Колокола над Прагой

Российская Империя, Санкт-Петербург, Январь, 1913 года.       Библиотека в этот поздний час была освещена только керосиновой лампой, при свете которой я читала с того момента, когда закончился короткий зимний день. Мое нахождение в этом мире и моя подготовка к той работе, которую придумал для меня вампир, ставший моим формальным опекуном, длилось уже около трех недель. Это время было потрачено, главным образом, на работу над моими языковыми познаниями. Если читать я переучила себя довольно быстро, то письмо и – самое главное – устная речь, которая пестрила не только сленгом, но и  ругательствами, потребовали серьезной и плотной работы. И если от мата меня удерживало присутствие других – я не привыкла материться при чужих, “взрослых” и тех, кто был меня выше по положению – то сленг стал моим бичом. Следующей проблемой стала осанка. Став “крестницей” Александра Георгиевича, большой шишки и обладателя прекрасных манер, я не могла себе позволить больше сидеть, согнувшись как креветка. Никто бы не поверил тогда тому, что он прикладывал руку к моему воспитанию.       Потому мы проводили часы и часы, приучая меня держать спину. Часы, которые вампир не тратил впустую, объясняя мне, пока следил за тем, чтобы я не горбилась, некоторые детали агентурной работы. И если бы не это, то я бы чувствовала бы себя куда лучше. А так мне не удавалось забыть ни на минуту, что осталось совсем немного времени и я отправлюсь играть роль воспитанницы пансиона. И сделаю это только для того, чтобы бесконечно следить, подслушивать, подглядывать, читать чужие документы, изображая при этом что-то вроде заложницы тех людей, которые управляли пансионом, не знающей о своем положении.       Это все заставляло меня быть крайне внимательной к словам вампира, а не просто наслаждаться его речью, переживая, наверное, самый серьезный краш в своей жизни, свалившейся на меня как никогда не вовремя.       – Вам следует помнить, Елизавета Павловна, – Александр Георгиевич стоял за моей спиной и стоило мне хоть немного ссутулиться тут же охаживал меня розгой. Это было не особо больно сквозь все те слои ткани, которые составляли мое платье, но все равно несколько будоражаще, хоть и знала: ничего такого это действие в себе не несет. Скорее уж наоборот, – что работая под видом ученицы в пансионе вы можете попасть в значительное количество неприятных и опасных ситуаций. Главную сложность будет представлять сохранение роли при нахождении в них. При выходе из роли вам, боюсь, придется устранять свидетелей вашего фиаско по возможности.       – Устранять? – я не поверила своим ушам, – Вы же не имеете ввиду…       Меня передернуло и я не закончила говорить. Но вампир меня понял.       – Именно это я и имею ввиду. Вы должны быть  готовы к тому, что вам придется прибегнуть к душегубству, – он сделал короткую паузу, как будто бы желая дать мне время осмыслить немного его слова. И только после этого спросил, –Хотите поменять свое решение? Вы еще можете отказаться до того, как выйдете на место.       Я очень хотела. Но я знала, что альтернатива у меня – уход в свободное плаванье по улицам Санкт-Петербурга начала двадцатого века. Для молодой одинокой женщины даже с образованием и рекомендательными письмами это несло риск проституирования. И это выглядело все еще более вероятным сценарием, чем то, что мне придется пойти на убийство.       – Нет, не хочу, – мотнула я головой.       – Тогда потрудитесь не перебивать, – велел Александр Георгиевич. И продолжил с того места, на котором я его прервала, – Ключом к сохранению роли является навык глубокого погружения в нее. А для этого вам следует обдумать, как ваша маска должна себя вести в той или иной экстремальной ситуации, а также иметь готовые причины нахождения в неположенном месте в неположенное время. Крайне желательно, чтобы они были постыдными, на грани репутационного фиаско. Особенно, если “на горячем” вас поймает мужчина с хорошей репутацией.       – Почему? – на самом деле я была с ним согласна. Я сама поступала похожим образом, когда меня ловили на чем-то не подходящем в родном мире. Чем позорнее причина нахождения в неподходящем месте, тем сильнее этому верят. Но над тем, что лежит в основе этой закономерности я никогда не задумывалась, выведя ее слишком рано, чтобы задаваться этим вопросом.       – По той же причине, почему некоторые ценности дамам лучше провозить через границу среди исподнего, – в этот раз пояснял вампир охотно, вероятно, сочтя вопрос уместным, – воспитанные мужчины не захотят проверять такие деликатные предметы. Точно так же воспитанные мужчины не захотят погружаться в подробности постыдного поведения молодой женщины и постараются инцидент замять, а саму встречу забыть. Вам следует научиться изображать смущение и девичью нерешительность: вы сами к ним не склонны, но они вам помогут более прочего…       – В диких землях любой страны, ага, – пробормотала я, – потому что, если присмотреться, то все земли дикие.       Розга разрезала воздух с характерным звуком и ударила в этот раз больнее, чем во все прочие. Я вздрогнула от неожиданности.       – Стойте ровно, Елизавета Павловна, и поменьше болтайте, если не хотите оказаться на горохе, – тон Александра Георгиевича не оставлял сомнений в том, что это не шутка. Он вообще не был склонен шутить.       Я тут же заткнулась. Горох был для меня очевидным перебором. Помолчав немного, я все-таки решила уточнить. Не столько из любопытства, сколько от скуки – стоять ровно столько времени, не будучи занятой ничем, кроме изучения интерьера комнаты, которой мог охватить мой взгляд, если не поворачивать головы. Даже за вампиром я следить не могла – ходил он бесшумно, чему откровенно говоря очень способствовал ковер с толстенным ворсом, и держался строго за моей спиной. Это, конечно, порядком будоражило – я всегда была из тех, для кого умеренная доля пугающей неизвестности была довольно привлекательной. Тем более с учетом этой розги. Но от безделия я начинала уставать, а внимание мое – рассеиваться, как это было мне свойственно. А от этого я начинала горбиться. Надо было себе как-то помочь.       – Допустим благовоспитанный мужчина действительно не будет лезть в белье и разбираться в постыдных тайнах, – начала рассуждать я, не без удовольствия выискивая в логике вампира изъян, – Но если я буду поймана не благовоспитанным мужчиной, женщиной или кем-то, для кого все эти детали – просто детали? Ваши… наши коллеги, например, могут отличаться изрядной долей бестактности.       – Дело не в том, чтобы они не погружались в подробности, – поправил меня вампир, – дело в том, чтобы они поверили в то, что вы говорите. И постыдность деталей способствует этому. Кроме того, важно…       – Не признаваться слишком быстро. – закончила я фразу, зная это и так. Сколько раз я скрывала от родителей свои дела, признаваясь в каких-то других провинностях и это всегда срабатывала, – Признаешься слишком быстро – тебе не поверят. Надо, чтобы создалось впечатление, что я сдалась под давлением.       – Именно, – еще один хлесткий удар, – но я не разрешал вам меня перебивать.       – Простите, – только бы не горох, боги!       Но нет.       – Простите… кто? – вместо этого вампир решил поиграть в капрала из каждого первого армейского боевика или комедии.       Я замялась. Было слово, обращение, которое нужно было употребять по отношению ко всякому вампиру. И оно, как назло, вылетело из головы именно сейчас и я не могла его вспомнить, как ни старалась. Пришлось сдаться и признаться:       – Я забыла слово.       Александр Георгиевич обошел меня и подал в руки книжку, напечатанную, конечно же, в дореволюционной орфографии:       – Читайте вслух с пятого параграфа и пока не остановлю.       