Нитонисё

      Антон распахивает глаза и с бешено колотящимся сердцем подрывается вперед. И падает с кровати. Тихонько застонав от боли, Антон садится на полу, потирая локоть одной рукой, а другой коленку. Вокруг темнота. Тихо, как в морге. В голове Шастуна перекати поле, даже страха нет. Он силится понять, где находится и что вообще происходит. В этот самый момент комнату озаряет яркий свет, а тишину разбивает знакомая трель будильника. Антон хмурится, всё еще ничего не понимая, однако, встает с пола, берет в руки телефон, щурясь от яркого света дисплея, выключает будильник и поворачивает экран от себя, освещая комнату. Его комнату.       Не очень большая комнатушка, заваленная вещами. Набитый всякой всячиной шкаф, который посторонним лучше не открывать, только Антон наловчился доставать оттуда вещи так, чтобы его не завалило другими. Письменный стол в углу с творческим беспорядком на нём, книжный шкаф, наполненный далеко не книгами и кровать. Вот и всё убранство. До боли знакомое и давно надоевшее, но отчего-то на глаза наворачиваются слезы, будто он тут тысячу лет не был. Неожиданно в дверь начинают тихонько стучать.       — Антош, ты проснулся? — шепчет мама из-за двери.       — Мама, — еще тише шепчет Антон. Он отбрасывает мобильник в сторону, путаясь в ногах, бежит к двери, резко распахивая её.       Майя невольно вздрагивает и пятится назад, глядя на растрепанного сына, на щеке блестит полоска слюны, и она невольно улыбается, вставая на носочки, дотягиваясь до лица Антона и стирает её подушечками пальцев.       — Засоня, в школу опоздаем, последний будильник уже выключил, — журит она сына.       — Мама, — снова неверующе хрипит Антон. Он не может понять почему, но он очень скучал по маме. Хотя они должны были видеться вчера, но Антон вообще не помнит этого. Он в полной прострации, не понимает даже, какой сейчас день.       — Рано ты начал праздновать, Антош, — опять смеётся Майя и звук её смеха заставляет Антона улыбнуться. Если мама рядом — значит всё хорошо. Антон просто еще не проснулся, поэтому никак не может понять, что происходит. Ему еще такой сон странный снился, помнить не помнит, но ощущения непонятные.       — Что праздновать? — тихо посмеивается Антон, накрывая хрупкие плечи мамы своими широкими ладонями и прижимая к себе, обнимая. Ему это было жизненно необходимо.       — Как что? — фыркает Майя, нежно потирая спину сыну, не разрывая объятий, а только крепче прижимая к себе. — Вручение аттестата сегодня. Твой костюм отглаженный в ванне висит, давай одевайся, позавтракаем и пойдем.       Только сейчас Антон замечает, что на матери надета красивая блузка небесно-голубого цвета и прямые бежевые штаны. Волосы легко завиваются красиво уложенными кудряшками. Легкий макияж дополняет образ, готовой к празднику женщине.       — Аттестата… — как попугай повторяет Антон, чуть отстраняясь. Ощущение, что он сломанный робот, который может говорить только по одному слову за раз. — На сколько баллов я сдал экзамены? — формирует наконец полноценный вопрос Антон, начиная вспоминать. Он сдал экзамены. Но не узнал результатов, потому что на него напали и избили. — Сколько я пролежал в больнице? Какой сейчас месяц?       — Тише, тише, — успокаивает сына Майя, уводя за собой на кухню и усаживая за уже накрытый стол. На столе стояла тарелка с кашей, от которой еще шел пар и кружка такого же горячего чая. — Давай кушай, врач сказал не перенапрягаться. Две недели в больнице провел, вот недавно выписали, как раз к вручению аттестата, — объясняет Майя, голос чуть дрожит, но женщина держит себя в руках. Антон видит чуть подрагивающие руки и поджатые губы. В карих, как у него, глазах застыл страх. Шастун тяжело сглатывает. Сколько горя пришлось пережить его матери, из-за его собственной глупости и не сдержанности. — Провалы в памяти скоро прекратятся, — с усилием улыбается Майя, оставляя вопрос про баллы без ответа, будто это неважно. — Скоро вспомнишь, кто на тебя напал и тогда точно всё хорошо будет.       