Колокола над Прагой

Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Прага, дом Габриэль Сен-Жермен, Февраль, 1919 года.       – Мне бы хотелось уточнить, Кассандра… Этот ход был обдуманным или сделанным ради передачи хода мне? – Майкл хмурился, глядя на доску. Я сидела перед ним с закрытыми глазами: я уже устала играть и видеть доску не хотела, хотя и подозревала, что она будет мне теперь сниться.       Мы сидели в малой гостиной дома Габриэль, которую вся компания едва ли не с самого моего появления в ней использовала в качестве “клубной комнаты”. Интерьер в ней был устрашающе устаревшим, не менявшимся, как будто бы со времен окончания Наполеоновских войн. Но и тогда он был сделан, как мне казалось, на последние деньги, в надежде водить в эту гостиную неугодный посетителей, чтобы от них поскорее избавиться. Плюсом этой комнаты для нас было то, что исключительная уродливость и несовременность давала нам карт-бланш делать здесь, что пожелаем.       Пожелали мы исписать узкие деревянные плинтусы, оконные рамы и коробку двери защитными знаками, мешающими нас подслушать, и притащить из учебной комнаты, находившейся в еще большем запустении, грифельную доску для удобства совместных размышлений. Кроме того Майкл и Лоренцо повесили на стене доску для дартс, которым занимали себя между делом. Мне они тоже предлагали пробовать, но я не делала особых успехов и в этой игре. Но они не теряли надежды научить меня метать хоть что-то и Лоренцо пообещал принести в следующий раз ножи.       Майкл же предпочел уделить внимание другой игре.       – Второе, – нехотя сказала я, уже зная, какая реакция будет у Майкла на это: учителем он был мягким, но непреклонным       – Тогда я буду благодарен, если ты заберешь фигуру и сделаешь осмысленный ход, – довольно резко ответил мне Майкл.       – Это против правил. А ходить неразумно – нет, – возразила я. Глаз я даже не открыла, но была почти уверена: Майкл снял с доски фигуру и протянул ее мне.       – В учебных целях можно смягчать правила в одном месте и ужесточать в другом, – я слышала улыбку в его голосе, а затем почти мольбу, – Кассандра, я тебя прошу…       Мне стало неловко. Ему как будто было очень важно, чтобы я играла по-настоящему, а я так топорно пытаюсь сорваться с крючка. Нехорошо выходит. Надо разруливать.       – Майкл… – начала было я и тут же прибегнула к запрещенному практически приему: решила назвать его так, как, по его словам, ему нравилось больше, – Мишель, я устала. Я не спала всю ночь. Я в первый раз была на приеме. Я пережила встречу с тем библиотекарем… А эта игра – она едва ли не третья за всю мою жизнь. Я не в состоянии сделать разумный ход. Давай отложим хотя бы до вечера.       Он вздохнул. Послышался скрип кресла:       – Я распоряжусь о комнате.       – Мы должны дождаться остальных, – я резко выпрямилась, открыв глаза.       – Их не следует ожидать скоро, как мне думается, – покачал головой Майкл.       Я вздохнула. Это звучало вполне резонно. И все-таки идти спать сейчас означало, что остальные, приехав в лучшем случае быстро смогут услышать только изложение Майкла.       Конечно, мы с ним поступили не очень-то остроумно: нам следовало, приехав к Габриэль, сразу лечь спать, а не ждать остаток ночи. Я так, в общем-то, и собиралась сделать, но…       После инцидента в библиотеке, я решила, что мне не стоит задерживаться в Гнезде. Майкл счел невозможным мое отбытие в одиночестве и составил мне компанию. По дороге я рассказала ему о произошедшем. Конечно, с некоторыми оговорками – весь мой ход мыслей я ему открывать не собиралась. Но и без этого вышло складно.       Осталось дождаться остальных и рассказать все им. В их ожидании мы решили провести время за шахматами и если поначалу я была очень даже рада – магу прилично уметь играть в шахматы, а без партнера этому не научиться в полной мере – то к нынешнему моменту я уже была готова молиться кому угодно о возвращении Торгилься, Габриэль и Лоренцо.       