руки Леона все также в карманах. — Я не знал, как смотреть в глаза Джилл… потому что это было лучше, чем с ней. Я никогда не испытывал подобного… и не испытаю никогда, — возможно, в голосе капитана Редфилда звучало сожаление. Боль утраты. В глазах Леона отражается лишь свет уличного фонаря. И ничего более. Агент Кеннеди далек от трагедий в личной жизни. Ему незнакома глухая тянущая боль под ребрами. Но он имеет терпение слушать и такт — не перебивать подвыпившего почти-родственника. — А Джилл… я потом узнал, и она тоже… Я в субботу. Она — в воскресенье. По графику… допуска у телу… И не дай бог тебе опоздать. Или захотеть задержаться на пару минут… Джилл наверняка думала, что я ему и в подметки не гожусь. И представь… Глубокий вздох широкой грудью не помогает успокоиться: — Я. Принял. Это. Как должное. Я считал, он имеет право… Лицо капитана Редфилда в глубоких тенях. Он стискивает зубы, щелчком выкидывает давно погасшую сигарету. Возможно, хочет себя остановить, но не может. — «Я приглашаю вас обоих на пятничный ужин»… И мы пошли, ни допустив и мысли об отказе. Вспоминать стыдно, больно, но… извращенно приятно? — Знал бы ты, Леон, эти ужины на троих… Руки Леона все также — в карманах. Глаза — спокойны. Возможно, он испытывает легкий дискомфорт от излишней откровенности. От того, что волевой, сильный Крис Редфилд говорит таким ломким голосом. — Я думал, все по-настоящему. Просто вот так… необычно… Знаешь, у него темно серые глаза. Не знаю, линзы, или тогда они были такими… Обычные, человеческие, темно серые глаза. Красивые… А еще Редфилд оборачивается, смотрит глубоким карим взглядом исподлобья, ждет поддержки? Утешения? Дружеского объятия? А получает оскорбительно спокойное, здравое и отстраненное: — Альберт Вескер — перверзный нарцис, Крис, — Леон Кеннеди и умные книжки. Знакомая история. Особенно когда Леон закрывается от тревожной темы, например. Крис замирает. Он не ожидал этой вечерней прохлады в голосе хорошего знакомого или… друга? — Манипулятивное поведение, — продолжает Леон. Рассказывает про какую-то «темную триаду». — Макиавеллизм. Даже садизм. У Редфилда дергается щека, ходят скулы ходуном. Видимо, в контексте садизма — ужины были вкусные, а капитан Вескер — гурман. Он сжимает кулаки, нависает над Леоном — сейчас его злость на себя выливается на стройную неподвижную фигуру. — Прости себя. И сделай, что должен, — Леон не обращает внимания на сумрачное лицо. Возможно, он говорит так специально. Позволяет ненавидеть сейчас его, чтобы Крис Редфилд прекратил ненавидеть себя. — Ты думаешь, это так легко? Ты… Тебе не понять, мать твою… ты… — Леон вежливо поднимает бровь. Естественно, этому Леону Кеннеди — не понять. Прошлое в прошлом, верно? А новая жизнь прекрасна и удивительна. — Это просто слабость, Крис, — медленно и успокаивающе, — она не должна мешать выполнению долга. Рдефилд качает головой. Сожалеет об откровенности. А потом его отпускает, но не до конца. Он согласен с бледной статуей напротив. Долг есть долг. — Я иногда думаю, что ты — не человек, Кеннеди. Разворачивается и возвращается к заскучавшим без мужчин дамам. Он не видит того, что видит Джек. И не слышит. Леон поднимает голову и долго смотрит на одинокого мотыля, упрямо бьющегося о решетку фонаря. Бесполезно и безнадежно стремящегося к обжигающему свету. Возможно, у мотыля получится пробиться сквозь прутья и сгореть на раскаленном стекле лампы. — Я и сам так думаю… И вновь — горькая полуулыбка смертельно больного, так не сочетающаяся с гладким лицом. Словами о долге, сказанными с абсолютной уверенностью. Наличием прекрасной новой жизни.        А на самом деле… У агента Кеннеди все плохо. Очень плохо.        Леон Кеннеди приезжает с любимой работы. Паркуется. Снимает темные очки. Трет переносицу. И сидит, минут пять, слепо уставившись в погасшую приборную панель. Бледное изможденное лицо, что больше не умеет искренне улыбаться. Длинные ресницы — и пустые прозрачные глаза с остановившимся зрачком. Дрожащие пальцы, поднесенные к лицу. Леон сжимает кулаки раз, другой, до побелевших костяшек — и справляется с нервной дрожью. Этот прием работает идеально, ведь повторяется день за днем. Агент Кеннеди прекрасно знает, когда его женщина, услышавшая шум мотора, решит выйти и посмотреть, что задержало ее мужчину. Узкие ладони, прижатые к лицу, и приподнятые плечи. Глубокий вздох. Первый, второй. А потом ладони исчезают — появляется маска. Маска человека, у которого все хорошо. Он просто устал на службе. Так бывает. Леон проверяет результат работы над лицом в зеркале над лобовом. Он доволен. Получилось. Отворачивается, тянется