Антон болванчиком кивает. Он не сказал матери о нападавших, потому что не хотел подставлять Кирилла, всё-таки Рома его брат. Но, кажется, Антон совершил самую большую глупость в своей жизни. Но язык, как всегда в самый важный момент, будто присох к нёбу, и Антон опять ничего не говорит. Лучше он сам решит эту проблему, он уже совершеннолетний, не нужно лишний раз волновать маму, она и так много всего пережила.       — Ты чего не кушаешь? Плохо себя чувствуешь? Голова болит? — засуетилась мама. Антон только покачал головой, улыбаясь, показывая, что всё хорошо.       Майя чуть успокоилась, улыбнулась в ответ и взяла ложку, начиная завтракать, подавая пример Антону. Шастун не хотел есть. Непонятно-странное ощущение не покидало его. Ему снился какой-то сон. Долгий и очень реалистичный, но хоть убейте, не мог вспомнить какой. Но как будто бы важный. Но маму расстраивать не хотелось. К тому же для выздоровления нужно было кушать. Поэтому Антон уверенно взял ложку и зачерпнул немного каши. Гречневой…       — Мам, — неуверенно позвал Антон. Майя тут же посмотрела на него и нахмурилась.       — Что случилось? Не вкусно? Давай бутерброды сделаю, с чаем попьешь? — тут же нашла компромисс мама. Вот только проблема была не в этом.       — У меня же аллергия на крупы, — нервно хохотнул Антон. Мама никогда об этом не забывала. Более того даже не держала крупы дома. Она ела тоже, что и Антон, да и готовил чаще всего он. А Антону лучше даже не прикасаться к крупам, а то он весь опухнет. А тут целая тарелка гречневой каши. Антон стремительно встал из-за стола, в ужасе смотря на женщину, так похожую на его родную мать. — Ты не моя мать, — озвучил свои мысли Антон.       — Антош, — на глаза женщины навернулись слезы. — Что ты такое говоришь? Кто же я тогда?       — Не знаю, — хрипит Антон, пятясь в коридор. В голове каша, только не горячая, а холодная, слипшаяся, не дающая нормально думать.       Ноги действуют быстрее мысли, и выносят Антона на лестничную клетку. Быстро вниз по лестнице, не обращая внимания на крики женщины за спиной. Антон не знает, почему он так уверен, что та женщина не его мать, помимо ситуации с кашей, но крепко убежден, что делает всё правильно. Есть ему нельзя. А еще, кажется, спать. И куда-то опаздывать.       Антон толкает тяжелую железную дверь, выходя на залитую солнцем улицу. На скамейке сидит его соседка — баба Наташа, которая сейчас удивленно таращится на него. Антон только сейчас осознает, что вышел на улицу в длинной поношенной футболке, да в трусах. Но махнул на это рукой. Баба Наташа и так считала его наркоманом из-за природной худобы, пусть думает, что он еще и жигало. Сплетней больше, сплетней меньше.       Не здороваясь, Антон прошел мимо соседки, понимая, что он еще и без обуви. Что же он творит? Но уверенность в собственных действиях горела огнём в груди, заставляя невидимой моторчик работать и вести Антона вперёд. Ноги несли его куда глаза глядят. Антон судорожно оглядывался по сторонам, ища незнамо кого. Но кто-то точно его ждал. Более того кто-то нуждался в его помощи.       — Милок, что ж с тобой произошло? — начала причитать проходящая мимо по улице женщина, она остановила Антона, придерживая под локоть. Шастун вопросительно уставился на неё. — На тебе хоть пирожков, покушай, если что я и жилье могу дать.       — Спасибо, — на автомате произнес Антон, принимая пирожки и уходя прочь. Чужая доброта могла бы тронуть сердце, если бы не была такой подозрительной.       Пирожки соблазнительно пахли, пачкая маслом пальцы. Во рту скопилась слюна, которую Антон сглотнул и поспешил выкинуть пирожки в ближайшую мусорку. Нельзя поддаваться на соблазны. Почему? Антон не помнит, но точно знает, что нельзя. Всё это похоже на психоделическую игру в жанре хоррора, и ясное солнышко только больше нагнетает обстановку. Лучше бы уже из-за поворота выпрыгнуло страшное чудовище, тогда Антон бы успокоился и окончательно уверовал в собственную адекватность. Но пока что всё это смахивало на осложнение после удара по голове. Что-то безвозвратно сдвинулось в мозгах Антона. Однако он продолжил вышагивать вперед по улице, надеясь увидеть или услышать что-то, что ему поможет. Любой знак или подсказку. Хоть что-нибудь.       