«неудобный» Дарон

Черные глянцевые ногти поблескивают, скользят мимолетом по колючей жесткой щетине Сержа. Дарон полулежит на столе, а Серж приобнимает, хихикает вкрадчиво, возвышается башней над Малакяном. Руки, бархатистые и прохладные, как воск, решительно лезут под футболку гитариста. Губы парней сливаются в напористом неаккуратном поцелуе, торопливом и исковерканном, точно они спешат, и времени у них в обрез. — Хорошо, давай так, ты даже чисто гипотетически не рассматриваешь вариант секса перед концертом? — заигрывающе интересуется Серж, на что Дарон елейно щерит зубы и мотает головой. Он дразняще проводит языком по своим оголенным клыкам — ну точно маленький вампир! Соблазн так и прет! Смех Дэра нервозен, част и даже истеричен, что ли. Должно быть, это все препараты, которые он в себя впихнул перед предстоящим выступлением. — Ну-у, перед концертом точно нет, а вот после-е…— Малакян прикусывает нижнюю пухловатую губу, он бросает задумчиво-кокетливый взгляд куда-то вверх, отчего красноватый белок теперь занимает чуть ли не все его глазное яблоко. Парень выглядит как влюбленная школьница, не иначе. На уме у него одно — обнимать бесконечно и быть обнимаемым столько же. Тактильный голод изводит, подавить его нереально, увы, так действует MDMA. На уме — утыкаться носом в шею Сержа и вдыхать его парфюм до невозможного, зарываться фалангами в его плотные объемные кудри. На уме — раствориться в нем без остатка. — Слушай, пеняй на себя, если я к тебе полезу на глазах у всех. — Серж, чисто ги-по-те-ти-чес-ки — Дарон передразнивает, сокращает дистанцию, поддается ближе и остервенело хватает Танкяна за футболку. Он едва ли связывает слова, но ему это определенно нравится. Такое состояние для него уже перманентно, и это очевидно. — держи своего дружка сегодня в штанах, окей? И следи за ширинкой, умник. — вряд ли Дарон сказал бы что-нибудь подобное, будь он трезв. Но сейчас он чувствует себя гораздо развязней, возможно, это и к лучшему. Спустя время Дэр спрыгивает со стола, заостряет внимание на мигающей с грацией злодея лампе. — Дарон, — знакомый родной тембр с легким расщеплением бьет щекочуше куда-то в макушку, это заставляет парня обернуться. — хватит так делать, прошу. Ты…пугаешь меня. У тебя недавно кровь шла из носа. — Дарон потупляется, виновато молчит. — Я…не хочу видеть тебя таким, понимаешь? — Прости. …Он убегает со сцены первее всех. Опять слабость, опять рвотные позывы и лихорадочная бледность. Да, на сцене хочется сжать весь мир в ладони, дарить себя, но какой ценой потом обходится это «себядарение»… Его находит Серж. Разъяренный, полный бешенства, готовый рвать. Дарона же рвет буквально, а под носом багряная запекшаяся кровь. Танкян устал от этих бесконечных выходок и пустых обещаний «конечнозавтражебросить» — Ты играл хреново. — с каким-то неподдельным бездушием сплевывает Серж. — А сам-то!…— хмурится Дарон. — тебе как, нормально в нос петь на октаву выше?! Теперь голос Сержа не кажется ему красивым и чарующим, нет уже в нем той мелодичности, какая была когда-то. Но Дарон не перестает любить. — Я нужен тебе лишь когда удобен, верно? — отчеканивает Малакян повышенным тоном, — конечно, зачем тебе грустный Дарон? Зачем тебе больной Дарон? Зависимый Дарон? Раздавленный гребаной, блять, жизнью Дарон? Гораздо лучше, когда Дарон просто спокоен и не доставляет проблем, да, Серж?! Такого Дарона можно и любить какое-то время, он же не выглядит слабым и немощным! — Серж ударяет без единой капли сожаления или эмпатии, ударяет жестко. Слова задевают его, и необузданный гнев решает-таки выплеснуться в неконтролируемое насилие. …еще долго Дэр чувствовал, как горит пощечина на его лице. Еще долго он задыхался в слезах, облокачиваясь на деревянную стенку кабинки. В легких ощущалась тянущая мерзкая боль, как и в лимфоузлах, в горле. Будто пылью надышался. В области переносицы гадко пощипывало, пискляво-протяжный отрывистый вой иногда вырывался, но Малакян практически сразу же стремился его подавлять. Он брошен, оставлен, использован. И сейчас он это как никогда осознает. Снова начинается кровотечение. Дарон харкает сгустки в унитаз, но больше они походят на уродливых слизней. От кашля трахею будто раздирает. Знаете, чем-то даже напоминает кадры из «Дневника баскетболиста». Нет, Серж не придет. И от этого еще больней. Но Дэр не хотел бы, чтобы Серж видел его таким. Таким сломленным и жалким, уродливым, никчемным. ….Сержу действительно не нужен был «такой» Дарон.

