Вопреки вине

      В голове пустота — ни одной мысли, воспоминания. Непрерывный звон в ушах, казалось, настырно преследовал, заставляя чувствовать тяжесть головы и неподъемность век. Однако холод, практически вызвавший онемение в области лопаток, медленно заставлял приходить в себя. Я понимала, что нахожусь не в своей комнате на мягкой постели с пушистым котом под рукой. Здесь было сыро, мерзко тянулся запах ржавого железа и затхлых стройматериалов.       Послышался хриплый стон. Он был не моим. Я через силу открыла глаза и, сфокусировав взгляд, увидела перед собой Рейдена в сидячем положении. Его руки находились за спиной. Мы взаперти. Я начала ерзать и шевелить руками, ощущая ноющую боль в запястьях. Руки скованы. Проморгалась, осмотрела полумрачное помещение, похожее на тюремную камеру, подвал и комнату пыток одновременно.       — Рейден, — голос ослаб, — где мы?       Он наконец очнулся. Едва можно было разглядеть черты его лица при таком тусклом свете, исходившем из маленького мутного окна под самым потолком комнаты. Мы почти под землей.       — Ари, — хрипло сказал парень, медленно озираясь по сторонам.       — Где мы находимся? — я взволновано повторила вопрос.       — Ты ранена?       — Я… я не знаю. У меня болит голова. Нужно кричать, звать на помощь!       — Подожди, — спокойно сказал он, под шумное лязганье моей цепи.       На вид Рейден не был в таком жутком смятении, как я.       — Что происходит? — почти перешла на крик, отчего почувствовала прилив тупой боли в шее и затылке.       — Не кричи, это не поможет.       — Нужно звать на помощь!       — Тебя никто не услышит, — с горечью в голосе сказал он.       — Ты знаешь где мы?       Он молчал.       — Рейден ответь мне!       По спине прошлись мурашки, сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Страх смешался с паникой. Постепенно цепь событий начала выстраиваться в голове. Я детально вспомнила наш разговор с Рейденом возле больницы. «Я допустил ошибку», «Помог ей». Вот, что он успел мне сказать прежде, чем меня схватили и усыпили, приложив к лицу салфетку с химическим веществом. К глазам внезапно подступили слезы, когда тело передернуло от злости.       — Это все ты! — всхлипнув, я крикнула на парня. — Ты виноват, что я здесь! Ты за одно с Саякой Огавой? Вы хотите меня убить? — слова были рваными. Мне было противно произносить каждое из них. — Скажи что-нибудь, хватит молчать! — я загремела цепью. — Говори со мной!       Парень не отвечал. Он молча смотрел в пол перед собой, вздрагивая на каждое мое резкое движение и шум от цепей, которого мне хотелось создать еще больше. Громче. Решительнее. Я брыкалась и выла, как зверь, ощущая на языке горький привкус разочарования. Но моих сил хватило лишь на пару минут — по стертым запястьям разлилась боль, лопатки сводило от холода железной трубы.       — Рейден, — мой голос изменился, прежняя агрессия сменилась нотами отчаяния. — Поговори со мной.       Казалось, еще одна минута молчания, и я сойду с ума под звуки собственных вздохов, сердцебиения и противного скрежета цепи. Но Рейден заговорил:       — Ты нравилась мне со средней школы, — начал осторожно, — с первого дня знакомства. Я тогда все уши брату прожужжал, что однажды мы будем вместе, и я верил в это. Постоянно звал тебя гулять, делал комплименты, всегда был на твоей стороне. Ты всегда была особенной для меня, но никогда не видела во мне парня. Лишь друга. Я не переставал верить, что когда-нибудь это изменится, но потом появился Баджи, — казалось, парень говорил с горькой улыбкой, — и все действительно изменилось. Я видел, как он смотрит на тебя, будто поедает взглядом, останавливаясь на каждой черте лица и части тела. Каждый раз, когда я замечал это, меня душила ревность. Ты была ему интересна с самого начала так же, как и мне. Но самое обидное — со временем ты стала отвечать ему тем же. В какой-то момент, я почти смирился, что ты влюблена в другого. В конце концов, я хотел, чтобы ты была счастлива. Однако, как оказалось, не один я наблюдал за вашей парой, — голос парня стал сиплым. — Саяке Огаве приглянулся Баджи, и она сказала мне, что ей лучше умереть, чем наблюдать, как что-то достается тебе. Мы заключили сделку…       — Какую, на хрен, сделку? — вырвалось у меня. — Причем здесь наше похищение?       — Я понимаю, что поступил неправильно, начав ей помогать. Не подумал ни о ком, кроме себя, но каждый раз кровь закипала в жилах, когда я видел вас вместе. Я думал, что потеряю тебя, и эта мысль меня пугала больше всего. Поэтому я согласился помочь Саяке, а взамен она должна была помочь мне.       — Интересно, как? Чем она тебя завлекла? — спросила я сразу, даже не пытаясь осудить его за поступок. Слишком неподходящее время, чтобы рассуждать о здравом рассудке и нормах морали.       — Я придурок, Аризу, — грубо ответил он, — повелся на пустую болтовню без всяких гарантий. Будто сознание помутнело, и я схватился за свой последний шанс получить тебя. Понятия не имел, как это сделать, а у нее был план. Мне не было известно, насколько он безумен и жесток.       — Что ей нужно от меня? Почему мы оба в грязном подвале?       — Мы в здании заброшенного парка аттракционов. За городом. По близости нет прохожих, поэтому кричать бесполезно. Я уже пытался.       — Уже пытался? — я вскидываю голову и впиваюсь взглядом в Рейдена.       — Я расскажу обо всем по порядку. Мои слова будут звучат абсурдно.       — Как и есть нам самом деле! — шикнула на парня.       — Саяка сказала, что ей нужно поговорить с Микой, но она не может этого сделать в школе. Слишком много глаз и все в этом роде, но на личную встречу вне школы Мика навряд ли бы согласилась, и меня в этом убедили, поэтому я устроил им встречу в тот день… И обратной дороги не было. После моего звонка, она выбежала из дома, и тут же подъехала черная машина, о которой я, черт побери, не знал! Оттуда вышли два байкера и затолкали ее внутрь. Я успел только дать одному по роже, за что получил в ответ.       — Господи…       — Меня вырубили и затолкали в машину вместе с Микой. Тогда я впервые оказался в этом месте. И чего я только не делал: со всей силы бил наручниками по стали, снова и снова, рвал глотку, чтобы кто-то снаружи меня услышал, но это было бесполезно. Через полчаса ко мне спустилась Саяка с пистолетом в руке. С ней был парень в очках, Кисаки Тетта. Я впервые его видел. Как выяснилось, они работают в паре.       — Мика была с тобой?       — Нет, ее здесь не было. Когда я понял, на что подписался, хотелось разбиться головой об эту трубу. Это самая большая ошибка в моей жизни.       — Ошибка? — вскрикнула я. — Рейден, это не просто ошибка, это Катастрофа!       — Вы все имеете полное право ненавидеть меня. Сдать полиции или сделать все, что придет вам в голову. Я заслужил, — он сказал это серьезно и устало добавил: — Конечно, если мы выберемся отсюда.       — Если выберемся… — тихо повторила за ним. — Что было дальше?       — Саяка сказала, что убьет Мику, если я вдруг сделаю нечто, что помешает ее планам. Любой донос — и ей бы прострелили голову. Я испугался, не знал, как мне поступить. И после того, как меня отвели в ее камеру заточения и приставили дуло к виску, я был согласен на любые прихоти Саяки, лишь бы она ее не тронула.       — Что сейчас с Микой? — мое волнение на пару с паникой плескалось в груди.       — В тот момент она была в отключке, она не видела оружия. Мне было разрешено иногда приходить к ней, чтобы быть уверенным, что с ней все хорошо. Кажется, она должна была всецело меня возненавидеть, после всей истории, что я ей рассказал, но она… — Рейден задумался.       — Что она?       — Сначала, когда я рассказал ей всю историю, хотела меня убить, и я был абсолютно не против. Но, кажется, со временем, Мика почти простила меня. Наверное, у нее шок.       — Она все время сидит на цепи, как мы сейчас? — я вытаращила глаза.       — Нет, все это время она не сидела в грязном подвале на холодном полу. Она в приличной комнате, где есть кровать. Мика в сохранности, как бы дико это не звучало. То же самое с Юзухой, ее тоже навещал.       — Это ведь ты им помогал все время?       — После того, как Мика оказалась в руках скорпионов, у меня не осталось выбора. Я понимал, что все становилось только хуже, целых два похищения. Когда я получил от обеих жертв заслуженную порцию оскорблений, пощечин и прочих ударов, девушки успокоились, и мы решили продумать план побега. Об этом особо нечего рассказывать, план был провальным. Не успели выйти из здания, как нас тут же поймали.       — Что с вами сделали?       — Девочек не тронули, просто отвели в комнаты, а меня знатно избили. Я тогда перестал приходить в школу, нужно было отлежаться дома, пока побои не заживут.       — Ты собирался мне все рассказать возле больницы, так?       — Да, но не успел. За мной уже следили. Они поняли, что я собираюсь соскочить, — сказал он, отчаянно усмехнувшись, как будто над собой. — Да, я не знал, как стоит поступить, чтобы не наломать еще больше дров, но скрывать все, что происходит, больше не мог, — тон был тяжелым. Рейден судорожно набрал воздух в легкие. — Вечеринка, которую ты устроила у себя дома, была ловушкой, да?       Я кивнула.       — Так и знал. Направил туда скорпионов, чтобы вы устроили облаву. И у вас почти получилось. Саяка сильно взбесилась, когда обо всем узнала. Сразу же прибежала ко мне в дом. Я вышел на лестничную площадку, чтобы поговорить и прикинуться дураком, — еще один тяжелый вздох. — В ту минуту Иоши возвращался домой, он слышал весь разговор. Это произошло резко, никто не успел моргнуть — когда Иоши подошел совсем близко, Саяка столкнула его с лестницы. Я успел лишь схватить ее за руку, когда было поздно.       Мне стало труднее дышать. К горлу подступила тошнота. Мне стало не по себе.       — Какая же мразь… — надрывно сказала я, сама не зная, о ком из них подумала.       — Я знаю, что мне нет прощения, но я все равно должен сказать. Прости, Аризу, Я… мне жаль.       — Чего она добивается? — я игнорировала извинения парня. Хотелось лишь вытереть об них ноги.       — Об этом мне неизвестно. Но явно чего-то безумного.       Дальше между нами была лишь тишина. Густая и напряженная. Губы пересохли, помимо головной боли и стертых запястий, меня начала мучить жажда. Сказать было нечего, зато пугающих мыслей было предостаточно, и они вращались одна за другой. Саяка сошла с ума. Она решила избавиться от всех по очереди? Почему методы настолько изощренные? Она точно хочет убить нас.       Даже не знаю, сколько времени прошло, с момента нашего прибывания здесь. Неожиданно глаза начали слипаться. Я чувствовала предательскую слабость в теле, которая росла вместе с осознанием ужаса, который нам придется пережить. Но в глубине души все еще таилась призрачная надежда, что Такемичи, ждавший меня возле больницы, смог вовремя заподозрить неладное.

***

      Я в парке. Свежий холодный воздух обдувает мое лицо. Я стою перед огромным колесом обозрения, задрав голову. Ось теряется где-то в облаках, ржавые спицы разбегаются в стороны, кабинки шатаются на ветру — медленно, тяжело, будто их кто-то раскачивает.       Я смотрю на свои чистые руки — ни крови, ни ссадин, ни грязи под ногтями. Кожа гладкая, бледная, с голубоватыми прожилками вен. Я верчу ладонями, рассматриваю их и не узнаю. Но на мне белое платье, которое я сразу вспоминаю. По крою, по поясу, по тому, как ткань струится при каждом движении.       — Аризу.       Я поднимаю взгляд.       Она стоит у основания колеса. В том месте, где когда-то была очередь из детей с сахарной ватой и родителей с фотоаппаратами. Теперь там только моя мама. Одна. Она улыбается, и от этой улыбки у меня сжимается сердце так сильно, что, кажется, я слышу, как трещат ребра. Светло-русые волосы волнами рассыпаются по плечам, в них запутался ветер. Серо-голубые, искренние глаза.       Она живая. Она здесь. И я смотрю на нее, и не могу отвести взгляд, и боюсь моргнуть, потому что вдруг она исчезнет.       — Ты боишься? — спрашивает меня.       — М-м?       — Ты всегда боялась высоты, помнишь? Ни за что не хотела садиться на колесо обозрения. Хваталась за мою руку, кричала: «Мама, я боюсь!» А потом, когда мы поднялись на самый верх, ты забыла про страх. Прижалась носом к стеклу и сказала: «Мама, отсюда всё такое маленькое. Даже то, что пугало внизу».       Я легко смеюсь. Но это колесо по-прежнему кажется мне зловещим и ненадежным.       Мама протягивает руку — такую нежную и теплую. Я делаю шаг к ней. И в этот момент чувствую холод. Он поднимается откуда-то снизу. Опускаю взгляд и вижу воду.       Она появляется из трещин в асфальте — медленно, будто нехотя, будто земля отдает то, что долго держала в себе. Сначала тонкая пленка — блестящая, зеркальная, она покрывает асфальт, отражая облачное небо и ржавые конструкции.       Воды становится больше. Она сочится из-под каруселей, из темных провалов павильонов. Течет по трещинам, собирается в лужи, соединяется, наступает. Я слышу ее тихий, настойчивый шепот — будто она говорит со мной на языке, которого я не понимаю, но смысл которого знаю наизусть.       Она мутная и пахнет чем-то горьким. Страхом, сомнениями, ненавистью, виной. Той самой, которая жила во мне пять лет. Которую я носила в груди, в горле, в каждом вздохе.       Я вздрагиваю от ее липкого прикосновения к моим щиколоткам.       — Мама?       Она смотрит на воду спокойно, без страха и паники.       — Ари, тебе пора выбираться, — спокойна отвечает и тянет меня к колесу обозрения, которое внушает не меньше страха, чем грязная вода под ногами.       — Но это же опасно! — говорю я, и голос дрожит. — Оно старое, ржавое. Может упасть. Я могу разбиться!       — Иногда, — голос был уверенным, — то, чего мы опасаемся больше всего, становится единственным, что может нас спасти.       Вода поднимается к поясу. Холод сжимает внутренности, и я чувствую, как дрожь проходит по всему телу. Мама тянет меня к ржавой кабинке. Я забираюсь, и она со скипом захлопывает дверцу.       — Что ты делаешь? Я не стану подниматься без тебя!       — Тебе пора выбираться, — говорит мама и тепло улыбается, будто снова прощается со мной.       Кабина трогается с места. Я отшатнулась на спинку сидения и посмотрела вверх, на небо сквозь старые, побитые временем спицы.       — Ма… — я опускаю взгляд, но мама исчезла, словно испарилась и никогда не стояла в воде по пояс. Но это было взаправду. Я чувствую ее присутствие, даже когда не могу найти глазами.       Я поднимаюсь наверх. На вид жуткая и опасная кабина, на самом деле хорошо справляется со своей работой — осторожно поднимает меня к небу. Чем выше — тем меньше было переживаний и больше спокойствия. Однако через миг я слышу резкие звуки, глухой щелчок замка и чьи-то голоса.       Рейден.       Я открыла глаза.       Сразу. Без промедления. Без мучительного возвращения в реальность. Без секундной дезориентации, когда не понимаешь, где ты и что происходит. Я очнулась от звука замка и тяжелого, протяжного скрипа петель, которые не знали смазки, черт знает, сколько лет.       В подвал проник режущий глаза свет. Я подняла голову, щурясь от света, взглянула на силуэты — трое мужчин. Трое гребаных мужчин, которые заполонили собой дверной проем, заставили мое сердце прокатится на американских горках и забиться где-то в горле, перекрывая дыхание. Самый высокий из них стал приближаться ко мне. Он достал из кармана ключ — маленький, блестящий, — и потянулся к моим рукам. Металл разжался, запястья освободились.       — Вставай, — сказал он, схватив меня под руку, и дернул вверх.       Я проглотила язык. Моя нервная система не знала, как реагировать в подобной ситуации. Начинать молить о пощаде, захлебываясь паникой? Плюнуть в его мерзкую рожу? Наивно попросить, чтобы меня отпустили? Может быть, заплакать? Я просто молчала, судорожно переключая взгляд с него на Рейдена, лицо которого оставалось непроницаемым. Он видел этих людей не в первый раз.       Я оглянулась. Третий парень — в очках, с надменным лицом — стоял у входа, скрестив руки на груди. Он не смотрел на меня. Не смотрел на Рейдена. Просто стоял, глядя в пустоту, и ждал.       Рейдена уже подняли. Коротко стриженный парень поставил его рядом со мной. Рейден шатнулся, чуть не упав, но удержался. Его лицо было бледным, под глазом — огромный синяк. Он тревожно посмотрел на меня и сразу отвел взгляд, в котором, как мне показалось, не было даже призрака надежды.       — Пошли, — сказал парень в очках, его голос был тихим, спокойным, будто он приглашал нас на церемонию чаепития, но по телу прошлась дрожь.       На ватных ногах я поднялась по лестнице, за которой следовал длинный коридор с бетонными стенами, давящими на меня с обеих сторон. Казалось, мы не в здании парка аттракционов, а в подземном бункере.       Мы шли молча. Только звук шагов и мое дыхание — прерывистое, громкое. Впереди коридор раздваивался.       — Его — туда, — сказал мерзкий парень в очках, кивнув в сторону правого прохода, туда, где не горело ни одной лампы. Черная, зияющая пасть, из которой веяло холодом. Мы стали поворачивать в другую сторону и из моего горло, наконец-то, вырвался хриплый звук:       — Нет! — Я дернулась, пытаясь повернуться к Рейдену, но высокий парень, стоявший за моей спиной, грубо схватил за плечо, запретив двигаться.       — Тихо, — голос был низким. — Не дергайся.       — Куда вы его ведете? — закричала я, пытаясь вырваться. — Рейден!       Рейден обернулся. В его глазах не было ни капли страха, лишь усталось и смирение… и слезы. Этот взгляд я никогда не видела прежде. Он прощался со мной… Открыл рот, чтобы что-то сказать, но байкер с короткой стрижкой дернул его за плечо и толкнул в темноту. Они стали исчезать в ней.       — Рейден! — отчаянно дернулась, и в тот же миг холодный металл коснулся моего виска, заставив оцепенеть.       — Заткнись, — прошипел ублюдок сзади, сжав мое горло свободной рукой.       Я не дышала. Боялась, что, если сделаю вдох, палец на спусковом крючке дрогнет. Парень в очках лишь слегка повернул голову в мою сторону, я обратила внимание на острые черты лица и отрешенный взгляд, словно его вообще не интересовало происходящее.       Они повели меня дальше, по левому коридору. Я не сопротивлялась. Ноги не слушались, подкашивались на каждом шагу. Мы прошли несколько метров. Десять. Двадцать. Я не считала. Не могла.       А потом я услышала выстрел.       Глухой — не громкий, не звонкий. Но он заставил вздрогнуть, и тело сжалось так, будто собралось исчезнуть. Горячие слезы текли по щекам, горько скатывались по шее. Я чувствовала, как надежда погибла внутри меня вместе с этим выстрелом, и не осталось ничего кроме последнего взгляда Рейдена. Еще пару всхлипов, и у меня началась бы истерика, я бы упала на пол и громко закричала, попытавшись выплеснуть обжигающую боль наружу.       Но мы пришли. Парень в очках постучал в дверь, и этот звук на долю секунды вырвал меня из пучины мыслей. Дверь была открыта. Меня грубо толкнули внутрь, не успела я пискнуть.       Комната была обычной, похожей на офисный кабинет, правда слишком пустой. Здесь был стол, стулья.       И Саяка. Виновница проклятого, до тошноты зверского торжества. Она сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела четко на меня.       — Оставьте нас, — сказала она. После ее слов Просьбы? Приказа? байкеры аккуратно закрыли дверь (гораздо аккуратней, чем обращались со мной) и удалились.       Мы остались вдвоем.       Я стояла, прислонившись спиной к двери. Ноги не держали. В ушах шумело.       — Присаживайся, — Саяка кивнула на стул напротив себя. — Не бойся, он не кусается.       Я не сдвинулась с места.       — Я сказала, присаживайся, — повторила она, и в ее голосе появилось нечто горькое и знакомое, словно я проживаю дежавю. В голову врезалось воспоминание из средней школы, где я, не жалея руки, бью Саяку по лицу. — Ты плакала? — в этом вопросе не было ничего, кроме любопытства, а в глазах ничего — кроме абсолютной, ледяной пустоты, проникшей сквозь мои мышцы и ребра — в сердце. Она спятила. Окончательно и бесповоротно.       