Но как бы далеко он не шел, сколько бы времени не прошло — ничего не происходило. Солнце следовало своим путем по небу, клонясь к закату. Люди менялись, проходя мимо и сразу стираясь из памяти, чтобы потом, возможно, появится во сне. Город, родной Воронеж, жил своей жизнью и всё было как обычно, только Антон всё никак не мог признать это, не находя себе места. Возможно, он не прав и просто сошел с ума от удара по голове, а в больнице этого не заметили. И проявился этот психоз только сейчас. Мама небось с ног сбилась в его поисках. Опять он доставляет одни неприятности.       Антон обессиленно сел на старые, железные качели на детской площадке в соседнем, от своего, дворе и тупо уставился на свои босые раненные мелкими камушками ступни. Что если Антон правда сошел с ума? Тогда накрылись медным тазом его мечты о поступлении, хорошей, высокооплачиваемой работе и светлом будущем. Психов никто не любит и в хороших местах не жалуют, даже если они признаны вменяемыми после курса лечения. Это клеймо на всю жизнь. При условии, что Антона, конечно, вылечат. Может вся его жизнь закончится в комнате с белыми, мягкими стенами, а он будет продолжать настаивать на реальности мира Нитонисё.       Антон вздрогнул, качели пронзительно заскрипели от резкого движения. Точно! Был же мир Нитонисё, в котором ничего нельзя есть. Вот откуда это знание. Но мир Нитонисё выглядел по-другому и в нем был… кто-то важный, но Антон никак не мог найти этот недостающий кусочек пазла в своем подсознании. В любом случае, надо было понять, где он находится и как вернуться обратно. Ему всё еще нужно домой. В настоящий дом.       Антон стал судорожно оглядываться по сторонам, будто искал дверь или указатель, где тут находится выход обратно. Но, естественно, ничего похожего не нашлось, только подъездные двери, да окна родных пятиэтажек.       Что же делать? Как вернуться обратно?       «А надо ли?» — проникла в подсознание мысль, такая ясная и четка, что Антон удивлен как раньше об этом не подумал. — «Если я здесь, значит выиграл. Прошел все игры и смог выбраться? А сейчас, как дурак, порчу свою жизнь, еще и обратно вернуться хочу. Ну точно головой повредился.»       Антон усмехнулся сам себе. Получается всё хорошо? Он просто сам себе жизнь усложняет? Шастун встал, прошелся вдоль площадки туда-сюда, судорожно соображая. Всё так, но есть одно «но». Если Антон действительно выбрался и его психоз только остаточное после пребывания в мире Нитонисё, то почему он очнулся не в больнице, а у себя в комнате, ничего не помня? Разве так должно быть? Жаль, спросить не у кого. Стоило бы поискать Диму или Свету, но он не знал, где они и что с ними. С другой стороны, у Светланы как раз был его номер. Если воспоминания сохраняются, но приходят не сразу, то Света как раз могла бы написать ему, как обещала.       Вот только телефон остался в комнате, в квартире, из которой он сбежал в одних трусах и всё еще не испытывал стыда по этому поводу, будто всё это было просто сном, которые снились каждому человека. Хотя как раз в таких снах стыд ощущался больше всего. Всё здесь было неправильным и от этого Антон напрягался ещё больше. Будто смотришь в кривое зеркало, но настолько долго, что уже не замечаешь искривлений, будто так всегда было и должно было быть.       Антон попытался вспомнить, с кем он общался или переписывался в последние пару дней. В уме крутился чей-то образ, но мутный, ярким пятном горели только светло-синие глаза. Ни имени, ни фамилии, ничего. Но среди знакомых Антона ни у кого не было такого цвета глаз. Те были особенные. Значит этот кто-то из мира Нитонисё. А значит всё это ложь и обман. Ему надо вернуться!       Антон сжал кулаки и решительно направился прочь от площадки. Он должен проверить свою теорию. Если не получится, то он не знает, что будет делать. Молясь всем известным Богам, Антон пересекал двор за двором, пока наконец не дошел до нужного. Быстро зашел за угол единственной девятиэтажки в этом дворе и остановился в ожидании. Именно здесь на него напали. Именно отсюда он перенёсся в мир Нитонисе. Если и следует начинать поиски прохода обратно, то только отсюда.       — И зачем же ты сюда пришёл, пидор? — Антон дёргается и покрывается мурашками от знакомого, грубого голоса Ромы. В душе зарождается страх. Он буквально недавно пережил нападение. Это было больно, страшно и унизительно. На руке до сих пор розовеет шрам прямо в центре ладони, значит его явно непросто били руками и ногами. И от этого ещё страшнее. На что ещё готовы эти люди, утратившие человеческий облик? Действительно, зачем же он сюда пришёл, только беду накликал.       — Я…я, — нервно блеет Антон, не зная, что сказать или предпринять.       — Облобызал моего младшего братишку и думаешь во второй раз сможешь пережить удар моего кулака? — медленно надвигается на подростка Роман. Антон пятится, не имя сил бежать и боясь поворачиваться к врагу спиной. В конце концов он упирается спиной в шершавую кирпичную стену, сразу чувствуя, как рвётся футболка об особо острый выступ. Рома продолжает угрожающе подходит, и уже заносит кулак для первого, но точно далеко не последнего удара. Антон весь сжимается, жмурится, в горле застрял комок страха, однако, резкий крик смог пробиться сквозь него.       — Арсений! — в панике закричал Антон единственное имя, которое пришло на ум, которое приносило спокойствие и щекочущие пузырьки счастья в душе. В этот самый момент Антон всё и вспомнил. Они были на гонках, когда Арсения жестоко подставили и он как раз бежал на помощь, и даже слова Вани не переубедили его в правильности своих действий. Антон бежал спасать Арсения.       Вот только в спасении Арсений не нуждался, когда Шастун подбежал к машине, Попов уже сумел открыть дверь и осторожно выкарабкивался из покорёженной машины. Антон краем глаза заметил, что внутри салона была куча подушек безопасности, а руля и прочих опасных, выпирающих вещей уже не было и в помине. Арсений отделался головокружением, ссадиной на щеке и синяками по всему телу, которые сойдут на следующее утро.       Антон закусил губу и неловко топтался рядом, не решаясь кинуться обнимать мужчину, ему же явно больно. Но Арсений сам подошёл и крепко обнял плачущего, но не замечающего этого, Антона. У самого Попова на глазах стали образовываться прозрачные солёные капли слёз, но он с усилием сдержал их. Он проиграл. Мало того, даже не ради Антона. А просто так. Просто проиграл вторую в кругу игру и все последующие победы не будут иметь никакого смысла, пока он не начнёт круг заново. А до этого момента пройдёт ещё большое количество дней и ночей. И не факт, что в следующий раз Арсения также не подставят. Попов, конечно, и так не верил в своё светлое будущее, но сейчас окончательно в этом убедился. Всё было против него.       — Пойдём, — хрипло сказал Антон, отстраняясь. — Мы ещё можем выиграть, — он сам не верил в то, что говорил, но должен был попытаться.       — Нет, Антош, — сипло произнёс Арсений, с усилием беря себя в руки. — Я проиграл, а ты ещё можешь попытаться спастись.       — Нет, только с тобой! — упёрся рогом Антон, хмуро глядя на Арсения, впервые замечая насколько у Арсения худое, бледнее и заросшее щетиной лицо, которое стало выглядит старше лет на десять. А глаза до того голубые и ясные, потускли и стали больше светло-серыми.       — Выиграть может только гонщик на своей машине, — устало объясняет Арсений. — Моя уже не на ходу.       — Ты даже не проверял, — пыхтит Антон, кое-как залезая в салон чужой машины и пытаясь её завести, благо руль и педали появились. Но сколько бы Антон ни бился, у него не выходило выбить из двигателя ни звука. Машина мёртвым грузом стояла на обочине трассы, а мимо них уже успели проехать оставшиеся участники, завершая третий круг. Теперь уже и Антону было никак их не догнать и не выиграть. — Но как же так? — снова начал плакать Антон, будто чувствовал, что ситуация серьёзнее, чем кажется на первый взгляд. Он не мог сказать «ладно, победим в следующих», он будто чувствовал безнадёгу, что волнами исходила от Арсения, и поддался ей.       Проиграли.       