Они же что-то не торопились.       – Но… – решила я все-таки возразить, напомнив, что вероятность того, что им подготовят покои в Гнезне весьма мала, но Майкл остановил меня:       – Кассандра.       Звучал он при этом довольно веско и оттого, стоя в своем черном вечернем костюме, напомнил Александра Георгиевича, что мне стало как-то не по себе. Майкл, похоже, хотел сказать что-то еще, но его прервал звук подъезжаюещей кареты. Мы оба тут же повернули головы к окну. Я прислушалась. С улицы раздался веселый голос Лоренцо.       – Я их встречу, – сказал Майкл и скрылся за дверью. Я осталась одна. В ожидании своих новых знакомых, я еще раз прокрутила в голове то, что произошло этой ночью в библиотеке, пытаясь понять, не допустила ли я еще каких-то ошибок, которые могли раскрыть истинную причину моего визита туда. Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Библиотека Пражского Гнезда Носферату, Февраль, 1919 года.       – Вовсе нет! – я поспешно захлопнула книгу и попыталась торопливо поставить на полку, но соседние книги склонились друг к другу и ничего не вышло. Сердце бешено колотилось. Меня застали врасплох! Как же я сдала. Изобразив неловкую улыбку, я подняла взгляд на говорившего. Без сомнения носферату. Высокий, жилистый, гладко выбритый,  в черном костюме и зачесанными назад черными волосами. На вид как будто испанец или португалец.       – Не думаю, что вы знаете хоть слово на языке, на котором она написана, – он мягко забрал у меня из рук книгу и, бегло пролистав ее как будто помнил каждую из книг от и до, аккуратно поставил на место, – следовательно вас могут интересовать исключительно иллюстрации. Спешу вас огорчить – их там нет.       Эти слова меня разозлили. Так снисходительно он звучал.       – Почему вы так думаете? – спросила я на чешском после короткой заминки: устная речь на иностранных языках всегда мне давалась тяжелее чтения, а тут еще такой чудовищный провал в практике. Бровь носферату поползла вверх.       – Я ослышался или слышу…?       – Откуда мне знать, что вы услышали? – я из чистого упрямства снова сняла книгу в с полки.       – Вы не похожи на провинциалку, – носферату выглядел напряженным, но смотрел на меня с нескрываемым любопытством.       – Знать чешский и не быть провинциалкой теперь преступление в Праге? Не знала, – теперь уже я подняла брови. Мне показалось, что он не привык к напору и собиралась и дальше это использовать. Но, похоже, я несколько переоценила то, насколько он опешил.       – Вовсе нет, – взял себя в руки носферату, – Просто я удивлен, услышав его не от явной провинциалки. А вот то, что вы находитесь в этой части библиотеки… – он снова забрал у меня книгу и снова поставил ее на полку, – Это противоречит правилам.       – Хорошо, я сейчас уйду, – пожала я плечами, не выдавая видом, как раздражена тем, что явно была близка к своей цели и теперь вынуждена отступиться, и продолжая держать внешне линию беззаботной и чуть упрямой студентки, – Прошу прощения, я не знала, что тут есть закрытые секции. В Башне…       – Ц-ц-ц, боюсь так просто уйти уже не получится, – широко и как-то нехорошо улыбнулся носферату, – Если фройляйн, конечно, не хочет, чтобы о ее маленькой шалости узнали все, – он сделал шаг ко мне и одной рукой обхватил за талию, а другой оперся на стеллаж за моей спиной, – Но, думаю, мы сможем уладить этот вопрос. Как вы думаете?       Я замерла на мгновение. Последний раз так влипала я в пансионе, но тогда дела обстояли совсем иначе. Тогда я была готова. Сейчас – нет. Но отсутствие готовности пошло делу на пользу – реакция вышла более натуральной, чем в прошлый раз. Носферату же, похоже, решил, что мое оцепенение – это согласие и наклонился к моему лицу, но к этому моменту я уже решила как себя вести и вместо неподвижности толкнула носферату набалдашником трости в живот. Тот от неожиданности охнул и отпустил меня, позволив мне отойти на пару шагов и наброситься на него с обличительной речью, говоря как можно более гневно:       – Да как у вас, ноксум, язык повернулся предлагать такое вдове австрийского солдата, которая еще траур не до конца сняла?! Есть ли у вас хоть капля уважения, если не к Короне, за которую погиб мой муж, то хотя бы к моему горю и добродетели?!       