к заднему сиденью, и появляется разноцветная коробка с бантиком. Подарок ребенку. Появляется маленький букет цветов. Подарок женщине. Это подарки без повода. Просто Леону нравится делать милые сюрпризы. Через минуту он уже на лужайке у дома. Присаживается на корточки — поймать выскочившую встречать «отца» бойкую девчушку. Легко поднимает на руки. Даже подкидывает и улыбается, услышав тоненький смех. Он целует свою женщину в щеку. Обнимает за плечо, поправляет упрямый локон, выбившийся из высокого хвоста. Он улыбается и получает улыбку в ответ. Но его улыбка — не настоящая. Возможно, агент Кеннеди убедил себя в обратном. Но Джек знает, что эта улыбка — ложь. Она не лучше той больной гримасы. А то и хуже. Эта счастливая картинка — не настоящая. И этот Леон — не настоящий. Но не стоит торопиться с выводами. Пара-тройка суток наблюдения — ничто. Джек напоминает себе, что они с Кеннеди по-разные стороны. Возможно, они встретятся в бою. Возможно, ему придется убить Леона Кеннеди.        Леон, в простой футболке и шортах, возится в саду. Роскошный сад, полный жизни. А сам Леон — нет. Его елочки, пихты и кустарник чувствуют себя отлично. Несмотря на то, что хозяин застывает тенью себя самого, вновь — слепо смотрит в пространство, и вода из шланга переливается через лунку на траву, на дорожку, заливает белые кроссовки. Она наверняка холодная, но Леон не замечает. Позже опускает глаза — и медленно выходит из болота. Без удивления, естественного «ой, твою мать». Этот конфуз с агентом Кеннеди — цикличен. Не первый раз и не последний.        Леон любит заниматься домашними делами. Он берет маленькую стремянку и ковыряется под козырьком дома. Хотя может вызвать ремонтников поправить покосившуюся черепицу. Спущенные на бедра домашние шорты, край белья и обнажившаяся поясница — хотя бы изгиб талии и поджарая задница знакомы. Не изменились. Леон застывает в неимоверно неудобной позе — на цыпочках, с поднятыми руками. Долго, слишком долго без движения. Светлые глаза на анемичном лице вновь смотрят в пустоту. А потом агент Кеннеди морщится, сидя на ступеньках и растирает плечо, сведенное судорогой.        Если присмотреться, понимаешь, что в компании знакомых Леон все также один, хоть окружен людьми. Он выключается из разговора, застывает с банкой пива в руке — которое и не пьет толком, не любит — Джек помнит это, но все пьют, и он — просто делает вид. А через минуту его женщина кладет руку на плечо, с вопросом: — О чем ты думаешь, милый? — получает пластмассовую улыбку, виновато опущенные ресницы и поцелуй в щеку. Она удовлетворена, хоть обменивается быстрым взглядом с братом. А потом Леон предлагает заплыв на скорость в бассейне и все забывается.        Джек думает, что эти люди — слепые. Думает, что Леон такой — долго. Не месяц или два. Год, другой, третий. Но он всегда был умным и чутким, его мальчик, он прочитал кучу книг и понимает, что с ним творится не то. Но он не обращается к мозгоправу. Не делится со своей женщиной. Не хочет волновать. Он просто привык. Стал изворотливым в своем желании не беспокоить близких. Он может обмануть любого. Кроме майора Краузера.        Джек давит смутную догадку — рано, слишком рано, но замечает, что багрово-черное исчезает с его рук, когда видит кое-что новое. Когда Леон провожает своих далеких-близких и остается один.        Он сидит на маленькой скамейке у дома. Скидывает кроссовки и забирается с ногами. Прикусывает губу. И становится очень знакомым в своих детских привычках. Упирается подбородком в колени. И пьет, маленькими глотками, виски из горлышка. Тот самый. Их любимый сорт. Голубые глаза вновь смотрят в пустоту, но сейчас это не мертвый, остановившийся взгляд. Просто — меланхолия. Вязкая, как болото. А пальцы играют с золотистыми в свете солнца прядями. Накручивают на указательный. Отпускают. Медленно прохаживаются по длине, убирают пряди за уши, одну за другой. Гладят шею. Оттягивают мочку уха. Зарываются в светлые волосы у корней. И цикл начинается заново. Так, как это делал Джек. Так часто. Он узнает свои движения безошибочно. Лживо забытое прошлое отражается в настоящем. Эта ласка самого себя — доскональное повторение каждого жеста майора Краузера. Плотно сжатые губы приоткрываются и Джек видит призрак той самой, смущенной улыбки. И ямочки на щеках.        Джек все также не торопится с выводами. Но находит в чужом шкафу бутылку похожего виски и составляет Кеннеди компанию. Он смотрит на Леона в настоящем, а Леон смотрит в прошлое. И они оба прихлебывают виски маленькими глотками.        