водка

Гриша сжимал в дрожащих руках пистолет, дуло ходило ходуном, шаталось из сторону в сторону, никак не могло застыть напротив груди фрица, что стоял в десяти метрах, стоял ровно, в застегнутом на все пуговицы мундире, со свастикой на рукаве, фуражка валялась на земле ещё в двадцати метрах, Гриша смог сбить её до того, как выхватил пистолет из чужой кобуры. Фриц не пытался дергаться, не пытался уйти от пули, смотрел на сидящего на земле Гришу с высоты своего роста, — взгляд его был холодным, пустым, ничего не выражающим, Гриша сглатывал шумно, бегал глазам по фигуре врага и не мог найти в себе силы спустить курок. — Если не хочешь умереть, тебе лучше выстрелить, — голос фрица мирный, ровный, тихий в вечернем сумраке, так что Гриша едва услышал, едва смог распознать ломаную русскую речь, — дрожь в руках усилилась, сердце застучало в бешеном танце, в ушах шумело, во рту резко пересохло. Гриша военным не был, ему едва семнадцать исполнилось, когда весь этот ужас начался, когда бомбы на города посыпались, когда рев канонад оглушил впервые, — Гриша школу кое-как закончил, радовался свободе и возможностью больше не сидеть в душных классах днями напролет. Гриша радостно утреннему солнцу улыбался, когда по всему городу разнеслась весть о начале войны. Гриша сжимал пистолет все сильнее, стараясь прицелиться, как учил отец, только руки все продолжали дрожать, ни в какую не хотели успокаиваться, не хотели понимать, что перед ним фриц, и если не убить его сейчас, через минуту он убьет Гришу, — фриц продолжал стоять, смотреть на Гришу и вдруг улыбнулся едва заметно, печально, нежно. У Гриши остановилось сердце, руки ослабли и пистолет свалился на промозглую землю, глухой стук был почти неслышен, — фриц удивленно хлопал глазами, поджимал губы, словно в обиде. — Ты дурак, мальчик, — немец делает к Грише шаг, поступь у него ровная, выученная, стальная, — Гриша нервно сглатывает и взгляд от верной смерти отвести не может, у фрица глаза яркие, пустые, потерявшие весь запал минутной давности. Фриц нагибается, совершенно Гришу не боясь, пистолет поднимает, наводит на него дуло и застывает, заглядывает в его испуганные глаза, — Гриша ждет, у него страх в горле, у него ненависть к немцам в сердце, паника в груди, Гриша понимает, что умрет здесь, понимает, что ничем помочь своим не смог, даже застрелить одного из немецких генералов. Но Гриша надеется, что это ему на небесах простят, — Гриша не был солдатом, он едва закончил школу. — Вставай. Гриша застывает, теряется, взгляд на фрица поднимает и понять не может, что тот говорит, акцент различимый, серьезный, но каждое слово понятно, разборчиво пусть и с трудом, но Гриша все равно понять не может, он ресницами хлопает и на человека перед собой смотрит, — немец цокает, дулом вверх-вниз машет, молча велит подняться. Гриша нервно сглатывает, встать получается со второго раза, ноги дрожат, колени подгибаются, но Гриша заставляет себя стоять, — немец хмыкает удовлетворенно, все ещё держит пистолет направленным в Гришину грудь, но стрелять не собирается, это видно по пальцу, убранному с курка, по расслабленной хватке на рукоятки. — За мной. Молча, — Гриша судорожно кивает, переступает с ноги на ногу, покачиваясь, сжимает себя в объятьях и идет следом за фрицем, старясь не дышать. Они на самой окраине Смоленска встретились, в нескольких километрах от леса, Гриша хотел убежать, скрыться в лесной гуще, даже если там на немцев бы наткнулся, даже если бы получил пулю в спину, это было лучше, чем жить в оккупации, — в лесах можно было встретить своих и стать полезным. Только не вышло, он облажался, не просчитал, попался на глаза фрицу, тот резвым оказался, догнал, но почему-то сразу не пристрелил, позволил Грише пистолет у себя отнять и не дергался, пока в него целились, — а теперь за собой вел, после того, как Гриша сбежать не смог, после того, как застрелить поганого немца не смог. Они к центру доходят быстро, не останавливаясь ни на секунду, Гриша момент теряет, когда оказывается впереди фрица, а пистолет упирается ему в