Девушка сидела за столом, сложив руки перед собой. Ее поза была безупречной — той самой, которую годами вырабатывали школьные строгие учителя. Прямая спина, опущенные плечи, чуть наклоненная голова. При других обстоятельствах я бы подумала, что она сидела в кабинете и с нетерпением ждала начала урока, а не встречала пленника, с красными от слез глазами и посиневшими от наручников запястьями.       — Ты приказала убить его? — процедила я, стараясь не пустить новую слезу.       — Кого? — девушка приподняла брови, нахально изобразив непонимание. — Рейдена? Свою первую любовь? Получается, так. Рейден выполнил свою часть сделки — он мне больше не нужен. От него слишком много проблем.       Я, не выдержав напряжения, подбежала к столу впилась ладонями в деревянную поверхность. Я была в полной готовности, чтобы расцарапать ее чистое, давно не видевшее повреждений лицо. Она посмотрела на меня, как на одичавшую зверушку, и уголки ее губ слега поднялись вверх. Я была готова закричать на нее, но Саяка опередила меня неоднозначной фразой:       — Я ждала, когда ты проснешься! Когда откроешь глаза и посмотришь на меня. По-настоящему. Не как на злую стерву-одноклассницу, которую можно игнорировать, — сказала девушка, болезненно улыбаясь, — а как на ту, кто держит твою жизнь в своих руках.       — Чего ты хочешь от меня? — вопрос был тихим. В голове все еще звучал необратимый выстрел.       — Я хочу кое-что тебе показать.       Она опустила руку под стол, достала что-то из кармана куртки. Маленький потертый лист с загнутыми краями. Положила его на стол и ловким движением пальцев отправила скользить до моей стороны стола. Это фотография.       На переднем плане стоял молодой парень в форме Скорпиуса, обнимая девушку за талию. Он беззаботно улыбался, глядя в объектив камеры, и во всей его позе было что-то собственническое. Она — моя. Я — ее. Девушка, прижавшаяся к его плечу, неподдельно смеялась и была счастлива.       Я продолжила смотреть, пытаясь понять, зачем Саяка дала мне этот снимок. Обратила внимание на темные волосы парня, зачесанные назад, широкие плечи, разрез глаз, линию челюсти… мои пальцы задрожали, я опустила фотографию на стол, ощущая, будто мне дали под дых или вонзили нож в живот. Этого не может быть.       Я знаю его.       Нет… Теперь я не уверена, что знаю этого человека.       Какая-то часть меня все еще пыталась отрицать увиденное.       — Это твой отец.       Воздух кончился.       Саяка обвела меня непроницаемым взглядом и добавила:       — Твой отец и моя мать.       — Что? — выдохнула я, голос был чужим.       Саяка не ответила. Она смотрела на меня, и в ее глазах было то же самое терпение. Она ждала. Знала, что я пойму.       Я снова посмотрела на мужчину. На его темные волосы, черты лица, на широкие плечи. На его улыбку — знакомую и родную. Потом медленно перевела взгляд на Саяку, ее каштановые волосы, глаза — темные, глубокие, такие же, как у… Нет. Я не собиралась заканчивать мысль, не хотела, чтобы она стала правдой. Но она уже была правдой.       Саяка встала с места и медленно подошла ближе ко мне.       — Он был байкером. Твой отец, Аризу. Тот самый, который запрещал тебе связываться с байкерами. Который учил тебя, что они все преступники. Он был одним из них. Членом «Скорпиуса». Молодым, красивым и дерзким. И он встречался с моей матерью.       Она провела пальцем по фотографии.       — Они были вместе. Не тайно, не скрываясь. Вместе. Он любил ее. Или думал, что любит. А потом он встретил твою мать, Джину. — Голос всего на мгновение дрогнул на имени мамы. — И все закончилось, — сказала она. — Он бросил мою маму, как ненужную вещь, как игрушку, которая истрепалась. И ушел к твоей.       Я отказывалась верить в ее слова, которые были ударом, нанесенным камнем по сердцу. Я молча подняла голову, чтобы на секунду посмотреть в ее глаза. Они выглядели болезненно, но в голосе присутствовала крупица радости — она, действительно, мечтала вывалить этот груз на мои плечи. И какая-то часть моего сердца истошно кричала, заставляя меня поверить в эту историю.       — Он жил на две семьи, — сказала она. — Твоя была настоящей. С фамилией Михара, с обручальным кольцом, с совместными фотографиями на стенах. А моя была тайной, секретом, который он держал под замком.       Саяка сложила руки на груди и стала медленно ходить вокруг стола, продолжая рассказ:       — Я родилась случайно, он не хотел меня. Не хотел нас. Моя мать надеялась, что ребенок его удержит, но он не вернулся. Никогда. Джеро присылал деньги, даже с излишком. Иногда заходил. Но ни разу он не назвал меня дочерью, не обнял, не сказал, что любит. Никогда.       — Что случилось с твоей мамой? — выдавила из себя я сиплым голосом и почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Тяжелая, как все, о чем говорит саяка.       — Она ждала его, — она ответила почти шепотом, будто слова стоили огромных усилий. — Все время ждала, думала, что он вернется, что выберет нас… У нее были проблемы с психикой, достались по наследству. С годами ее паранойя только росла, и однажды она сломалась. Стала пропадать, бредила, говорила о побеге, а потом умерла. Выбросилась с балкона посреди ночи. В той самой квартире, которую Джеро ей подарил.       Саяка резко перестала ходить вокруг и облокотилась руками на стол, немного склонив голову, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.       — Твой отец не убивал ее, я знаю, — сказала она с новой интонацией, похожей на заботливую. Она хотела меня успокоить? Нет. Все, что у нее получилось сделать — это вызвать новую волну паники своими обезумевшими, огромными глазами и предвкушение своей скорой гибели за грехи отца. Сакая продолжила: — Но он… он сделал это с ней. Своим молчанием, своим выбором, любовью к другой женщине. Она умирала медленно. Годами. Каждый раз, когда он приходил к нам и уходил. Каждый раз, когда смотрел на меня и не называл дочерью. Каждый раз, когда выбирал вас! — ее губы искривились в горькой улыбке.       Она почти заплакала, но в моем сердце — и так насильно вывернутом наизнанку — не было места для сочувствия. Я проглотила вязкую слюну и перемялась на стуле, ощутив ноющую боль в ногах, которые до сих пор помнили бетонный пол подвала.       — Так, я расплачиваюсь за грехи отца?       Саяка подняла на меня глаза. На секунду мне показалось, что в них мелькнуло что-то — удивление? жалость?       — Нет, — протянула она, — ты расплачиваешься за свои собственные.       Я услышала, как забилось моё сердце — слишком быстро.       — Думаешь, я ненавижу тебя за то, что он выбрал твою мать, а не мою? Нет. Я ненавижу тебя за то, какая ты есть! — казалось, на ее губах стало на одну трещину больше. — Ты всегда получала всё. Легко. Без усилий и борьбы. У тебя были родители. Не один, не мать-одиночка, которая сходит с ума у тебя на глазах, а двое, которые тебя любили и гордились тобой.       