И Антон сейчас не сможет выйти, хотя они оба так надеялись на это. И Арсений не сможет выйти. Уже, кажется, никогда. Но вместо того, чтобы предаваться апатии, как во все прошлые разы, Арсений только подошёл, сел на карточки перед Антоном и принялся поглаживать его коленки, тихо неся какую-то обнадёживающую чушь. Хотя именно у Шастуна надежда ещё была и должны была биться ключом, и Арсений пытался возродить этот источник, чтобы и самому не зачахнуть под гнётом собственных мыслей. И вот спустя время Антон взял себя в руки. Они молча вернулись в комнату, чтобы переодеться и уйти с этой игры, не дожидаясь её окончания.       Арсений уже открыл дверь, которая вела обратно на площадь в центре города. Но Антон восковой статуей застыл посредине комнаты.       — Идём, — тихо позвал его Попов, не смея повысить голос, боясь, что тогда в нём будет слышна дрожь. Все его мечты, планы и надежды рухнули в один миг. Миг, когда он вышел из машины живой и почти невредимый. Даже когда Арсения взяли в тиски, даже когда он увидел колонну машин, перегрождающих путь, а его тащили на скорости прямо в них, он ещё надеялся. Либо на то, что и в этот раз ему повезёт, и он сможет ужом выкрутиться из этой ситуации, чтобы заслуженно получить победу для себя и Антона. Либо хотя бы не пережить очередного провала и попросту не увидеть его. Умереть быстро и безболезненно. А главное не самостоятельно, от слабости, а в борьбе, от рук завистников. Какой хороший был бы конец. Но нет, Арсений всё ещё в мире Нитонисё и должен притворятся сильным ради Антона. Что он будет делать, когда Шастун уйдёт, думать решительно не хотелось.       — Это же Родион, да? — зло выплёвывает Антон. Грусти не осталось, только ярость на настолько нечестную игру. — Кто бы ещё стал так поступать?       — Вполне вероятно, — просто соглашается Арсений, голос не выдаёт никаких эмоций, как и лицо. Антона бы это напугало, если бы он не погрузился настолько глубоко в свою ярость.       — И мы просто уйдём? — задыхается от возмущения Антон, сжимая кулаки и зло сверкая глазами на Арсения. — Мы не можем просто так сдаться и оставить всё как есть!       — А что мы можем? — продолжает практически лениво выговаривать слова Арсений. Тогда-то Антон и замечает это. Попов сдался, спрятал абсолютно все свои чувства и не хочет уже ничего.       — Бороться, — с запалом говорит Шастун, подходя ближе и встряхивая Арсений за плечи. — Отомстить.       — А чем это поможет? — не глядя на Антона и не пытаясь вырваться, спросил Арсений, смиренно принимая всё, что даёт ему Шастун.       — Нам станет легче! — уже с истеричными нотками восклицает Антон. — Не знаю! Может, другим поможем, если избавимся от Родиона.       — Я больше не хочу никому помогать, — наконец-то в голосе Арсения проскользнули эмоции. И это была злость. — И убивать Родиона тебе не позволю, иначе навсегда здесь останешься. Пройди одну игру и вали уже отсюда, и так задержался.       — Но как же ты, — сразу потухает от чужого взрыва эмоций Антон. И пусть это были слова, сказанные стальным, но ровным тоном — пугали они куда больше, чем крики Шастуна.       — Хватит. Думать. Обо. Мне, — чеканит каждое слово Арсений и стремительно выходит за дверь.       Антон ссутуливает плечи и идёт следом. Но вместо площади он попадает в какую-то воронку, которая засасывает его всё глубже и глубже. Антон кричит, пытается ухватиться за Арсения, но того не видно поблизости. Он тоже куда-то исчез. Шастун тонет в водовороте непонятного вихря, а приходит в себя только, когда падет с кровати с полным штилем в голове.       Арсению повезло чуть больше, если можно, так сказать. Он хотя бы с чужих слова знает, что такое иллюзия.       Из того, что Арсений слышал, он понял, что иллюзии путают игроков, пытаются оставить их в мире Нитонисё хитростью. Показывают то, что человек хотел бы увидеть и пытаются его накормить, напоить или усыпить. Вот только работают они не очень хорошо. Серёжа рассказывал, что он оказался на вечеринке, практически не помня про мир Нитонисё. Там было много девушек, много его друзей, его любимая музыка и много алкоголя. Но на счастье Матвиенко, он не пил, а ничего кроме алкоголя ему предложить не могли, и пока иллюзия не придумала и не показала что-то другое, Сережа всё вспомнил и смог выбраться, когда начал повторять то из-за чего он и попал в мир Нитонисё.       