затылок, фриц шепчет ему на русском куда идти, велит не торопиться, бояться и дрожать, — последние два сделать куда проще, чем первое. Гриша боится и дрожит последние несколько месяцев. Их у здания городского совета встречают немцы с ружьями, на Гришу поднимают оружие, смотрят насторожено, но огонь открывать не торопятся, взглядом за фрица за Гришиной спиной цепляются и не могут решить, честь им отдавать или держать пальцы на курках. — Kommando zurück, — Гриша вздрагивает от ледяного, командного тона, он ни слова не понимает, может только глаза назад косить, но голову повернуть не решается, — немцы на посту теряются на секунду, переглядываются и опускают оружие, честь отдают. На Гришу смотрят подозрительно, но раз генерал командует, то неподчинение невозможно, — фриц пистолетом Гришу подталкивает, тот вперед дергается, чуть не падает. — Er ist mein Здание совета изнутри изуродовано рисунками свастики, гитлеровскими лозунгами, все картины со стен содраны, все монументы разбиты или украдены, Гриша глаза жмурит, ему тут совершенно не нравится, но ему сейчас нигде не нравится, — фриц Гришу толкает в глубь здания, ведет по темным коридорам, им по пути никто не попадается, словно все этого странного немца по широкой дуге обходят. Темная дверь в конце коридора открывается со скрипом, внутри темно хоть глаз выколи, Гриша щурится и пытается рассмотреть хоть что-то, зря тратит силы, через секунду порог переступает фриц, включает свет, и пистолет от Гришиного затылка убирает, — дверь закрывает, замком щелкает, пистолет в кобуру прячет. Фриц Гришу обходит, не боится совсем, словно ждет, когда русский мальчишка все же решиться его убить, — а Гриша только комнату рассматривает, она почти пустая, старый сухенький диван, стол, державшийся на честном слове, на нем кипа бумаг. Гриша дыхание задерживает, наблюдает, как фриц бумаги перебирает, как в ящики заглядывает, хмурится, ругается себе по нос, — Гриша так думает, голос очень уж недовольный. Проходит несколько десятков минут, прежде, чем фриц Грише фляжку кидает, завернутый в плотную бумагу кусок хлеба и холодное мясо, — Гриша нервно сглотнул, рот наполнился слюной, но он только поднял на фрица растерянный взгляд, чем вызвал недовольное цоканье. — Ешь, — командным тоном, жесткой раскладкой, так что Гриша не смог ослушаться, ему кивнули в сторону дивана, — опустившись на него, Гриша не спеша съел кусок хлеба, откусывая кусок мяса между делом, на глазах встали непролитые слезы, их сдержать у Гриши получилось с большим усилием. Вода во фляжке приятно охладила горло, придала бодрости, нервные вдохи стали чаще, — фриц присел на крышку стола, сложил руки на груди и наблюдал за Гришей во все глаза. Гриша слишком поздно понимает, что есть что-то из рук фрица не стоило, но тот уже уголки губ вверх тянет, выглядит довольным, голову к потолку поднимает. — Kennst du Deutsch? Гриша в непонятках глазами хлопает, смотрит глаза в глаза и не может ничего ответить. — Значит, нет, — фриц сам себе кивает, губы поджимает и замолкает. Гриша сидит, вслушиваясь в тишину, что прерывается скрипом старого стола, едва различимой немецкой речи где-то за пределами комнаты, люди там враги, варвары, что ворвались на территорию Советского Союза и хотят устроить тут свои порядки, — Гриша не собирается им помогать, даже если благодаря этому сможет прожить немного дольше. — У меня для тебя задание будет. Гриша дёргается, сжимает кулаки и уже собирается возразить, не собирается он фрицам служить, — немец в глаза ему заглядывает и вдруг улыбаться начинает. — Ненавидишь меня? — Гриша даже кивнуть не успевает, как фриц оказывается прямо перед ним, хватает за шиворот потрёпанной кофты, приближает к своему лицо, дышит горячо, взглядом в Гришины глаза впивается. — У тебя в глазах ответ, der Junge. Вот и правильно, впитай эту ненависть, выживи, наблюдая, какие зверства мы будем совершать на Вашей земле, а потом приди и отомсти. Гриша сглатывает шумно, смотрит во все глаза на фрица, у него в голове сотня мыслей, только ухватиться ни за одну получается, — этот