Я раскрыла книгу и начала читать:       – “Поведение девицы в присутствии господ, значительно старше ее по возрасту или положению при отсутствии рядом опекунов или старших родственников. Девице, оказавшись в такой ситуации подобает…” Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Клановицкий лес, Февраль, 1919 года.       Было бы глупо думать, что подобное не может произойти. Особенно после того, как мы с Габриэль на первом же шаге нашего, с позволения сказать, расследования столкнулись с герром Розенкройцем.       Именно тогда я тщательно обдумала, что говорить, когда – я не сомневалась, что такая встреча вопрос времени, а не случая – столкнусь с деканом в неподходящих обстоятельствах. За основу я взяла среднюю реакцию студенток на него и модели поведения, подготовленные еще для пансиона. Пусть я и была уже вдовой, а не девицей, но на меня работал мой приписанный возраст двадцати с небольшим лет, на который можно было бы списать многое. И я собиралась использовать это преимущество полностью.       Впрочем, в этот раз начать я решила с полуправды, чтобы не разыгрывать карту влюбленности слишком рано – она могла еще пригодиться в стартовом положении позже. Но некоторые ее признаки, допускающие двойственность трактовки, конечно, следовало пустить в ход уже сейчас, чтобы в будущем все выглядело более достоверно.       Я посмотрела на свои руки, думая, не стоит ли перчатками растереть щеки для румянца, но, в итоге, плюнула: холод и так сделал меня румяной. Теперь надо было дождаться второго оклика, имитируя попытку остаться незамеченной. Он не заставил себя ждать.       – Я жду.       Декан по-прежнему говорил спокойно и твердо. И от этого, как я с удивлением поняла, было не по себе куда больше, чем от привычных мне по родному миру и пансиону криков. Я вышла, старательно оступаясь на снегу и тяжело опираясь на трость, создавая впечатление некоторой неуклюжести. На моем лице застыла неловкая улыбка.       – Герр Розенкройц! Какая встреча! – я старалась звучать как можно более наигранно, как положено человеку не умеющему лгать в ситуации, в которой он хочет скрыть истинное отношение к встрече. А еще – не смотреть на мага. Так делают, когда неловко и чтобы избежать грозного взгляда, но кроме взгляда у герра Розенкройца была еще и грозная аура, которая как будто бы сейчас, усиливаясь, расползалась по полянке. И она же сейчас вызвала у меня противоестественное желание все-таки посмотреть на герра Рознекройца, а вместе с ним меня пронзила жесточайшая головная боль. Я тяжело оперлась на трость, благодаря богов и науку, которую дал мне Александр Георгиевич, за то, что я придумала, что говорить заранее. Состряпать хорошую ложь без этого в таких обстоятельствах было бы тяжело.       – Хотелось бы узнать, что вы делаете здесь, в лесу, ночью одна, – говорил декан все так же спокойно и это расходилось полностью с той жутью, которая исходила от него.       – Разве это запрещено? Я решила прогуляться и не уследила за временем, ничего такого… – отвести глаза снова стоило усилий, но у меня вышло.       – Какого – такого? – зацепился за слово герр Розенкройц.       – … Предосудительного, – замявшись, ответила я. Это начинало напоминать по атмосфере допрос. В Петрограде я, порой, присутствовала при допросах, которые проводил Александр Георгиевич, который использовал мой отличный навык работы с печатающий машинкой, который я только подправила под старую орфографию, и мне было с чем сравнивать. Так что ощущение возникло не на пустом месте. Хотя, конечно, это “ничего такого” было брошено мной специально, как кость, чтобы зацепились за него и не лезли дальше. Такое часто срабатывало. Но не в этот раз.       – И почему же вы выбрали для своих прогулок лес? – поинтересовался декан, не пойдя той дорогой, которую я для него подготовила, – Плохое место для прогулок молодой женщины в одиночестве, вы не находите?       Я еще как находила. Клановицкий лес был местом, где почти всегда был риск нарваться на грабеж или что похуже, что утверждало меня в мысли: сапожник не так прост, хотя Карлом он – придется признать – совершенно точно не был.       – А почему его для своих прогулок выбрали вы? – вырвалось у меня вместо нормального ответа. Ой, плохо-плохо. Вылетаю из образа со свистом. И то, что герр Розенкройц пошел не по плану меня не оправдывает. Хмыкнув, он заложил руки за спину. Стояли мы сейчас как будто симметрично, разделяемые пламенем костра и в его отсветах лицо декана выглядело все так же похожим на лицо фейри, но уже не из-за красоты, а из-за того, что в нем стало проступать что-то пугающие.       – Фройляйн, – медленно проговорил он, – думаю, вам следует помнить, что если я уклонюсь от ответа, то это просто оставит ваше любопытство неудовлетворенным и в самом худшем случае будет стоить мне еще одной сплетни, а если вы… – фразу он не закончил. Все было и так понятно.       Я замялась уже по-настоящему. Мне всегда было очень легко врать. Я врала родителям. Я врала преподавателям. И даже Александру Георгиевичу я врала, глядя в глаза, без запинок и не покраснев. Но сейчас даже открыть рот, чтобы произнести заготовленную давно ложь было тяжело: все-таки говорить о романтическом интересе тому, кого прямо сейчас боишься больше всей Охранки – непросто. Но сейчас это было необходимо.       И  я это сделала, с трудом снова переведя взгляд на чащу:       – Я следила за вами, – эти слова я буквально выдавила. Потом пошло легче, – Не осуждайте! Я молодая одинокая, по воле судьбы, женщина, вы – привлекательный мужчина. Я ни на что не претендую и не собираюсь докучать вам, просто…       – Фройляйн, – с тяжелым вздохом прервал меня герр Розенкройц, но вдруг замолчал. Жуть в один момент пропала. Я бросила взгляд на мага. Тот стоял, хмурясь, и смотрел мне за спину. Наступила тишина, в которой костер трещал почти оглушительно и которую декан прервал тихим вопросом, оставляющим полное ощущение экзаменовки, – скажите, фройляйн, вы знаете, что делать в случае, если вы оказались ночью в лесу, полном голодной нежити?       Глаза мои расширились. Сначала от того, что я поняла смысл вопроса, а потом… Каким-то новым чутьем я ощутила приближение волны чего-то чуждого, неживого, далекого и от людей, и от искаженных, смутно напоминающие то, как ощущалась близость Витовта. Меня захлестнула волна липкого ужаса: неужели опять придется через это проходить? Я не хотела. Совсем не хотела. Но выбора у меня не оставалось. Я посмотрела в ту сторону, где раньше догорал закат и увидела только узкую полоску света, отсчитывающую буквально мгновения. Переведя взгляд на герра Розенкройца, я прикинула его рост и, бросив на снег трость развернулась к лесу на ходу расстегивая пальто, чтобы достать нож спрятанный под ним , и приказывая бесам:       – Рекс, Себастьян, растопите снег под круг четыре метра.       Сама бы я это сделать не успела бы.       Влажная от воды земля хорошо поддавалась лезвию. Это буквально спасло положение. Я успела вогнать лезвие в стык завершенного круга, когда о его границу, вспыхнувшую глубоким синим светом, ударилась та сила, которая надвигалась на нас все это время, из темноты на нас уставились сотни ярко-горящих глаз и послышалось со всех сторон щелканье зубов. Я пошатнулась от такого давления на мое заклинание, по привычке ища рукой трость. И нашла. Герр Розенкройц стоял рядом, подавая мне ее и задумчиво глядя на мой круг.       – Кто вас этому научил? – наконец, спросил он.       – Чему? – хриплым голосом уточнила я, забирая трость и тяжело на нее опираясь. Стоять теперь было физически тяжело.       – Включать нож в круг.       Я не могла сказать правду. Но…       – Мне довелось видеть, как так делал один даос, –  ответила я, не став уточнять, что даос тот был персонажем книги. И, помолчав, добавила, – К тому же я же знаю, что нежить не любит острого, сделанного руками и предназначенного для того, чтобы руками же работать.       – Вот значит как? – бросил декан, но больше ничего не спросил, отойдя в сторону. Я осталась с кругом – и тем, что было за ним – наедине.       