Лицо носферату вытянулось, улыбка сошла с него.       – Простите, фрау, – выдавил он, – Просто вы так молодо выглядите и у вас брошь Кафедры. Я подумал, что вы студентка, просто очень смышленая. И. значит, можно немного… поиграть.       – Я и есть студентка. И я, смею заверить, строительства пирамид, мягко говоря, не застала, – желчно сказала я, – Но это ничего не меняет, ноксум. Ваше поведение недопустимо ни с кем. И я и подумать не могла, что столкнусь с таким отношением здесь, в Гнезде, – я сделала паузу. Как я и думала этот носферату тушевался под напором. И это следовало использовать как можно более полноценно. Продолжила говорить я тише, – Не стоит ли ноксе Фаустине узнать об этом? В конце концов я и мои друзья гости Гнезда этой ночью, а произошедшее…       Я не договорила. Носферату промолчал, но по его лицу было видно: я попала в цель. Он очень не хотел, чтобы нокса Фаустина узнала об этих его фокусах.       – Я могу промолчать, – продолжила я, тем временем, решив дожать, – если вы мне поможете в одном небольшом исследовании. Что скажите? Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Прага, дом Габриэль Сен-Жермен, Февраль, 1919 года.       – И что в итоге? – спросил Лоренцо, рассматривая партию на доске, пока я во второй раз, все с теми же недомолвками пересказала произошедшее. За окном уже рассвело. В малой столовой, находящейся напротив, начали накрывать завтрак – еды на приеме у ноксы Фаустины не было и мы все были ужасно голодными, – Майкл, только не говори, что белыми ходишь ты: я перестану уважать тебя, если ты скажешь, что намеренно так поддаешься, – он покачал на доске ту самую фигуру, которую я так неудачно поставила, что Майкл раскрыл мой ход на отвали.       Майкл покачал головой:       – Это был ход Кассандры. Как видишь, она сегодня немного утомилась.       Я же молча выложила на стол формуляр, где значились имена тех, кто брал Гримуар Туллия. Свое имя я туда пообещала внести, но так этого и не сделала, вместо этого спрятав формуляр в карман мантии.       Торгильс взял формуляр. Какое-то время он изучал список имен, а потом положил обратно:       – Это нам почти ничего не дает.       – Это дает нам понять, что действительно декан Влах и декан Розенкройц питают интерес к Гримуару Туллия, – возразила я, – Правда о моем интересе к нему декан Розенкройц тоже знает: ему доложили библиотекари Башни.       – Ой, – Габриэль зажала рот ладонью, – И что теперь?       Я как можно более натурально зевнула, выгадывая время. Я начала путаться в своих личинах и никак не могла понять, как именно мне сказать то, что собиралась. Собравшись с мыслями, я чуть дернула плечом:       – Он настаивал на том, чтобы я не трогала эту книгу до весны поскольку мне не хватает понимания для работы с ней.       Наступила тишина. Все как будто обдумывали сказанное. Наконец, Торгильс сказал:       – Он собирается к концу семестра закончить с тем, что касается Гримуара. И, следовательно, со смертью декана Влаха.       – Почему ты так думаешь? – поднял на него от доски взгляд Лоренцо, – мне не кажется это каким-то хорошим выводом.       – Если эта книга стала источником последнего ритуала декана Влаха, то с тем, кто вышел из печати второкурснице не совладать, Энцо, – почти безмятежно ответила Габриэль за Торгильса, который едва открыл рот, – Вы, малефики, развиваетесь скорее вширь, обретая больше способов накладывать проклятья и снимать. Некроманты и демонологи растут вглубь и погружаемся мы довольно неторопливо в наши пучины, поэтому ты и не видишь связи. Не трогать Гримуар до весны можно посоветовать в таком случае только если собираешься оставить эту проблему кому-то другому. Следовательно герр Розенкройц собирается покинуть нас весной, закончив с делами.       