Её пальцы впились в край стола. Костяшки побелели.       — У тебя были друзья, которые за тебя горой. Мика, которая, не задумываясь, вставала на твою сторону. Юзуха, которая знала тебя с детства. Рейден… — её голос дрогнул на его имени, но она взяла себя в руки, — который смотрел на тебя щенячьими глазами и готов был на всё, даже на сделку с дьяволом, лишь бы ты обратила на него внимание. А ты даже не замечала этого, — сказала она, в голосе появилась хриплая горечь. — Ты просто жила. Смеялась. Пела. Побеждала. Ты даже не представляешь, как я ненавидела тебя, когда ты выиграла тот конкурс! — я вспомнила. Музыкальный конкурс. Белое платье. Мамина улыбка в зале. — Я готовилась к нему месяцами! Я репетировала каждый гребаный день. А ты вышла на сцену — и просто спела. И у тебя получилось лучше. Как всегда.       Она выпрямилась, отошла к окну и встала прямой спиной ко мне. Я увидела пистолет за поясом брюк и громко сглотнула.       — А потом появился Баджи. Я сразу обратила на него внимание — все-таки в очках и строгом костюме он такой горячий, — девушка тихо усмехнулась. — Хотя, его привычный образ тоже мне по вкусу. Подходила к нему, общалась, улыбалась. Даже впервые за учебные годы разрешила себе немного отклониться от образа прилежной школьницы — распустила волосы, надела короткую юбку. Ты помнишь? А он даже не посмотрел на меня, — как-то по-детски обиженно сказала девушка. — Он смотрел только на тебя. С первого дня. Я видела, как он провожал тебя взглядом, как искал в толпе. Ты просто была собой, и этого хватило, тебе всегда везет бе-зо-го-во-роч-но… — она обернулась. Лицо было бледным, глаза горели — впервые за весь разговор в них появилось что-то живое. Настолько живое, что казалось, поедало ее изнутри.       — Смерть моей мамы ты тоже назовешь везением? — процедила я, сквозь зубы, не понимая, почему она не берет во внимание самую большую трагедию в моей жизни, которая отравляет меня по сей день.       — Ты думаешь, какой-то пьяный байкер случайно сбил её на пешеходном переходе? — Саяка наклонила голову, разглядывая меня. — Ты правда верила в несчастный случай все эти годы?       Каждое слово прожгло кислотой мою грудь, вызвав головокружение. Меня словно хлестко ударили по лицу, безжалостно расцарапали ножом и засыпали солью.       — Что? — я встала со стула на ватных ногах. Мир перед глазами начал расплываться. — Что ты говоришь? Саяка будто еле сдерживала истерический смех.       — Твою мать убил мой дядя, Аризу, — сообщила она, как что-то всем очевидное и забавное. Я почувтсвовала, как мое лицо загорелось, воздух в легких стал острым и колючим. — Нобору Киото, командир Скорпионов прошлого поколения. Он долго выслеживал ее, выжидал подходящего момента, чтобы пустить пулю в лоб, и в один день сел за руль пьяный, разогнался и просто сбил её. На твоих глазах, что вряд ли входило в его планы.       Я стояла напротив неё, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони до боли. Животная ярость поднялась откуда-то снизу, прямо из преисподней, и заполонила мое тело.       Я резко подошла к Саяке, кулак сам собой взлетел вверх, и я ударила. Почувствовала, как костяшки встретились с её лицом, и голова дернулась в сторону от силы удара. Из уголка её рта потекла тонкая струйка крови. Саяка отшатнулась и прижала ладонь к губе.       В её глазах на одно короткое мгновение мелькнула растерянность, но этот миг прошёл так же быстро, как и наступил, ему на смену пришла глубокая пустота. Такая, что по спине пробежали мурашки. Я занесла руку для второго удара, но не успела — её пальцы обхватили моё запястье так ловко и быстро, будто она всю жизнь только и делала, что ловила чужие кулаки. Я дёрнулась, попыталась вырваться, но она сжала сильнее, и я ощутила, как её пальцы вдавились в кости, боль прошила руку от запястья до плеча. Она отпустила мою руку — резко, толчком, от которого я чуть не потеряла равновесие — и в следующую секунду её пальцы уже вцепились в мои волосы. Я вскрикнула от боли. Она дёрнула вверх, заставляя меня запрокинуть голову.       — Ненавижу этот цвет, — прошипела Саяка, разглядывая красные, запутанные пряди.       Ее рука дернула меня в сторону стола, и я не успела даже подставить руки. Просто почувствовала, как лоб встречается с деревянной поверхностью, выбивая глухой мокрый звук. В ушах зазвенело. Боль пришла не сразу — сначала осознание, что я лежу на холодном полу лицом вниз, а по щеке течёт что-то тёплое и липкое, собирается в лужицу на полу, смешиваясь с пылью и грязью. Я провела пальцами по лбу, за мгновение на них скопились капли алой крови. В следующее мгновение голова загорелась так, будто меня ошпарили кипятком. Я рвано выдохнула.       — Вставай! — голос Саяки доносился сверху, она стояла надо мной и смотрела, как я корчусь на полу.       Ноги не слушались, моя попытка оттолкнуться от пола дрожащими руками оказалась тщетной. Тогда девушка присела рядом и снова вцепилась в мои волосы, усиливая боль. Она вывернула мою голову в бок, чтобы смотреть на мое окровавленное лицо и приставила пистолет к горлу. Через звон в ушах я расслышала тихий щелчок оружия — одно неверное движение и я попрощаюсь с жизнью. Лицо Саяки приблизилось к моей щеке. Она хрипло продолжила рассказывать, я лишь пыталась не застонать от боли, тяжело дыша, и чувствовала кисловатый запах ее дыхания.       — Нобору был единственным, кто по-настоящему меня любил. Он всегда был рядом, поддерживал, не присылал деньги, чтобы откупиться, а просто любил, потому что я была дочерью его сестры, частью его семьи. И убийство твоей матери — это месть твоему отцу. Но увы, она прошла громче, чем он задумывал, и его посадили.       На этих словах она сильнее стянула мои волосы, из моего горла вырвался мучительный стон. Во рту скопилась слюна, и, наверное, меня скоро стошнит.       — А несколько месяцев назад он умер в тюрьме, — тихо сказала она. — Его отравили, представляешь? — она издала хриплый, нездоровый смешок. — И в тот момент я поняла, что если хочу что-то изменить, то должна сделать это сама. Я связалась со Скорпионами. Это оказалось несложно, знаешь. Я — младшая сестра бывшего командира, меня уважали, слушались, и впервые в жизни я была не тенью и не ошибкой. Здесь я познакомилась с Теттой Кисаки. Ты его видела — он привел тебя в эту комнату. Оказалось, у него свои счёты с Баджи. Давние. И он был рад знать, что вы влюблены друг в друга. Кейске уничтожил его, сделал посмешищем, и он хотел отомстить. А я хотела уничтожить тебя. Наши желания идеально совпали.       Она замолчала, в густой тишине я слышала только своё прерывистое дыхание и ощущала, как капля крови медленно стекает по моей брови и стремится в глаз. С каждой секундой речь Саяки становилась более абсурдной. Чаша безумия в моей голове давно переполнилась.       — Мы придумали план, она сказала почти заговорщицки, посвящала меня в великую тайну. — Уничтожить всё, что тебе дорого, чтобы ты чувствовала то же, что и я — отчаяние и безнадежность. Чтобы ты знала, каково это — смотреть, как у тебя забирают всё, и ты ничего не можешь с этим сделать.       — Саяка…       — Хватит разговоров! — она грубо подхватила меня за плечо и подняла на ноги. Теперь пистолет смотрел в затылок. — Сейчас ты увидишь своих друзей и то, что от них останется.       Я неживым взглядом обвела дверь, к которой меня подтолкнула девушка пистолетом в спину, ненастойчиво, как пастух толкает скотину. Мы вышли к коридор, прохладный воздух слегка обдул мое лицо. Я шагала вперед, переступая через свои ноги и не пытаясь сопротивляться. Но в голове, сквозь боль и кровь, пульсировала одна мысль: черные мотоциклы, черные куртки, рев моторов. Я не знала, смогут ли они найти меня, но цеплялась за эту мысль, как падающий в пропасть — за единственный выступ на отвесной скале. Призрачной надежды хватало, чтобы переставлять ноги навстречу тому, что приготовила эта психопатка.       Баджи, мать твою, помоги мне!       Коридор был широким, с высоким потолком, стены облупились, кое-где виднелись остатки бежевой краски, плитка на полу местами отсутствовала, обнажая серый бетон. В воздухе витал запах сырости и плесени. Мы прошли мимо нескольких дверей с табличками, на одной из которых было написано «Дирекция». Мы в здании администрации.       Саяка толкнула меня за угол, я увидела впереди высокие двойные двери с медными ручками.       — Открывай, — почти пропела девушка, и я дрожащими пальцами толкнула двери от себя.       Я огляделась. Зал оказался огромным. Куполообразный потолок уходил вверх и был когда-то расписан вручную — я видела остатки голубой краски, обрывки облаков, которые когда-то плыли над головами посетителей. Но теперь купол был пробит во многих местах, через огромные дыры сочился свет серого неба. По центру зала стояла старая жуткая карусель. Через облупленную краску виднелся металл, деревянные лошадки застыли в бесконечном галопе и на их шеях болтались порванные веревки.       Я почувствовала, как пистолет, приставленный к моей спине, дрогнул. Сначала едва заметно, потом сильнее, будто руку Саяки свело судорогой.       — Где они? — прошептала Саяка едва слышно.       Ее рваное дыхание становилось громче, и мне показалось, что она не контролирует ситуацию. Я медленно обернулась и обвела девушку мутным взглядом. Она практически опустила оружие и стала озираться по сторонам. Сквозь проломы в куполе доносились звуки. Глухие удары. Крики. Мотоциклы.       На улице драка.       — Это тоже входило в твой план? — почти ехидно сказала я, насколько это было возможно, игнорируя разбитую голову и текущую без остановки кровь.       — Замолчи, — холодно бросила Саяка, озираясь в стену, за которой был источник шума.       Она потеряла бдительность. Всего на секунду. Вдруг чья-то нога быстро возникла в воздухе между нами, я зажмурилась и сделала пару шагов от Саяки. Пистолет вылетел из её руки с глухим металлическим лязгом, отскочил от пола и улетел на несколько метров от нас.       Я подняла голову и не поверила глазам. Темные взъерошенные волосы, побитое лицо, знакомые глаза. Рейден стоял между мной и Саякой.       — Рейден, — выдохнула я, и голос сорвался.       Он не обернулся. Смотрел только на Саяку. Но я видела, как напряглись его плечи, когда он услышал мой голос.       — Жива? — спросил он, не глядя.       Я не могла ответить. В горле стоял ком, слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, и я вдруг поняла, что смеюсь. Надрывно и почти беззвучно, в перерывах между хаотичным сокращением легких.       Рейден жив.       Саяка замерла.       — Как… Как ты…       — Выжил?       — Не сдох! — выкрикнула Саяка, и ее лицо искривилось, на глаза навернулись слезы.       — Благодаря Токийской Свастике. В ее взгляде вспыхнули потерянность и страх.       — Что?       — Они устроили облаву, ты проиграла, — в его голосе читалась злость с примесью облегчения. — Парочка твоих людей, которые были пойманы Тосвой, все-таки сдали тебя, под зверскими пытками. Сейчас на улице скорпионы встречаются лицом с асфальтом либо позорно разбегаются. Все кончено, полиция уже на подходе.       Саяка с ужасом смотрела на него. Её губы дрожали.       — И что ты сделаешь?       Рейден не успел ответить. Мы втроем обернулись на шарканье подошвы по бетонному полу. Парень, который точно так же бесшумно, как и Рейден, оказался с нами в одном зале. Одним быстрым движением он подобрал пистолет Саяки с пола и направил в меня.       — Кисаки! — Саяка закричала так, будто пыталась его остановить, но тот даже бровью не повел.       Рейден толкнул меня рукой к выходу и через миг раздался оглушительный выстрел. Звук отразился от стен и отдал в мою разбитую голову. Рейден подхватил меня под руку и спешно потянул к выходу из зала.       — Кисаки, что ты… — снова заговорила Саяка, вцепившись в свои волосы руками. Я не успела сделать ни шагу к двери, как раздался второй выстрел.       Рейден упал на пол, хрипло выдохнув, будто из него выбили весь воздух. Джинсы на его колене мгновенно потемнели.       — Рейден! — я упала на колени рядом с ним, зажимая рану ладонями.       — Беги, — сказала парень сквозь зубы. Я слышала его голос смутно, будто мы находились в разных комнатах. Он сжал мою руку до хруста костей. — Ари, твою мать, беги!       — Я больше не могу… — выдавила из себя я, чувствуя, как мои ноги замлели, будто кто-то выдернул провода из всех нервных окончаний.       Лишь услышала очередной щелчок. Теперь пистолет смотрел на меня.       — Ты ублюдок! — рявкнула Саяка и я обернулась. Девушка встала перед Кисаки. — Ари нужна мне живой! Это моя месть, понял? Моя! Ты не можешь… — хлесткий удар по лицу прервал ее. Голова мотнулась в сторону и девушка рухнула на пол.       — Заткнись, — озлоблено прыснул парень, — твой план провалился. Скорпиус разгромлен с позором, еще не видела, что на улице происходит?       Она сидела на полу, прижимая руку к щеке, и смотрела на него снизу вверх — в глазах поблескивали слезы, и будто бежала строка «он прав». Все кончено. Ее тщательно продуманная месть завершилась, не успев начаться.       Кисаки продолжил:       — Одна из крыс, пойманных Тосвой, все-таки сдала нас с потрохами. Локация, слабые места, неохраняемые выходы — у них была вся информация для облавы. И это случилось потому, что ты никак не могла остановится на двух похищениях.       Им нужна была Эмма. Они выслеживали ее возле моего дома, чтобы похитить, не зная, что это ловушка. Которая сработала. Кисаки снова перевёл пистолет на меня. Губы расплылись в кривой ухмылке. Больное отродье!       — Баджи разрушил всё, что я строил. Он уничтожил меня, и это никогда бы не сошло ему с рук. Еще вчера у меня был прекрасный план, но теперь… — он крепко сжал рукоятку, — он идеален. Я просто убью тебя.       От его слов желудок скрутило в мертвый узел. Я убрала ладони от кровоточащей раны Рейдена и машинально попятилась назад от опасности. До выхода оставался буквально один метр. Но, к сожалению, пули летают быстрее, чем бегают мои ватные ноги.       — Аризу, ты не просто жертва. Ты — послание. Ему. Пусть знает, каково это — терять то, что дорого.       В ушах колом встал взбешенный крик Рейдена, который пытался вразумить Кисаки. Это безнадежно. Я зажмурилась до белых точек перед глазами. Он нажал на спусковой крючок.       Щелчок.       Ничего.       Я вздрогнула и судорожно вдохнула кислород. Кисаки яростно посмотрел на пистолет и резко дернул затвор. Пусто.       — В моем пистолете было две пули, — в слабом голосе Саяке слышалась горькая улыбка, — для Мики и Юзухи. Одна — в стену, другая — в Рейдена. На Аризу не осталось.       — Беги, — тихо напомнил Рейден.       Я быстро развернулась, насколько это было возможно, и метнулась к выходу. Бежала, не оборачиваясь. Кровь из разбитого лба заливала левый глаз, и я почти ничего не видела им. Стены расплывались в серые пятна, пол уходил из-под ног, но я не останавливалась. Сзади — неумолимый топот. Кисаки догонял меня.       — Кисаки! — вдруг позади меня разразился грубый, но знакомый голос, заставивший остановиться.       — Кейске, — проборомотала я, выдохнув последний воздух.       Он стоял в нескольких метрах за мной. Вышел из бокового прохода.       Топот Кисаки стих. Он остановился — я чувствовала это по тишине, которая вдруг опустилась на коридор. Баджи перевел взгляд с парня на меня, и его глаза тревожно забегали по моему лицу, залитому кровью. Казалось, на секунду его ледяная бдительность треснула, глаза наполнились животным ужасом и злостью.       «Настолько плохо выгляжу?» — спросила я взглядом, слегка приподняв бровь.       Вдруг Кисаки хриплым голосом решил напомнить о своем существовании, Баджи медленно повернул голову в его сторону.       — Вот мы снова встретились, — протянул он, криво ухмыльнувшись и раскрыв карманный нож, — Баджи-са…       Я пошатнулась от резкого звука удара, который разорвал тишину, но не успела даже моргнуть, как Кисаки уже лежал на полу, а его нож со звоном отлетел мне под ноги. Он попытался приподняться, но Баджи даже не дал ему шанса — он схватил его за ворот, прижал к полу и начал вбивать его голову в бетон без остановки с такой силой, что каждый удар сопровождался мокрым звуком.       Я хотела закричать, чтобы он остановился, но голос уже не слушался. Мир перед глазами поплыл окончательно, и я упала на пол, кто-то лишь успел подставить руку мне под голову.       — Ари! — над ухом прозвучал тревожный голос Чифую. — Черт!       Я приоткрыла глаза, Чифую дрожащими руками нажимал на кнопки в телефоне, двое парней в униформе Тосвы пробежали мимо нас в сторону Баджи и Кисаки. Где-то надо мной гремели голоса, топот, чьи-то крики, будто сквозь толщу воды, но я не могла разобрать слов — только чувствовала, как Чифую придерживает мою голову, как его пальцы дрожат, как он говорит в трубку быстро и сбивчиво. Звуки ударов наконец прекратились, и наступила тишина.       Я закрыла глаза, больше не в силах держать их открытыми.

***

Месяц спустя

      — Ну, как тебе? — спросила Мика, встряхивая флакон с ванильным спреем, и облачко сладкого тумана окутало мои волосы.       У Мики в ванной комнате всегда пахло чем-то сладким, будто она жила в кондитерской. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала собственное отражение: короткое каре, которое я никогда раньше не носила. Чёлка, прикрывающая лоб, где теперь слегка розовый вертикальный шрам — напоминание о той ночи, которую я хотела забыть, но она, видимо, решила остаться со мной навсегда. И цвет волос. Мой родной цвет, русый. Без капли той вызывающей красноты, за которую меня когда-то ненавидела Саяка.       — Странно, — сказала я, поворачивая голову из стороны в сторону. — Я будто смотрю на другого человека.       — Ты и есть другой человек, — ответила Мика, убирая флакон в шкафчик. — Та Ари осталась в том парке. Ты — новая. Как тебе?       — Мне нравится, — тихо сказала я, и в груди разлилось что-то тёплое.       — Вы там готовы? — из кухни донесся голос Юзухи. — Я заварила Чай.       — Идём! — крикнула Мика в сторону кухни, закрывая дверцы шкафчика.       Мой взгляд задержался на её худых руках. Ключицы остро выступали из-под выреза футболки. До произошедшего она выглядела иначе — округлые щёки, мягкие линии. Теперь её лицо заострилось, скулы стали резче, улыбка, которая всегда была её визитной карточкой, казалась натянутой. Да, она смеялась, шутила, но в ее глазах больше не было прежнего огня.       И Юзуха, сидевшая за столом с кружкой фруктового чая, выглядела так же. Но сейчас не время пичкать их различными вопросами о душевном состоянии, с чем отлично справляется психотерапевт. Время — просто быть рядом.       Мы сидели втроём на кухне у Мики. Это была наша первая встреча, проходившая не в больнице, в обществе других пациентов и иногда приходящих сотрудников полиции. Юзуха поставила кружку на стол и посмотрела на меня особенным взглядом, в котором читалось одновременно и беспокойство, и надежда. Я поняла, что сейчас вопросы будут задавать мне.       — Как у тебя с отцом? — неуверенно спросила она.       Я сделала глоток чая, чувствуя, как внутри меня поднимается осознание того, что прошлый месяц вместил в себя целую вечность. Мы говорили. Много. Особенно в больнице, когда я лежала и не могла встать, и дни превратились, казалось, в бесконечное, тягучее существование, наполненное писком кардиомонитора и шагами медсестёр в коридоре.       Он приходил каждый день. Я сначала не хотела его видеть, отворачивалась к стене и притворялась спящей. Но он не уходил. Садился на стул у моей койки и ждал. Часами. Молча. И однажды я не выдержала, повернулась и сказала: «Говори». Я слушала его часами, разглядывая белый потолок. Папин голос срывался, когда он говорит о Нацуми, о той ночи, о своей трусости, о том, как он боялся потерять меня с мамой.       