Круг – универсальная защита. Мало тех, что относиться к низшим демоническим созданиям, кого не остановит круг, даже если он начерчен человеком. Даже если этот человек не верит в силу круга.       Но магия полна нюансов.       Можно отсидеться в лесу ночь в круге и не быть замеченным лешим, если у того нет намерения найти позднего гостя его угодий. Или переждать ночь в доме, где живет парочка “шумных духов”. Но чем значительнее противник, тем больше нужды в том, чтобы круг был наполнен магией. Люди покупают для этого специальные ножи, а маги вкладывают в знак свою силу, которой нужно было тем больше, чем серьезнее угрозу представляло то, что находилось за его пределами..       И моей силы откровенно не хватало на то, чтобы быть уверенной в том, что я выдержу эту ночь. В Румынии, все же, все было иначе, а мои бесы, в сущности, довольно слабы, надеялись тогда взять меня тогда на испуг. Теперь же за границей круга бесновалось черная липкая масса, отъевшаяся и все равно голодная. Я могла бы поспорить, что каждый из нежитников, из которых состояло то, что пыталось до нас добраться, сам по себе был слаб. Но их было очень много и настроены они были крайне решительно. Это уменьшало мои шансы на удержание круга.       Все тело мое болело так, как будто бы нежить била не по купалу круга, а по мне. Тут же начала сказываться и моя привычка к скудному питанию, и холод, и мой вечный недосып – они делали меня слабее, чем я была на самом деле. Держалась я, по сути, только откровенно глупой мыслью о том, что в круге я нахожусь не одна и если моя участь – это мои проблемы, но стоящей за мной должен вернуться домой во что бы то ни стало. И никакого значения не имело, что это светило европейской демонологии и известный демоноборец, который отправил меня чертить косвенно и скорее уж как проверку, чем от того, что сам не мог сделать то же самое.       И все же, как бы хорошо я ни держалась, мне было очень и очень плохо. Стоять было тяжело – все мышцы ныли, в глаза был как будто насыпан песок, невероятно хотелось прилечь, клонило в сон. Я потеряла счет времени, да и связь с реальностью тоже начала ускользать – для меня существовал только синеватый свет барьера, об который черным билась и билась нежить. Ей, в отличие от меня, отдых не требовался.       К прочим неприятностям прибавилась ужасающая головная боль, которая пронзила меня и сразу же схлынула, лишив, меня, впрочем, изрядной части остатка моих и без того находящийся на грани истощения сил.       – Фройляйн, – раздался над моей головой голос. Я не сразу узнала в нем голос герра Розенкройца, звучащий как будто бы издалека и казалось двоящийся, – Вы меня слышите? Понимаете, что я говорю?       – Да, – говорить было больно. Горло болело как может болеть от сорванного голоса, а губы трескались от каждого движения и кровили.       – Тогда пейте, – к моим губам прикоснулся холодный металл, и почти сразу в горло потекла горячая, горькая и вязкая жидкость, в которой я с трудом узнала кровь. Я захотела отстраниться, но маг удержал меня за затылок, заставив выпить все. И только когда мне в рот упала последняя капля, он меня отпустил. Я закашлялась, согнувшись над тростью. Темнота вокруг начала стремительно расступаться, очертание предметов невероятно четкими, а отсветы костра – болезненно-яркими. Трясущимися пальцами я сняла очки с диоптриями и, убрав их во внутренний карман пальто, достала другие, с затемненными стеклами. Такие носили многие искаженные. И теперь я начала понимать, почему.       – Это было необходимо, – голос герра Розенкройца по-прежнему звучал как будто бы издалека, но вместе с тем я ощутила нечто новое. Поначалу мне казалось, что меня просто наполняют силой: это было разумно. Я уже знала, что так нередко делают. Заменить держателя круга невозможно, а сотворить новый в нынешних обстоятельствах – самоубийство. Лучший выход тут был наполнить держателя силой любым способом. Напоить кровью – это один из самых эффективных и быстрых способов. Но что-то было в этот раз не так. Мои ощущения не были похожи на то, о чем писали книги. А еще я стала различать речь, исходящую с той стороны барьера. Голоса звали меня, уговаривали подойти ближе, сулили блага и почти сразу начинали угрожать всеми возможными карами. Герр Розенкройц, казалось, знал откуда-то, что именно я смогла услышать и до боли сжал мои плечи, стоя за моей спиной, – слушайте меня внимательно, фройляйн. Что бы вы не слышали сейчас, какие бы желания не испытывали – помните, что это не ваши мысли, а голоса с той стороны круга. И что вам не следует их слушать. Воля ваша крепка, а отвага – велика. Вы не одна и мы выстоим эту ночь. Нам хватит сил и на нее и на все последующие. Я кивнула, ощущая необъяснимое облегчение. Сила же все текла в меня и текла, заставляя меня практически захлебываться ею, а потом что-то внутри меня треснуло, как трескается стекло, осветив мой внутренний взор невероятно ярким светом.       Вместе с тем пришло понимание.       Клювом трости я взрезала себе руку и, дав птицы как следует измазать его в своей крови, начертила тростью в воздухе Турисаз, развернув его, как щит, шипом к нежити. Повинуясь моей воли и движению трости, руна эта разделилась на два десятка таких же, чтобы сразу после прилипнуть к границе круга по всей его длине. Только после этого я ощутила как давление на границу снизилось и смогла посмотреть на часы.       До рассвета оставалось еще три часа. Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Прага, Февраль, 1919 года.       Я не помнила, ни как закончилась ночь, ни как я дошла до кареты герра Розенкройца и села в нее. Сам декан, как мне казалось, все это время хранил молчание. По крайней мере я не запомнила, чтобы он что-то говорил, а взгляд мой обрел четкость, когда уже стали заметны городские окраины. К тому моменту мне уже минут десять ужасно хотелось курить, но достать портсигар в карете и, тем более, при своем преподавателе я не могла. Приходилось терпеть. От никотиновой ломки меня отвлек герр Розенкройц, заговоривший со мной, как мне казалось, в первый раз с тех пор как влил в меня свою кровь в лесу.       – У вас крайне интересная трость. Это полносильная медь? – спросил он.       От декана я такого интереса не ожидала, привыкнув, что трость, по сути, была интересна всем исключительно как бывшая собственность Урицкого. Но декана интересовало, по крайней мере пока, не происхождение трости, а материалы, из которых она была создана. Я ответила не сразу. Перед глазами встала картина того, как Карл в форме полу-волка зажимает лапами морду после моего удара. Тогда я об этом как-то не задумалась, надо признать. Теперь же я, чуть помедлив, кивнула:       – Насколько я знаю, да.       – И как она к вам попала? – все-таки спросил декан.       Хороший вопрос. Правду говорить, конечно, нельзя. Но можно вытащить из рукава старую, давно отработанную, ложь, переплетенную с правдой – это всегда сбивало с толку всяких умельцев, умеющих чуять ложь.       – Купила в Тимишоаре у старьевщика, – то же самое я уже рассказывала. Тем лже-офицерам австрийской армии, оказавшимися коммунистами из тех, кто пытался свергнуть царя в Российской Империи. И было это в прошлой жизни. Теперь же я рассказывала эту же ложь совсем в других обстоятельствах, – У меня поздно пробудился дар и до него я успела повредить ногу и теперь предпочитаю беречься и ходить с тростью, – а вот это уже была правда, если не вдаваться в детали, – Во время бомбардировки города предыдущая трость погибла и я купила первую симпатичную.       Вот так избыточная, почти неуместная, казалась, подробность, дополнила ответ на вопрос. И в то же время показала мое определенное доверие к декану: такими деталями ведь не делятся со всем подряд. Признаваться в том, что твой дебют дара произошел поздно – довольно постыдно.       