Торгильс кивнул, а я задумалась над этим. Мне слова герра Розенкройца казались имеющими другой смысл. Как будто бы к весне я должна была понять что-то, что либо позволит мне поработать с Гримуаром, либо признать то, что я слишком рано к нему примерилась. Но и слова Габриэль имели смысл, я была вынуждена это признать.       – Каковы наши дальнейшие действия? – Майкл встал.       – Пока что – завтракать и расходиться спать, – вздохнул Торгильс, – нам требуется отдых, чтобы подумать о новых шагах. Майкл кивнул и, обойдя юношей, подошел к моему креслу, подавая руку. Я, чуть помедлив, решила на нее опереться. Почему бы и нет? Изящно встать, правда, не получилось, но Майкл и бровью не повел как будто бы настоящего давления на руку он и ожидал.       – Покидаете нас? – сощурился с неожиданной мрачной веселостью Лоренцо, поворачиваясь к нам.       – Вовсе нет. Фрау сегодня многое пережила и я предпочту сопроводить ее на завтрак и до покоев, предоставив опорой свою руку, чтобы быть уверенным в ее полном благополучии, – говорил Майкл спокойно, но ощущался этот разговор крайне напряженно, – Тебя в этом что-то не устраивает?       – Я надеялся, что ты составишь компанию мне, – тише, но также резко ответил ему Лоренцо, поймав взгляд Майкла.       – Не вижу причин, чтобы уделять внимание только кому-то одному из вас, мой друг, – покачал головой Майкл, – Но, согласись, сегодня больше в заботе нуждается Кассандра.       Я слушала их, переводя взгляд с одного на другого, не зная, как остановить происходящую между ними ссору. Идея идти с Майклом уже не казалась такой уж приемлемой, не говоря уж о том, чтобы быть хорошей. Пока я думала, к нам сделала шаг Торгильс, вставая почти между Лоренцо и Майклом:       – Господа, оставьте свои разногласия до вечера. Сейчас нужно уделить внимание пище и сну. Лоренцо, если у тебя настолько в избытке сил, поухаживай за Габриэль. Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Прага, февраль, 1919 года.       После напряжения предыдущих недель и потери работу у вдовы Шварц, я ощущала себя почти на каникулах, которых у меня в этом году, можно сказать, что не было. На занятиях, особенно общекурсовых, можно было аккуратно вздремнуть, а после, закончив с заданиями, я оставалась исключительно предоставлена сама себе: в следующем этапе расследования я участия не принимала – явиться в Гнездо, чтобы внимательнее изучить Гримуар пока не было возможности. Да и смысл этого был ускользающе мал: описание ритуала и сферу деятельности того, кто должен был через него прийти я в общих чертах запомнила и это казалось тупиком. Ну захотел себе декан Влах нового инфернального контрагента – и что? Это не должно было в норме закончится таким грандиозным провалом. Не мог же декан Черной кафедры допустить ошибку в таком, довольно базовом, как решили мы с Габриэль, ритуале.       Значит – что-то другое. Или кто-то.       Теперь ход был за другими. В первую очередь за Габриэль, которая взяла себе максимум смен в секретариате Кафедры таким образом сделав наблюдение за герром Розенкройцем настолько плотным, насколько мы могли себе позволить.       В это же время Торгильс и Лоренцо занимались своим любимым делом – искали, кому могло быть выгодно произошедшее на Кафедре и как это повлияло на Гильдию. Майкл тоже был чем-то занят, но чем именно – знал только Торгильс. Мне же оставалось только смириться с последствиями: так часто, как раньше Майкл теперь вечерами в библиотеке не появлялся и с учебой мне почти не помогал.       Зато у меня появилось время на свое расследование.       А для него требовалось забрать свои сапоги у того ликантропа, возможно, поставив окончательную точку в вопросе, замешан ли в этом Карл.       