Опыт ему не понравился, потому что не помнить что-то важное — это ужасно. Голова будто чешется только изнутри, и ты никак не можешь успокоить зуд. А самое ужасное, что в какой-то момент ты хочешь пустить всё на самотек и перестать страдать хернёй, а просто наслаждаться, ведь это так похоже на реальную жизнь. Но нет, навязчивая, но не сформированная мысль, не дает тебе покоя, пока ты не вспоминаешь. А потом предстоит самое ужасное. Снова пройти через то, что привело тебя в мир Нитонисё. Сережа так и не рассказал, что он сделал и как оказался в наручниках, но это явно не то, что хочется переживать снова.       Обо всём этом Арсений успевает вспомнить, пока падает в воронку черноты. Он лишь надеется, что Антон не поддастся и всё будет хорошо. Зачем же Арсения кидать в иллюзию не совсем понятно. Он же и так здесь навсегда. Но всё становится немного понятным, когда он открывает глаза, а ему в лоб прилетает маленький слюнявый комок бумажки, который прицельно пульнул один из учеников в старой школе в Омске. Арсений небрежно проводит платком, который он достал из кармана учительского пиджака, по лбу под смех учеников. Странно, что Попов всё помнит про мир Нитонисё. Он равнодушно скользит взглядом по классу, после стремительно разворачивается и выходит в коридор. Дверь нещадно скрипит, как было и в реальной жизни. Всё очень реалистично, Арсений готов аплодировать, но воспоминания иллюзия выбрала не самые приятные.       — Арсений Сергеевич, — строгий голос завуча звучит за спиной. Арсений растягивает губы в приветливой улыбке и поворачивается на звук противного писклявого голоса. В старой школе его раздражало практически всё. — Можете пройти со мной в кабинет директора?       — Нет, не могу, — легко отказывает Арсений. Как же это приятно, в реальности ему пришлось согласиться, это всё еще происходило на перемене и его под сотнями взглядов, как преступника, отвели в кабинет директора. А там пришлось выслушать лекцию про аморальность, недостойное поведение педагога и настоятельно принуждали написать заявление на увольнение по собственному желанию. Ему четко дали понять, что делают такую поблажку только из-за его многоуважаемых родителей, которых никто не хотел подставлять и клеймить позором их единственного непутёвого сына. Очень благородно с их стороны дать ему шанс в другой школе. Пусть он ничего плохого и не сделал, но попробуй объяснить это людям советской закалки. Сам Арсений жил в то время и воспитывался по тем законам и правилам. Вот только себя не переделаешь.       Завуч начала что-то возмущенно пищать, а Арсений молча пошел дальше на выход из школы. Он бы много чего хотел высказать этой женщине, а потом и директору, ведь это иллюзия, это всё неправда. Но падать настолько низко, как личность, Арсений был не готов. Одно дело, говорить что-то в лицо настоящего человека. Другое, его проекции. Как будто за спиной его обсуждаешь. Это не в стиле Арсения.       Он толкнул железную дверь, ожидая выйти на школьное крыльцо на улице, но резко перенесся в собственную квартиру. Точнее в родительскую. Он пытался накопить денег, чтобы купить собственную, чтобы как можно скорее переехать в соседний двор, не очень далеко, ведь родители не молодеют и им нужна будет помощь. Лучше быть поближе, думал молодой, наивный Арсений. Вот только отцу он больше был не нужен. Попов тяжело вздыхает и трет веки пальцами, он прекрасно знает, что сейчас будет.       Опять эта ссора, опять все те слова, что на подкорке выжжены навсегда. Ничего нового, но на душе остается такой же неприятный осадок, а на сердце боль. К этому невозможно привыкнуть, невозможно смириться, что ты не нужен своим родителям, только потому что ты гей. Арсений досматривает этот спектакль до самого конца, до последней брошенной отцом фразы и громкого всхлипа матери, даже сам говорит по сценарию. А потом опять вместо подъездной площадки оказывается в другой квартире. Вначале Арсений даже не узнает, где оказался. А потом из другой комнаты выходит стройный блондин.       