Герр Розенкройц кивнул и отвернулся к окну. Снова повисла тишина. Которую опять нарушил он спустя какое-то время:       – Это не мое дело как мага, но как ваш наставник, я считаю обязанным вам об этом сказать, – мне стоило больших усилий не закатить глаза, услышав такое вступление: я была уверена, что он начнет говорить об опасности Клановицкого леса и о том, что он несет ответственность за студентов. Я ошиблась, – Фройляйн, но, если вы хотите, чтобы хоть кто-то вам верил, вам надо определиться с тем, кто вы такая. Обилие масок, особенно искусных, прекрасно на вас сидящих, всегда рано или поздно начинает бросаться в глаза тем, кто с вами близко и оно заставляет терять доверие к любой из них. Даже к той, которая является лицом, поскольку невозможно отличить ее от фальши. Вы же помните басню Эзопа о юноше, который изволил лгать о волках? Басню я помнила. Но не помнила, что ее написал Эзоп. Впрочем, и без этого намек был понятен, а замечание справедливо. Я могла просто кивнуть и промолчать. Могла. Но не захотела.       – И какой же из моих масок вы верите? – спросила я весело. Впрочем, веселье это было не настоящим. На самом деле мне было дурно от одной мысли о том, что декан так прямо указывал мне на мой… Это был даже не прокол. Проблему. Огромную проблему, которая могла бы и не возникнуть, если бы я не вздумала сближаться с теми студентами и если бы не общалась так много с самим герром Розенкройцем. Держись я на расстоянии, мой калейдоскоп масок остался бы незамеченным. Точно так же, как если бы я действительно выбрала какую-то одну линию. Но меня повело в разнос настолько, что это стало заметно со стороны. Это пугало. Раньше со мной такого не случалось и я не могла понять причины того, почему случилось сейчас.       – Той, кто сегодня держала круг, – спокойно сказал маг, не обратив внимания на мое мнимое балагурство. Это – и сами его слова – вызвали почему-то ощущение лезвия, которое отсекло лишнее. Храбриться и пускать в ход деланную веселость расхотелось. Спорить тоже. Опять повисла тишина. В ней я едва слышно спросила:       – А что если никому не понравиться та, кем я выберу быть?       Этот вопрос меня беспокоил неожиданно сильно.       Герр Розенкройц повернулся ко мне и неожиданно хитро улыбнулся:       – Менее всего другим нравиться их отражение. А вы, к тому же, обладаете редкой привилегией: черный маг не обязан быть приятен другим, чтобы иметь успех в карьере, обществе и даже любви. И то, что вы женщина ничего не меняет, что бы об этом ни говорили, порой, люди, – он сделал небольшую паузу, став более задумчивым, прежде, чем снова заговорить, уже чуть размереннее, – Вам, на мой взгляд, в целом, имеет смысл забыть о том, как организована жизнь среди людей: Башни – никогда не являются просто университетом, как и их факультеты просто факультетами. А Черные Кафедры – особенно. И ни один маг, прошедший через Башню, не подойдет к другому такому же с меркой, которой люди меряют друг друга. Вес же мнения людей зачастую незначителен.       Эти слова меня как-то обескуражили даже. Мне и в голову не приходило все эти месяцы, которые прошли с момента поступления, что теперь я не обязана исходить из того, что моя главная защита – симпатия других.       Все время в этом мире для меня было критически важно хорошее отношение ко мне: хорошее отношение Александра Георгиевича означало мое общее благополучие в новом мире, хорошее отношение в пансионе и коммунистической газете Урицкого – качественно выполненную работу и свободу действий в этом, хорошее отношение Карла – безопасную жизнь в глуши, где в изоляции это было особенно важно. А если задуматься сильнее, то и на родине это играло для меня существенную роль, давая доступ к ресурсам семьи или же уменьшая сложности в университетах.       Теперь же… Неужели я могу не думать о том, чтобы быть всем приятной, чтобы выжить и быть благополучной? Эта мысль по-своему поражала. Больше поражало только зародившиеся где-то в глубине меня ощущение принадлежности к чему-то большому.       