немец смотрит на Гришу с надеждой, пальцы кожи ключиц касаются, и они совсем холодные, хотя в комнате тепло, почти жарко. Гриша за плавными движениями фрица наблюдает, когда тот отходит плавно, мирно, и снова на его губах печальная, болезненно-нежная улыбка. — Я тебя из города выведу, расскажу как из оккупации выбраться, а ты будь добр до своих доберись и от меня письмо передай, — фриц из мундира помятую бумажку в несколько раз сложенную достает, тщетно пытается её выпрямить, хмурится, смотря на несчастный кусок бумаги, нервно жует губы, к Грише походит снова, — перед лицом письмом машет, у него в глазах сталь, на губах нервозность, он сам серьёзен. — Если до своих не доберешься, уничтожь. Это в руки немцев попасть не должно, понял? Гриша головой едва кивает, письмо из рук фрица забирает и себе за пояс затыкает, убеждается, что оно не потеряется случайно, что никто не заметит, даже если будет очень внимательно смотреть, — фриц кивает, Гришу по плечу хлопает. — На рассвете пойдем, там атака через пару часов будет, у тебя время появится, лесами пойдёшь, подальше на север уйти, дождись, когда канонады стихнут, и тогда к своим беги, — фриц глаза в глаза смотрит, кофту на плечах Гриши поправляет, волосы приглаживает, пальцем с лица паль стирает. Кивает удовлетворенно. — А теперь спать. Я тебя разбужу. Гриша уверен, что не уснет в логове немцев, в маленькой комнатке одного из вражеских генералов, но когда голова касается продавленной подушки, он отключается, едва успевая это заметить. *** Гриша автомат перед собой держит, готовится на курок нажать в любую секунду, готовится очередь выпустить не задумываясь, готовится дыхание задерживать, чтобы от запаха пороха и горелой плоти с ума не сойти, — дверь в полевой штаб немцев в одном из полуразрушенных домов Гриша выбивает с ноги, кричит только для того, чтобы поднять панику и самому себя в тонусе держать. Руки дрожать перестали ещё несколько месяцев назад, когда его в одну из специальных групп забросили под личным командованием Московского, — сейчас Гриша мог заставить себя действовать, не задумываясь, не обращать внимания на страх и ужас где-то у себя в груди. Его жизнь не закончилась как множество жизней жителей Смоленска на оккупированной территории только благодаря странному фрицу, вставшему на его пути. Теперь Гриша четко выполнял его инструкцию, — выживал и ненавидел. Штаб немецкого командования под Сталинградом встретил Гришу и нескольких его боевых товарищей запахом нерассеянного пороха, горелой плоти и крови, — к Грише спиной сидел фриц, его руки были перед собой, спина ровная, плечи расправлены. Этот немец их совершенно не боялся. Перед ним по другую сторону стола сидели ещё трое, — они были мертвы. Гриша автомат на спину фрица наводит, смотрит яростно, в груди горит ненависть, — если этот немец своих застрелил, то и их убьет без особой жалости. — Dreh dich um! — у Гриши ломаный немецкий, он учил его судорожно, впопыхах, запоминая бытовые фразы, военную лексику и несколько десятков угроз, — до этого момента немецкий ему ни разу не пригодился. Фриц поворачивается плавно, без резких движений, руки поднимает вверх так же медленно, смотрит открыто, его лицо в брызгах крови, глаза потухшие, но почему-то все ещё живые, — Гриша едва автомат из рук не выпускает, когда знакомое лицо видит, яркие янтарные глаза, светлое лицо. У фрица в глазах искреннее удивление, словно он не ожидал, что Гриша на самом деле выжить сможет, — Гриша смог, захлебываясь душащими слезами, давясь сухим хлебом и сбивая руки в кровь. — Рад встрече, — фриц улыбается Грише уголками губ, смотрит открыто, без сомнения, без малейшей тени страха, и на дне его глаз Гриша видел радость, — этот фриц был счастлив его видеть. — Сдаюсь. Фриц поднимается под плавным движением дула Гриши, он на оружие даже не смотрит, стоит и ждет, когда ему скажут, что делать, ждет, когда его судьба решится, убьют ли его прямо сейчас, добавляя его бездыханное тело к остальным из командного состава, или увезут куда-нибудь и будут выпытывать информацию, — фрицу было