Джеку нравится тень прежней улыбки его мальчика. Слегка порозовевшие щеки, расширенные зрачки и влажные губы. Ему нравится, как глубоко и часто вздымается грудь. Нравится, как колени раздвигаются — Леон, наверняка, и сам не замечает… Нравится белая шея, когда Леон откидывает голову на спинку скамейки, закрывает глаза и пальцы пошагово повторяют то, что агент Кеннеди давно забыл. Ласкают — потом сжимают горло. Обводят каждый изгиб, останавливаются на ключице, оттягивают тонкую ткань… ползут наверх и касаются губ… Так, как это делал Джек. Очнется ли он от фантазии, если подойти, прошептать на ухо «Леон…», кинуть животом вниз и взять — взять в идеальную задницу на идеальной лужайке у идеального дома? Или посчитает это игрой больного разума, сном наяву? Подчинится, как раньше и раздвинет ноги еще шире? Или возразит, спутанно и робко, запутавшись в воспоминаниях и настоящем? Будет легко уничтожить сопротивление коротким «Достаточно, Леон» и — брать, долго, со вкусом, смакуя каждое движение. Его женщина вернется и увидит своего мужчину с выставленными вверх бедрами, принимающего член другого мужчины. Стонущего так, как он никогда не делал в постели с ней. Она знает, что ее мужчина имел такой опыт? Обсуждали ли они хоть раз в их постели подобное?.. Для нее Леон — мужчина. А для него — мальчик, его мальчик.        Горькая гримаса после, когда Леон прекращает играть с волосами, пытаясь вспомнить, как это — было. Он вцепляется в копну скрюченными пальцами, тянет, едва не вырывая. Напоминает себе, как это — сейчас. Губы кривит больная улыбка.        Это укладывается в логику происходящего, но Джек слишком осторожен, чтобы польстить себе.        Ведь Леон нежен и заботлив. Он отличный муж. Работа-дом, работа-дом. Его женщина уезжает на встречи с подругами. Джек видит легкое парадное платье, читает по губам: Ты отлично выглядишь, Клэр. Леон остается с девчонкой и с наслаждением играет в мяч, бадминтон и даже присоединяется к попыткам девчонки изобразить дом масляными красками на маленьком мольберте. У девчонки есть абсолютно все, что может пожелать ребенок. Правда, ночью Джек видит другую картинку. Видит белеющее в полутьме тело. Леон в накинутой на голые плечи куртке и пижамных штанах сидит на ступеньках. Час, другой. Джек видит блеск металла. Нож. Другой, не тот, что когда дарил Леону. Но модель — похожа. Леон, как раньше, всматривается в широкое лезвие. И отсвет стали отражается в широко открытых глазах. Джек не определился, нравится ему эта картина или нет, когда на предплечье появляется длинный порез. Окрашенное алым лезвие неумолимо режет белую кожу, а бледное лицо спокойно и безмятежно. Леон не чувствует физической боли. Она перекрыта иным. Слабой улыбкой с ямочками на щеках, томным взглядом и порозовевшими щеками. Джек уверен, что на тревожный вопрос Леон пожмет плечами, отшутится — и того будет достаточно.        За неделю, кроме поездок на работу, Леон лишь раз оставил семью. Мотоцикл — неизменно. Сбывшаяся мечта. Вот только нет ярких радостных глаз. Отстраненное спокойствие и та же больная улыбка, когда никто не видит. Леон вернулся часа через три, но майору многое сказал встревоженный взгляд женщины и детский голосок: С папой все будет хорошо? — когда эта парочка уютным видением домашнего тепла провожала Леона на прогулку.        Джек не сделал далеко идущих выводов, и когда посетил дом Леона в отсутствие хозяев. Просто отметил, что мужчина и женщина ночуют в разных комнатах.        Он вспомнил тихое дыхание и стройное тело, что так трепетно прижималось к нему. Он не позволил бы Леону спать отдельно, даже если бы его мальчик храпел. Но Леон никогда не храпел, лишь тихо сопел. А еще закидывал руку через грудь. Или обвивал длинными ногами бедро. Возможно, отбирал во сне большую часть одеяла. Иногда просыпался, взмокший от плохого сна. Но они не мешали друг другу. Джек был осторожен, но не отказал себе в слабости — вещи Леона пахли как раньше. Никакого манерного парфюма с ароматом роскоши и богатой жизни. Только свежесть и чистота.        Джек покинул это райское место с ухмылкой. Просто представил лица соседей Кеннеди, обнаруживших, что кто-то в закрытом правительственном квартале выжрал бутылку их вискаря. Облегчил холодильник. И удалился, не замеченный камерами, не нарушив сигнализацию.        А еще Джек уехал с четким пониманием, осветившим его жизнь: Леон Кеннеди до сих пор принадлежит ему. Мертвому человеку, оставшемуся в мертвом городе. Он решил вернуться к своему хобби позже, после дела Грэм. И принять меры. Но — дерьмо случается. Или — удачное стечение обстоятельств. Спасать Грэм приехал специальный агент DSO — Леон Скотт Кеннеди.