***

Когда Серж говорит — Дарон почему-то часто моргает. Его зрачки резво и болезненно бегают, точно в безуспешных попытках что-то найти. Он не вникает в суть слов, даже не пытается, нет. Он будто в астрале. Все, что Дэр в итоге вбрасывает, это скупое: — Ты только что уничтожил «системy». Вбрасывает неуверенным робким полушепотом, с чуть дрожащим подбородком, на котором тут же проявляется россыпь мелких впадин и ямочек. Вбрасывает, поджимая искусанные обветренные губы. Какая там первая стадия? Отрицание? — О, ну так составь новую, глядишь, найдешь «множество ее решений». Конечно, чего же еще ожидать от невозмутимого технаря, мыслящего сплошными абстракциями. «Серж, все гораздо сложнее, чем черное и белое; Серж, глупо конкретизировать; Серж, не…» Глаза Дарона бликуют ярче. Веки, кажется, немного воспалены. От непрекращающихся слез, вероятно. Малакяна убивает это равнодушие, с которым Серж перерезает некогда связывавший их судьбы «канат». Так просто и легко, словно не было ничего между ними все это время, словно были они какими-то соседями, не более. — «Система» была ошибкой, Дарон. И ты это должен признать. — Нет! — Малакян вопит. Это «нет» походит на душераздирающий рев обреченного медведя, который угодил в охотничий капкан. Или что-то типо того. Однако Сержа это никак не задевает. Он безмолвно уходит, даже не хлопает дверью, даже не пытается успокоить или помочь. Он делает как обычно — ставит перед фактом. И все. «Серж — сволочь» — вертится мысль где-то на подкорке сознания. Лицо Дарона будто сводит судорогой, когда он плачет. Да почему «будто», — нет —, так и есть. В каждой мышце, в каждой морщинке и жилке читается безграничная боль, безвыходность и страшная злоба, за которой на самом деле скрывается страшное одиночество. Дарон скрупулезно рыщет, перебирает все вещи на тумбочке, пока не скидывает все нахрен. Он вцепляется в заветную находку — баночку экстази, закидывается горсткой сразу же, не думая. У Сержа будет пятнадцать пропущенных от него. На серебристой мотороле Дарон настрочит сообщений сто пятьдесят, не меньше. Все они не будут прочитаны. «Давай поговорим, прошу.» «Дай мне шанс, Серж. Просто еще один.» «Что я скажу ребятам?!?!!» «Ты тварь. Просто тварь.» «Я тебя ненавижу.» — и проч. Тоненькие алые линии стекают по предплечьям. Переводить моральную боль в физическую весьма сомнительное удовольствие, но кому какое дело. Лезвие глубже. Сильнее. До складок на плотной неэластичной коже. Как кипяток. В какой-то момент кровь смешивается со слезами. Но Дарону все равно. Эмаль ванны, в которой он лежит, чертовски холодная. «Там» вообще тоже холодно. Даже очень. Но Дарону «туда» пока рано. Он еще способен различать голоса, больше походящие на истерические крики, которые чего-то неразборчиво требуют. Когда он придет в себя, его камнем придавит отчаянье и дикая ломка, «почему я не умер?» — таким будет первый его вопрос. Рентгеновски будет пялится на несостоявшегося самоубийцу Джон, потом придет Шаво. Но не будет его. Дарон был прав. И больное собственничество Сержа в конечном счете сломало Малакяну жизнь. Нет, Сержу не нужен был «неудобный» Дарон.