принципиально все равно. — О, этих не я. Они сами, — немец головой на своих бывших товарищей кивает, губы поджимает и возвращает внимательный взгляд на Гришино лицо. — Товарищ Волжский, что делать будем с этим фрицем? — Рахим за Гришиной спиной шепчет, подбирается ближе, так же автомат выставляет и приказа ждет. — Главнокомандующий велел к нему тащить. Этот слишком много знает, — Рахим кивает, шаг назад делает, приказ дальше передает, — Гриша же ближе к немцу подходит, заходит за спину и в лопатку дулом тыкает, толкает куда сильнее необходимого. Фриц почти падает, покачивается на слабых ногах, но все же стоит, выдыхает тяжело и шагает вперед, навстречу автомату Рахима. Фриц улыбается облегченно всю дорогу до штаба, где их ждет маршал Московский, — улыбается пока идет по заснеженным улицам разрушенного Сталинграда, на фрице только летний мундир, у него дрожат плечи, синеют губы, у него исхудавшее лицо и круги под глазами, он спотыкается каждые несколько шагов, но упорно идет. Гриша его выдержке поражается. Его в машину сажают все так же под дулами автоматов, Гриша с Рахимом забираются следом, садятся напротив фрица и смотрят внимательно, наблюдая за каждым движением, — немецкий командир откидывается за железную стенку машины, уголки губ продолжает вверх тянуть, глаза прикрывает. Гриша сводит брови к переносице, чувствует, как нервы потихоньку истончаются, чувствует, как рядом с ним закипает Рахим, — этот фриц может вывести из себя, ничего не делая. — Хватит лыбиться, — Гриша плюет фрицу под ноги, смотрит гневно, — у того растерянность на лице, печаль на губах и некоторое благоговение в глазах, хотя лыбится он так и не перестает. (вырезка 1///) Они до Москвы несколько дней добираются, под градом бомб, под артиллерийским огнем, пропахшим порохом, тяжело дышать, да только Гриша все игнорирует, двигается на автомате, немецкого генерала за шиворот хватает, когда тот с огоньком в глазах под пули кидается, — у Гриши в эти моменты сердце останавливается. Он фашистов ненавидит, смерти желает всем и каждому, ему лично хочется фюреру в голову выстрелить, но от мысли, что этот странный фриц умрет здесь и сейчас, неуютно становится, в животе все скручивается и засохший хлеб в глотку не лезет. Этот фриц спокойно в дуло автоматов заглядывает, губы в улыбке кривит и судорожно ждет, когда же курок все-таки спустят, — никто стрелять и не думает. У Гриши приказ от Московского стоял четкий и ясный, немецкого генерала под Сталинградом задержать и в ставку доставить, — постараться не допустить самоубийства. Ставка кипела жизнью, офицеры бегали туда-сюда, докладывали, требовали план дальнейших действий, шум стоял плотной стеной, Гриша морщился, ступал тяжело, — у фрица перед ним наручники на запястьях, синяк на щеке, слишком много трепался, мундир безнадёжно испорчен, но немецкий покрой ни с чем не спутаешь, фашистские нашивки пылью не скроешь, порванные рукава не спрячут свастику на плече. В ставке становится тихо, разговоры моментально стихают, все поворачивают голову в сторону Гриши, который на мушке держит немца, ведет наверх, в кабинет верховного главнокомандующего, — довести не успевает, Московский вместе со Сталиным спускаются сами, оглядывают фрица с ног до головы. Сталин с совершенно спокойным лицом, кивает Московскому и продолжает свой путь в неизвестном Грише направлении, — Московский хмурится, поджимает губы и подзывает к себе других солдат, они фрица из-под Гришиного контроля забирают и ведут по лестницам вниз. В подвальные помещения. Московский Гришу по плечу хлопает, велит перевести дыхание, его позовут с докладам чуть позже, и уходит в том же направлении, что несколькими минутами назад скрылся Сталин, — Гриша едва может дышать, он малодушно надеется, что фрица не убьют сразу, но и пытать не станут. *** Московский тащит Гришу за собой, в подвалах света почти нет, приходится идти аккуратно, щурится и старается ни на что ни наступить, Грише запах сырости не нравится, он морщится и нос кривит, радуясь, что в темноте выражение лица никто не увидит, — они