Он рассказал мне о своей молодости — о том, как был в «Скорпиусе», когда они ещё не были той самой бандой, а просто группой парней, которые любили скорость и свободу. Как он ушёл оттуда, когда встретил маму. Как пытался забыть вторую семью, которую создал по глупости, по слабости, по молодости. Врал и боялся, что правда разрушит всё, что он построил. И как боялся, что я возненавижу его. Теперь я знаю всё. О том, что он был заместителем главы прошлого поколения «Скорпиусов», заместителем дяди Саяки. О том, что его молодость была полна тьмы, из которой он пытался вырваться. Он никогда не хотел причинять боль — ни маме, ни мне, ни Саяке. Но он сделал это. Просто потому что не знал другого способа существовать. И, может быть, он прививал мне нелюбовь к байкерам с детства, потому что хотел защитить от них. Или от себя самого. От своей тени, которая преследовала его всю жизнь.       Я отставила кружку в сторону, чувствуя, как остывает чай.       — Мы говорили, — тихо ответила я, — много. Он рассказал мне всё. Про вторую семью. Про то, что был в Скорпиусе и про то, что боялся, что я не прощу его. Прошло слишком мало времени, чтобы переварить всё это. Я не могу просто взять и сказать: «Да, папа, я тебя прощаю». Не знаю, простила ли я его, но точно знаю, что хочу попробовать. Я хочу дать себе время, чтобы понять, что я чувствую.       Юзуха кивнула, и я увидела, как в её глазах промелькнуло что-то тёплое. Мика молчала, глядя в окно, но я чувствовала, что она слушает.       — Я навещала Иоши вчера, — сказала я, поднимая глаза на подруг. — Он уже сидит в кровати. Отбивает ритм по тумбочке и говорит, что хочет скорее вернуться к барабанам.       — Да? — спросила Мика, и я услышала в её голосе ту самую лёгкость, которую так любила. — Он уже разговаривает?       — Да. И даже пытается вставать. Врачи говорят, что реабилитация займёт время, но он идёт на поправку.       — Буду ждать вашего выхода на сцену, — с легкой улыбкой сказала Юзуха.       — Правда, уже не в том составе, — тихо добавила Мика.       Ее слова повисли в воздухе. Мы не говорили о Рейдене. Старались не касаться этой темы, потому что она была слишком острой. Он был не просто членом музыкальной группы, но и близким другом. Мы откроем эту тему, но потом, когда раны перестанут кровоточить.       Рейдена посадят после судебного разбирательства — как сообщника преступника. Ему светит срок. Не такой большой, как мог бы быть, если бы он не помогал нам в конце, но достаточный, чтобы перечеркнуть его жизнь. Кисаки ждёт та же участь — только намного хуже. Ему предъявят больше статей: покушение на убийство, похищение, участие в преступной группировке, незаконное хранение и использование оружия. Предъявят всё, что только можно.       А Саяка не попала в тюрьму. Её признали невменяемой. Врачи сказали, что она не контролировала свои действия, что её психика была разрушена годами одиночества, боли и ненависти. Она сейчас в психиатрической больнице под наблюдением. Я знала, что отец навещал её. Он рассказал мне, что она не реагировала на него, не поворачивалась, не говорила ни слова. Еще бы!       Я не знала, что чувствовать, когда думала о ней. Иногда мне казалось, что я должна ненавидеть её. Иногда — что должна пожалеть. А иногда просто пыталась понять, где заканчивается её вина и начинается её болезнь. Так и не нашла ответа. Может быть, его и не было.       — Слушайте, давайте сегодня просто отвлечёмся? — предложила Юзуха. — Ну, хотя бы на один вечер. Посмотрим какой-нибудь сериал, закажем еду, будем делать вид, что мы обычные девчонки, у которых нет судебных заседаний и психотерапевтов.       Мы с Микой усмехнулись и приняли предложение. Пересели на диван, и Мика включила какой-то старый сериал. Я посидела с ними еще полчаса и сказала, что мне нужно идти. У меня назначена встреча с Кейске на набережной.       Пока я одергивала белый топ и поправляла новую прическу, Мика подошла сзади, положила голову мне на плечо, и с загадочной улыбкой сказала:       — Помню, ты говорила, что в Баджи нет ничего особенного, и ты совсем не заглядывалась на его мышцы, — ее губы расплылись в широкой улыбке.       Я цокнула языком и ладонью убрала лицо Мики с плеча. Она звонко посмеялась. Это был первый искренний смех за месяц.       — Кстати, странная вещь, — сказала Юзуза, выйдя из зала, — Такемичи заходил к нам вчера, посидел, выпил чаю, а потом вдруг подошёл к Хаккаю, пожал ему руку и ушёл. Даже не попрощался нормально. Просто — рукопожатие и всё. Хаккай потом сидел и смотрел на свою руку, будто там что-то осталось. Я, конечно, не придала этому значения, но выглядело это очень странно.       Я улыбнулась про себя. Знала бы она, что это рукопожатие значило.       — Он просто умеет прощаться по-своему, — ответила я, открывая дверь. — Увидимся.       — Он просто чудик, — по-доброму сказала Мика мне вслед.       Я вышла на улицу. Вечерний воздух был тёплым, пах травой и нагретым асфальтом, а небо над головой полыхало ярко-оранжевым. От дома Мики до набережной было рукой подать — я прошла через знакомый переулок, мимо пекарни, где когда-то покупала дораяки, и уже через несколько минут была на месте.       Он уже стоял там, опираясь на байк, скрестив руки на груди и глядя на меня с той особенной, язвительной ухмылкой, которую я так хорошо знала.       — Ну, — протянул парень, — теперь мне тоже придется подстричься под горшок, чтобы соответствовать.       Сам он горшок!       Я возмущённо фыркнула, уже открывая рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но он не дал мне и слова сказать. Его рука скользнула по моей талии, притягивая ближе, и я почувствовала, как его теплые пальцы запутались в моих коротких волосах.       — Мне нравится, — сказал он тихо, и голос его потерял всю прежнюю насмешливость, став привычно глубоким и спокойным.       Я провела ладонями по его спине, чувствуя, как под тканью куртки расслабляются мышцы, и прижалась щекой к его плечу, закрывая глаза. От него пахло кожей, бензином и чем-то приятным, что каждый раз вызывало легкие мурашки. Мне хотелось растворится в его объятиях. Когда я была в больнице, он приходил ко мне каждый день. Держал за руку, просто был рядом, пока я спала или смотрела в потолок. Я чувствовала его присутствие даже сквозь сны. И мне было тепло. Я чувствовала безопасность рядом с ним.       Кейске сел на байк, я села сзади, обхватила его за талию, прижимаясь грудью к его спине, чувствуя, как мотор заводится и вибрация разливается по нашим телам.       — Только едь быстрее, — шутливо крикнула я ему в спину, чувствуя, как улыбка расползается по лицу, — а то я умру от скуки.       Он усмехнулся — я поняла это по тому, как дрогнули его плечи.       — Ты напросилась, — сказал он, приняв мой вызов.       Байк рванул вперёд, оставляя за спиной город, фонари, набережную и всё, что мы пережили. Тот кошмар, который перевернул наши жизни. Я знала, что впереди ещё много несказанных слов, тяжёлых разговоров и сложных решений, но сейчас, в эту секунду, я не хотела думать о них. Я хотела чувствовать ветер, присутствие Кейске, тепло его тела, и свободу, которая наконец стала моей.