Точно, Арсений ведь был достаточно юн, всего двадцать два года. Из головы еще не выветрился подростковый максимализм, а сердце горело обидой, любовь к Захару билась с ненавистью к себе. Первое настоящее чувство, в первый раз разбитое сердце и предательство. Конечно, тот Арсений не выдержал и перед тем, как отчалить в аэропорт, чтобы навсегда покинуть этот душащий его город, он заехал к своему любовнику, из-за которого вся эта каша и заварилась.       — Кто тебя просил выкладывать нашу фотографию в соцсеть? — Арсений будто издалека слышит свой крик. И всё равно, что стены хрущовки тоньше картона. Скрывать уже нечего. Арсений вообще в первый и последний раз оказался в этой квартире. До этого они встречались в разных мотелях на окраинах города, пару раз в квартире Арсения, когда его родители уезжали в деревню к бабушке. Но всё пошло прахом из-за чужой глупости.       — У меня закрытый профиль, я же не знал, что мои друзья перешлют её всем остальным! — со слезами на глазах кричит в ответ Захар. Ему тоже двадцать два, он на последнем курсе, уже успел отслужить в армии, но его жизнь в Омске тоже стала невыносимой. Волосы коротко острижены, хотя Захар мечтал отрастить их, под глазом синеет фингал. Но Арсению уже всё равно.       — Зачем ты сказал, что я тебя принудил? — тихо шепчет Попов, до сих пор не понимая, за что с ним так поступили.       — Потому что иначе меня бы точно заклевали, — оправдывается Захар, хотя оба прекрасно понимают, что ему всё равно житья не дадут. Тогда зачем было кидать под поезд одного Арсения, пытаясь за его счёт обелить себя? — И так уже досталось, а так хоть смогу спокойно доучиться.       — А обо мне ты не думал? — устало спрашивает Арсений. Снова. Всё как в первый раз, только тогда чувств было больше. Хотелось перевернуть журнальный столик, побить посуду, разбить костяшки о стену. Орать так, чтобы горло саднило, как от минета, который он когда-то делал Захару, когда еще любил его. В двадцать два — стал ненавидеть. Сейчас ничего не испытывает. Было и было. Иногда время действительно лечит.       — Ты можешь уехать, — кивает на чемодан за чужой спиной. — А мне доучиться надо.       — Лучше бы я тебя никогда не встречал, — в сердцах выплевывает Арсений и выходит под ответный крик «взаимно» в спину. Так и закончилась его первая любовь и работа.       А потом Арсений уже без чемодана оказывается прямо посреди танцпола в ночном клубе. На нем какая-то по-модному драная черная майка, на ногах красные рваные на коленях джинсы и простые кроссовки. Вокруг множество пьяных, потных тел. Преимущественно мужских, хотя встречаются и некое подобие женщин, но это явно трансвеститы. Арсений уже научился их различать. В голове каша, до этого он уже много шотов выпил, в теле легкость. Но настоящего Арсения тошнит. Он помнит этот клуб, помнит, как пустился во все тяжкие, стоило попасть в Санкт-Петербург и начать новую жизнь. Единственное, кому он благодарен так, это Антохе Захарину, который нашел его именно в таком злачном заведении, отвез домой и даже не стал приставать. Когда же сам Попов попытался залезть в чужие штаны, то был остановлен смехом и рукой в волосах, которая нежно трепала мокрые от пота волосы. Именно Антон попытался заставить Арсения полюбить самого себя, попытался помочь найти ориентиры. Даже искренне хотел помочь, когда увидел интерес Арсения к театру.       Но потом Попов встретил Алёну. И так совпало, что тогда же его разыскала мама и приехала погостить. И то ли её манипуляции, то ли напористость Алёны, но Арсений позволил затащить себя в ловушку брака. Сам на себе поставил крест, сам себя пытался убедить в том, что он нормальный.       Устроился в ближайшую школу учителем, вместо перебиваний всякими подработками тамадой на чужих свадьбах, да ведущим на других праздниках. Перестал ходить по барам, отозвал свои документы из актёрского вуза. Порвал все связи с Антоном, искренне боясь, что их дружба могла перерасти в нечто большее. Купил собственную квартиру, прекратив снимать одну на двоих с Захарином. И всё вроде бы стало хорошо. Так как надо.       