Собиралась я с духом для этого несколько дней, одновременно надеясь и боясь, что сапожник и правда окажется Карлом, представляя, что я ему скажу. И что скажет мне он. И все выходило плохо, деланно, искусственно.       Я одновременно хотела, чтобы это оказался Карл, и не хотела этого.       Возможная встреча одновременно радовала и пугала.       Но тянуть дальше было просто нельзя. Сомнения и надежды отравляли меня, разъедали изнутри, мешали думать, дышать, жить. Меня стали мучить навязчивые тяжелые сны, где мешались воспоминания из Румынии и картины из “Джейн Эйр”, которой я занимала в этом феврале свой неожиданно появившийся досуг.        Наконец, собравшись с силами и решив, что дальнейшее оттягивание сделает мне только хуже, я отправилась к сапожнику, выбрав день, когда занятий было неожиданно мало. Это безумие, созданное бессмысленной надеждой на то, что Карл окажется ложным злодеем, а я больше не буду вынуждена быть в полном одиночестве, надо было прекратить. Просто прекратить. И сделать это было очень просто.       По крайней мере я так думала.       Лавка сапожника и правда была едва ли не дверь в дверь с вдовой Шварц. Той уже не было в Праге, насколько я знала, и пытаться заходить к ней из вежливости не имело смысла, поэтому я, чувствуя себя очень странно, прошла мимо двери, в которую заходила каждую неделю минимум чуть ли не весь этот год. Это ощущалось как нечто странное и немного неестественное: именно у вдовы Шварц я нашла свою первую работу, приехав в Прагу.       Тогда еще мне приходилось каждый раз садиться на одного из бесов ни свет ни заря, чтобы необычная лошадь не привлекла ненужного внимания и возвращаться назад глубоко заполночь с той же целью, а свободное время в остальные дни проводить в открытых для претендентов Башни секциях Клементинума, чтобы подготовиться к поступлению. Так прошло три месяца. И не было для меня большего блага тогда, чем вынужденная напряженная и постоянная работа, мешавшая думать о Карле, проклинать его и делать бесконечные расклады на купленной в первый день в Праге колоде таро, надеясь увидеть что-то обнадеживающие.       И все-таки поездки верхом дважды в день выматывали, несмотря на то, что ехать верхом на бесе и на настоящей лошади – это абсолютно разные вещи. Справляться с таким темпом жизни становилось все сложнее. А денег было не сказать, что много.       Потом уже, после поступления, в июне, мне дали комнатушку в общежитии Башни и жизнь заиграла новыми красками. Отпала необходимость тратить невероятное количество времени на дорогу, нашлась вторая работа и я перестала трястись, считая деньги, оставшиеся едва ли еще не со времен Вены, запас которых таял стремительней некуда. Вместе с этим улучшилось и мое ментальное состояние, которое до этого я оценивала как находящееся опасно близко к депрессии или выгоранию.       Теперь эта страница оказалась перевернута. Больше я не помощница швеи. Осталось только забрать сапоги и… вряд ли я скоро вернусь в этот район. Меня тут ничего не будет держать.       Если, конечно, этот ликантроп – не Карл.       Тогда возможны варианты.       Немного постояв на пороге, я толкнула дверь лавки сапожника. Звякнул                   колокольчик, заставляя вздрогнуть мальчишку за прилавком, который что-то делал с тем, что должно было стать, похоже туфелькой:       – Чем могу быть полезен? – голос у мальчишки еще не сломался до конца и оттого звучал еще почти по-детски. Юношеское в нем скорее угадывалось Я огляделась.       Внутри было довольно бесприютно. Казалось, что сапожник этот не особо хотел, чтобы к нему возвращались. По крайней мере темное помещение с плохо покрашенными стенами и прилавок как единственная видимая мне мебель в комнате, стоящей еще и практически вплотную к двери, создавал именно такое впечатление.       Это только укрепило меня в подозрениях насчет Карла.       – Мое имя фрау Кассандра Левандовская, – представилась я, – Фрау Шварц приносила герру… простите, не знаю его имени… мои сапоги. Я хотела бы узнать, готовы ли они и, если нет, когда будут.       – Одну минуту! – мальчишка спрыгнул со своего табурета, оказавшись ростом даже чуть пониже меня как будто и исчез за дверью в подсобные помещения. Через пару минут он вышел с сапогами, – Они?       То, что это были мои сапоги я поняла только по тому, что я, уезжая в Вену, пришила изнутри к каждому из них на краю голенища по небольшому лоскуту черной ткани, вышив красными нитками руны на удачную дорогу. И сейчас эти лоскутки, едва ли больше половины спичечного коробка размером, были на месте. В остальном же сапоги выглядели… как новые. Я их такими не видела уже несколько лет, а потому мне сначала показалось, что мне отдают просто другие сапоги       – Они, – наконец, сказала я, передавая сапоги одному из бесов, – сколько с меня?       Готовилась я услышать довольно болезненную сумму, но вместо этого мальчишка замотал головой так сильно, что я почти испугалась, что та отоврется:       – Герр Вернер просил передать, что он это сделал из уважения фрау Шварц и от вас ничего не нужно.       – А… могу я поблагодарить как-нибудь герра Вернера лично? – мне нужно было увидеть этого ликантропа и я решила не бояться быть навязчивой.       – Никак не получится, фрау! – быстро и отчего-то испуганно ответил мальчишка, снова замотав головой, – Герр Вернер совсем скоро сегодня уезжает и его долго не будет. Но он просил передать, что ему совершенно точно ничего не нужно от вас, он рад помочь подруги фрау Шварц. Так что…       – Я поняла, – откровенно невежливо оборвала его я: слушать снова одно и то же я совсем не хотела, – Спасибо. В любом случае, я очень благодарна. Хорошего дня.       Когда мы с бесами вышли, я прошла совсем немного, остановившись у дверей вдовы Шварц. План провалился, но… еще кое-что можно было сделать, чтобы посмотреть на этого самого герра Вернера – несовпадение фамилии меня совсем не смутило: все-таки за последние семь лет сменила минимум четыре и причина, почему Карл не мог сделать то же самое я не видела.       Дело оставалось за малым: реализовать мой несложный, в сущности, план. Я хотела было обратиться к бесам, как Рекс дернул меня за рукав:       – Доамна! Посмотрите!       Я оглянулась в ту сторону, которую указывал бес.       В окне лавки вдовы Шварц висел грубо нарисованный ее схематичный портрет. Подпись к нему гласила: “Пропала женщина”. Недолго думая, я зашла в лавку. Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Клановицкий лес, Февраль, 1919 года.       Где-то над лесом стремительно догорал зимний закат. Вокруг стояла несвойственная лесу тишина, которую не нарушал даже скрип снега: бесы двигались бесшумно, идя по одним им видимым следам. Я же присматривалась к тем, которые могла различить и пока они совпадали. Медленно двигаясь между деревьев верхом на бесе, я одновременно следила за лесом и прокручивала еще раз в голове все, что узнала об исчезновении фрау Шварц. Выходило не то, чтобы много в целом и определенно мало, чтобы я могла бы чем-то помочь.       Фрау Шварц исчезла пару дней назад. Последним ее вроде как видел как раз тот самый сапожник, герр Вернер. Но он ничего родне толком не сказал. Зашла и зашла. Ушла же. Куда – не знает: кто он такой, чтобы она ему такие вещи рассказывала. Записки не было, причин исчезать тоже – в спальне стоял чемодан: фрау Шварц собиралась в дорогу. О последнем я и так знала. Как и ее клиентки. Как и о том, что к ней должен был вот-вот приехать сын. Собственно пропажу обнаружил тот самый сын, про которого она говорила. Прибыв с женой, он должен был принять дела и отпустить мать к сестре. Теперь же мать пропала, а сестре, чтобы не волновать, сказали, что мать учит управлять сына лавкой и ее не будет дольше.       Вот и все.       