уходят все глубже и глубже, Гриша эти коридоры не знакомы. Московский поворачивает ещё несколько раз прежде, чем застывает перед тяжелой металлической дверью, проворачивает в ней ключ и со скрипом отодвигает. По ту сторону небольшая комната, двадцать шагов вглубь, пятнадцать вширь, Гриша нервно сглатывает, осматривается, железная койка с тончайшим матрасом, шкаф с тремя книжками, словно в издевательстве все на русском языке, и металлический стол прикрученный ножками к полу, — к дальней стене длинной цепью пригвожден фриц. Немец в тюремной одежде, в ней наверняка холодно, у него дрожат пальцы, в которых он старательно удерживает тоненькую книжку, взгляд все такой же яркий, — фриц передергивает плечами, поднимает на них голову и губы расходятся в довольной усмешке. Будто только их он и ждал. — А я все гадал, когда кто-нибудь появится, — немец книжку на кровать бросает, не удосужившись заложить страницу, поднимается на ноги, пошатывается, за стену хватается, моргает несколько раз, сгоняя темноту и навстречу гостям шагает, — Московский впечатленным не выглядит, безразлично тащит железный стул по полу, шум режет по ушам, Гриша морщится, фриц застывает, зажмуривается и ждет несколько долгих моментов, и садится, раскладывая перед собой стопки с бумагами. Фриц отмирает, доходит до стола, шатаясь, и садится на деревянную табуретку напротив, смотрит снисходительно-заинтересовано, — у Гриши в груди огонь гнева, волны ненависти и ветер благородности, Гриша этому фрицу смерти желать не может. — Вильгельм Твангсте, генерал-фельдмаршал, командующий армией, старший брат правой руки Гитлера, все правильно сказал? — Московский приподнимает бровь, держа в руках собранное на фрица досье, Гриша судорожно сглатывает, этот человек такая важная шишка, но так легко им сдался, так легко променял свою страну на жизнь, — кулаки сжимаются сами собой. Гриша вспоминает три мертвых тела в немецком штабе в Сталинграде и думает, что генерал должен был умереть первым, только для того, чтобы не оставить врагам и шанса узнать их секреты. — Ja. — Что ж, тогда у меня к Вам много вопросов, — Московский откладывает бумаги, складывает руки в замок и смотрит на фрица долго, пристально серьезно, тот словно этого взгляда не замечет, пялится Грише в лицо и улыбается приветливо-нежно, — Гриша хочет отступить, скрыться от этого доброго взгляда, что выжигает в его груди дыру. Московский странную атмосферу чувствует, глаза на Гришу поднимает, и в них четкий вопрос. Гриша облизывает губы и открывает рот. — Я… — Ты ведь тот мальчик из Смоленска? — фриц все объясняет одним вопросом, Гриша прерывисто кивает, взгляд прячет и не может заставить себя в глаза Московскому заглянуть, — тот глазами между ними бегает, щурится и быстро все понимает. — Так этот тот фриц, о котором ты говорил? — Гриша снова кивает. Немец усмехается, глаза прикрывает на несколько долгих минут, дышит глубоко и ровно, расслабляет плечи, — Московский в лице меняется, дёргает головой в сторону фрица. — Так Вы Вася? Фриц хихикает беззвучно, плечами пожимает едва заметно. — Полагаю, у меня есть ответы на Ваши вопросы, главнокомандующий Московский. Гриша разговор слушает внимательно, информацию впитывает, удивленно глаза распахивает, когда фриц недовольно цокает, стоит только правую руку Гитлера упомянуть, Московский в немом вопросе поднимает бровь, — немец руками взмахивает и клянёт на чем свет стоит. Говорит много, долго, в основном по делу, старается себя от никому не нужных рассуждений одергивать, — немец ворчит, что участвовать во всем этом не хотел, но воинские погоны обязывали, понимание, что если он как-то не вмешается, то все совсем плохо будет. Московский кивает на важные сведения, записывает, помечает, сует ручку Твангсте в замерзшие, одеревенелые пальцы и велит на карте конкретнее показать, — фриц ручку пару раз роняет, но все же ведет, вырисовывает местонахождения ему известных войск, говорит об их подготовке, примерной численности, застывает иногда ресницами хлопает судорожно, ртом дышать начинает. Гриша понимает, что Вильгельм