Но сидя сейчас на кухне, глядя на то как Алёна в домашнем халате, с небрежным пучком волос на голове, готовила ему кофе перед работой, Арсений отчетливо понимал, что ничего не чувствует. Буквально минуту назад, когда иллюзии проносили его по всем значимым моментам жизни и Попова в очередной раз избивала стайка гомофобов — он чувствовал больший спектр эмоций. Сейчас же был штиль. Ни грусти, ни радости. Ни-че-го.       — Что я делаю? — устало вопрошает Арсений в пустоту. Но Алёна, конечно, его слышит.       — Собираешься на нелюбимую работу, — легко отвечает она, будто вопрос задан ей. Арсений невольно вздрагивает и переводит на жену вопросительный взгляд. Алёна никогда так не говорила, она была рада его стабильной работе и любила приговаривать, что их детям очень повезёт. Только вот быть учительским ребёнком то ещё удовольствие. Арсений по себе знает.       — И откуда же ты знаешь, что она нелюбимая? — вкрадчиво спрашивает Арсений. Ему даже любопытно, что произойдет дальше. Иллюзия явно отошла от прописанного-жизненного сценария и сейчас покажет ему что-то новое или скорее скажет устами Алёны. Арсению было интересно послушать.       — По тебе видно, — уверенно отвечает Алёна и садится рядом с ним за стол. — Нелюбимая жена, нелюбимая работа, нелюбимая семья, ты даже сам себя не любишь. Поэтому ты и жизнь не любишь, поэтому тебе лучше оставаться в другом мире. В мире, где всё легко, просто и весело. Где всем всё равно на то, кто ты и что делаешь. Не надо работать, не надо притворяться. Одни плюсы. А здесь что? — Алёна взмахивает рукой, показывая на кухоньку. — Маленькая квартира, требующая ремонта, но руки всё никак не доходят. Работа, которая осточертела хуже горькой редьки. Этот вечный страх, что произошедшее в Омске повторится. Сожаления о прошлых решениях, пустые мечты о несбыточном и жалкое настоящие. Ты к этому хочешь вернуться?       — Вернуться, чтобы переделать, — сжимает кулаки Арсений. Слова ранят, но самое страшное, что они похожи на правду. Очень-очень похожи. Но чем сейчас накручивать себя и заранее сдаваться, лучше же вернуться в настоящее и проверить, сможет ли Арсения всё поменять, оказавшись на волоске от смерти? А даже если не поменяет, то найдёт новые радости и в старой жизни. Она всяко лучше, чем мир Нитонисё.       — Кого ты обманываешь? — смеётся Алёна. В жизни у неё был красивый, мелодичный смех, сейчас же он был злым и хриплым. — Ты трус, Арсений. Посмотри правде в глаза. Хотел бы всё изменить, начал бы сразу, как переехал. Но ты испугался. Сдался. И спрятался в свою раковину стабильности и нормальности. И ты уже ничего никогда не поменяешь, потому что боишься. Горбатого могила исправит.       — Ты меня не знаешь, — упрямо твердит Арсений. Он верит, что всё еще можно изменить. После всего пережитого — это должно быть легко.       Сейчас, ещё раз проносясь по осколкам своей памяти, Арсений убедился, что ему есть, что менять и даже есть к кому обратится за помощью. С Алёной он уже развелся, дальше дело за малым. Главное только вернуться. И никакие глупые иллюзии не переубедят его в этом. Всё-таки Арсений был прав — мир Нитонисё старательно пытается оставить людей в собственном мире. Непонятно зачем, но это факт. И вся эта иллюзия была сделана только для того, чтобы показать, как плоха жизнь Арсения, чтобы у него больше не возникло желания вернуться. Но человеческие чувства куда как сложнее и глубже. И никакие иллюзии не смогут повлиять на них. На Арсения так точно.       Попов стремительно встает и выходит из дома. На этот раз он оказывается в своём дворе, а не где-то еще. Он видит девочку на самокате, которая бездумно выкатывается на дорогу и машину, мчащуюся прямо на неё. Если бы это что-то меняло, Арсений ни за что бы повторно не кинулся под машину. Но выбора у него не было. Лучше бороться в мире Нитонисё, чем прозябать в иллюзиях. И Арсений решительно кинулся наперерез машине, снова чувствуя острую боль во всём теле, а после спасительную темноту. На мгновение промелькнула надежда, что сейчас он очнется в больнице, а всё это было дурным сном.       Ох, если бы всё было так просто.