Вероятность узнать развязку этой истории была чисто умозрительная и я, удовлетворив любопытство, сосредоточилась на слежке за герром Вернереом. Именно она и привела меня уже под ночь в лес, неподалеку от Праги, сделав предприятие совсем уж нехорошим – в Башне меня бы не хватились до утра: даже студенток не считали нужным ограничивать в романтических приключениях, которые способствовали отсутствию ночью в кампусе. Чаще всего это было хорошо, но если со мной случится что-то дурное ночью в лесу зимой, то до утра я доживу только если сохраню контроль над бесами. Что, как я теперь знала, не было гарантировано ничем.       Забрались мы, правда, не особо глубоко – отсюда была слышна железная дорога. И слышна довольно хорошо. Это утешало поскольку был шанс на то, что если что-то пойдет не так, я смогу добраться хотя бы до какой-нибудь станции и оттуда уже позвать на помощь.       От размышлений меня отвлек Рекс       – Доамна, – он шел рядом в человеческом обличье как будто не чувствуя глубины снег. Рекс выглядел заметно недовольным: он успел, пока я говорила с герром Шварцем, отнести сапоги в Башню и вернуться, а теперь был вынужден идти ночью через лес по следу, в котором не видел смысла, – мы руку на отсечение дадим каждый: этот Вернер – не наш домнуле. Он пахнет совсем иначе.       – Запах может быть искажен, – возразила я, – алхимические составы, болезнь.       – Не так сильно, – покачал головой Рекс.       Я промолчала. Мне не хотелось признавать, что я гонюсь за призраком и цепляюсь за иллюзию. Именно поэтому я настояла на том, чтобы, дождавшись ухода ликантропа из лавки, бесы взяли его след, а потом сама же по нему отправилась. И оказалась здесь.       Признавать собственную неправоту, тем более перед слугами, было стыдно, а потому я собиралась проехать еще с четверть часа и тогда уже поворачивать, сделав вид, что уже просто слишком поздно. Вдруг Себастьян остановился. Следом остановился Рекс.       – Что такое? – напряженно спросила я, на всякий случай поудобнее перехватывая трость: делала я это скорее из привычки, не представляя вовсе, как драться, находясь в седле. Резкая остановка мне совсем не понравилась и я сразу предположила дурное.       – След пропал, – сказали бесы хором.       – Что?!       Я резко наклонилась вперед через голову беса и вгляделась в снег перед нами. И правда, следов мужской обуви, которые я видела с того момента, как мы съехали с дороги в сторону леса, впереди больше не было. Следов зверья, впрочем, тоже. Похоже, герр Вернер оказался достаточно большой птицей, чтобы не просто улететь, а прихватить с собой еще и свои пожитки.       И это означало, что он – совершенно точно не герр Фосс.       – Возвращаемся, – резко бросила я, выпрямаляясь.       Себастьян развернулся и мы двинулись обратно.       Уже совсем стемнело, когда между деревьями, чуть в стороне, я увидела всполохи огня. Я остановила Себастьяна, чтобы присмотреться. Тот встал неохотно, а после моих слов о том, что хочу проверить, что это, оба беса, едва ли не хором шепотом стали меня убеждать, что делать этого не стоит. И делали это, пожалуй, слишком активно.       Это означало, что проверить, как раз-таки, было необходимо.       Спешившись, я, наложив заклятие тишины, которое делало любое мое действие бесшумным, двинулась на свет. Уже было совершенно точно ясно, что это костер.             Небольшой и яркий. В пламени то и дело проскальзывали веселые синие и зеленые всполохи, показывая, что скорее всего зажгли его на дровах, просушенных магией – такая уж была побочка у небольшого и очень полезного заклинания сушки древесины.       Рядом с костром кто-то стоял. Кто-то высокий, одетый в темный плащ или пальто. Но это все, что было видно – голова его скрывалась за крупной веткой, мешавшей моему обзору. Да и голые кусты, окружавшие поляну мне совсем не помогали понять, кто же это. Я подобралась почти вплотную, когда стоящий резко повернулся в мою сторону так, что я ощутила как его взгляд безошибочно нашел меня и приказал:       – Выходите.       Голос был знаком.       И принадлежал герру Люциану Розенкройцу.