совсем плох, что ему недолго осталось, что ему бы врача и условия получше, ему бы отдохнуть, сердце сжимается от того, как бледнеет лицо фрица, как янтарные глаза застилает пелена, — Гриша сжимает кулаки, давит ногтями на ладони и велит себя не жалеть врага. Допрос заканчивается только через несколько часов, когда у немца пересыхает во рту, когда он зависает, всматриваясь в карту каждые две минуты, и не может сообразить, о чем только что говорил, когда у Гриши начинают дрожать ноги от усталости, когда Московский понимает, что ещё немного и немец умрет прямо вот так сидя за столом, с ручкой в руках и огромным количеством знаний в светлой голове, — такую потерю допустить невозможно. Московский велит Грише позвать к заключенному медиков, пускай сделают все, чтобы не умер раньше времени, Гриша приказ выполняет, тащит усталую, худенькую женщину за собой в подвал, стоит с ней рядом, с пистолетом наготове, — наблюдает, как она обрабатывает множество мелких ран на руках, как хмурится на большую гематому на груди, как закусывает губу, осматривая длинный, едва заживший порез вдоль левой икры. Гришу секунду мутит, с такой раной ходить должно быть невероятно тяжело, а этот фриц ни разу даже бровью не повел. Медсестра заканчивает быстро, краснеет, когда немец ей комплементы со словами благодарности отвешивает, и уходит вместе с Гришей из подвала торопливыми шагами, — она пальцами рукава рубашки перебирает, бубнит о том, что фрицу больше воды надо. Гриша хмыкает, кивает, но только для приличия, сейчас все в дефиците, на врага, пускай и очень полезного врага, никто переводить провизию не станет. Через несколько месяцев Гриша оказывается под Курском, помогает готовить оборону, учит новобранцев стрелять, улыбается им обнадеживающе и старается не думать о том, что больше половины из них никогда впредь не увидит, — Гриша вспоминает себя, когда только из Смоленской оккупации вырвался, когда словам странного фрица доверился и до своих с трудом, но добрался. Солдаты его тогда под руки подхватили, осмотрели со всех сторон, Гриша в грязи извалялся, в чужой крови искупался, захлебнулся запахом пороха, — его тогда до штаба дотащили, перед командиром поставили, Гриша у его ног и разрыдался. Успокаивали его в шесть рук, смотрели потерянно, взглядами перебрасывались, времени много прошло, но когда Гриша дыхание перевести смог, письмо в руки командиру отдал, — тот удивленным выглядел, мятую бумажку развернул в ровный, витиеватый почерк, явно не привыкший русские буквы выводить, вчитывался в текст несколько долго минут. Потом побледнел и потребовал связать его со ставкой. Гришу в Москву отправили как можно скорее, он лично с Московским встретился и про Смоленскую оккупацию рассказал, про странного фрица поведал, письмо, что ему вернули, в руки Московского отдал, — тот не сильно в текст письма верил, но все же проверил, заставил сотню разведчиков землю есть, но сведенья достать. Гриша все это время в ставке отсиживался, ждал, когда ему его дальнейшую судьбу скажут, — а получилось совсем необычно, главнокомандующий к Грише подошел, про образование узнал, сколько лет спросил, кивал, улыбался уголками губ, но его улыбка холодной была, совсем ничего не выражающей. Московский Гришу на полигон отвел, всучил в руки капитана Зилант, та на Гришу посмотрела скептически, обругала Московского, цокнула недовольно, глаза закатила, все слова о том, что не время молодежь беречь мимо ушей пропустила, — в итоге под её надзором стрелять научился как следует, основы боя узнал, получил военную форму и оружие. И в обход всем правилам к марту сорок второго получил звание лейтенант. Московский его за собой по фронту таскал, битву под Москвой Гриша в составе обычных солдат прошел, дрожал, выпуская из автомата первую очередь, сжимал зубы, кидая первую ручную гранату, - глотал слезы в темном углу ставки, когда все закончилось. Московский его по волосам потрепал, кивнул скупо и ушел. А потом Гриша оказался в Сталинграде с яростным, холодным приказом, генерала-фельдмаршала взять живым. *** (вырезка 2///)