Ощущение, о котором я мечтала еще в родном мире. И получила его только сейчас. И все же я нашла силы на то, чтобы перестать смотреть на герра Розенкройца неверящим взглядом и выдавить улыбку:       – Это будет иметь значение только, если вы сочтете меня достойной остаться на Черной Кафедре. И в Башне.       Он хмыкнул. Карета остановилась и мы оба бросили взгляд за ее окошко: за ним виднелся пост стражи Башни. Ворота заскрипели, открываясь. Карета медленно двинулась вперед и герр Розенкройц махнул рукой:       – Поговорим об этом позже: мы уже дома. Карета снова остановилась, теперь уже у главной лестницы Башни. И я, не дожидаясь герра Розенкройца, выскочила наружу, чтобы миновать риск неудобной ситуации с подачей руки – будет или не будет подавать? Если будет, то как себя вести, учитывая наши статусы? – и склонилась у ступеней в почтительном реверансе, подобающем студентке перед своим деканом в такой ситуации.       – Бросьте это, – цыкнул декан, выходя следом, – и идите в лазарет: вас необходимо осмотреть. Герр Шнайдер! – окликнул он капитана смены стражи, стоявшего неподалеку, – передайте всем, чтобы фрау Левандовскую с Черной Кафедры без бумаги от меня не выпускали даже в собор или на кладбище до моего особого распоряжения.       Я не поверила своим ушам. Это что, домашний арест?       – За что?! – воскликнула я, уже начавшая подниматься по ступеням, но теперь развернувшаяся на каблуках, услышав эти слова декана.       – За неумение просчитывать риски столкновения с демоническим, – отрезал герр Розенкройц и нахмурился, направляясь к лестнице, – Я же вам, кажется, велел идти в лазарет?       – А какой смысл туда торопиться, если я теперь из Башни до Второго Пришествия не выйду? – развела я руками. Уголок губ герра Розенкройца чуть дернулся, выдавая улыбку. Вскоре он поравнялся со мной я продолжила идти.       – Вы переоцениваете мою власть над вами, – не согласился со мной герр Розенкройц, – Самое большее вы проведете в заточении еще три года. Если, конечно, будете прилежно учиться или не решите, как многие, растянуть свое обучение на более значительный срок.       Звучало справедливо, но отдавать свою свободу просто так я не собиралась.       Оставшиеся ступеньки я посвятила тому, что доказывала декану: меня не только можно, но и нужно выпускать из Башни – я же не Рапунцель все-таки, а взрослая женщина, можно сказать, почтенных лет, с хорошей репутацией, не замеченная в неподобающем поведении. Герр Розенкройц со мной не спорил и, казалось, даже слушал мои словам, но ничего не говорил. Только периодически приподнимал бровь, как будто спрашивая – уверена ли я в том, что выбрала правильные словам и правильную линию аргументации.       Но стоило нам пройти сквозь готический портал, обрамлявший вход, лицо декана стало мрачным. Мгновением позже мне в нос ударил густой запах крови. Бесы мои, идущие следом в обличье псов, глухо зарычали.       Я, до этого смотревшая, в основном на мага, перевела взгляд туда, куда смотрел декан и тоже помрачнела, увидев открывшуюся мне картину: в центре холла, насажанный на копье, висел торс в обрывках парадной мантии студента пробного семестра. По разные стороны от него были, на равном расстоянии, как будто бы сделавший это хотел образовать ими равносторонний пятиугольник, лежали все конечности и голова.        Мне не потребовалось прилагать значительных усилий, чтобы узнать мертвеца.       Это была Симона ден Кай.       – Уходите. Быстро, – сквозь зубы приказал герр Розенкройц.       Но я его почти не слышала. Все мое внимание было приковано к печати, которая  окружала Симону. Каким-то невероятным образом ни одной ее линии, видимых мне, не коснулась и капля крови, несмотря на ее парализующие обилие.       Печать мне была хорошо знакома.       Точно такая же была в спальне декана Влаха.