водка

1/// Их в глубоком тылу встречает Московский, под его взглядом вздрагивают все, Гриша отчего-то совершенно не боится, выпрямляется по струнке и честь отдает, докладывает об отбитии Сталинграда, что Московскому это уже донесли, не сомневается, но все же говорит, — фрица из машины грубо выталкивают, Рахим возмущается, что если они его сейчас убьют, то вся работа насмарку. Московский на фрица взгляд задумчивый переводит, осматривает с головы до ног, хмурится, Гришу по плечу хлопает и обходит, идет к немцу ровной, военной походкой, шаг тяжелый, широкий, — Гриша этим человеком восхищается. — И где же Ваше хваленное русское гостеприимство? — фриц перед Московским стоит ровно, одергивает мундир, в глаза маршалу заглядывает, — Гриша от его наглости холодеет, да его же прямо сейчас выстрелом в спину убьют. — Не заслужил, — только и отвечает Московский. У фрица брови возмущенно летят вверх, губы скукоживаются в недовольной гримасе, — Гриша почти вперед дергается, он этому фрицу жизнью обязан, даже если немецкий генерал ничего, кроме смерти не заслуживает, но этот человек… — Твои донесения едва ли были полезны. Все солдаты замирают, смотрят как лицо Московского разглаживается, как брови выравниваются, губы расходятся в едва заметной улыбке, фриц плечами пожимает, совершенно своей вины не признает, взгляд отводит, — Гриша дышать не может, что, черт возьми, тут происходит? *** Гриша за спиной Московского в генштабе, что юго-севернее Сталинграда стоит, руки за спиной держит, наблюдает как фрицу — Вильгельму Твангсте — обрабатывают несколько осколочных мелких ранений, он вывернуться пытается и ворчит на немецком себе под нос, да только никто его не слушает. Московский бумаги, которые ему Твангсте передал — вытащил из внутреннего кармана мундира, улыбаясь ехидно, перебирал, глазами по текстам бегал, по наброску карт. — Теперь от них, конечно, не слишком много толку будет, Берхард Гитлеру нашепчет, — Твангсте плечами пожимает, получает нагоняй от уставшей женщины медика, что из последних сил сдерживается, чтобы подзатыльник нерадивому вражескому генералу не прописать, — Гриша её выдержке поражается. — Да от твоих сведений всегда толку было не много, — в голосе Московского Гриша не слышит ни упрека, ни обвинений, только какую-то едва уловимую легкость, дрожащее задорство, словно они не только Сталинград отбили, но и что-то ещё не менее важное. — Если бы это, в самом деле, так было, Вы бы товарищ Московский столько со мной не носились. — Я и не носился, — Московский бурчит недовольно, — Гриша почти роняет челюсть. — Ты толковый генерал-фельдмаршал, брат правой руки фюрера и… — … и главная палка в их колесах, — Твангсте кивает, смотрит из-под свалившейся на лицо челки, — медсестра, наконец, закончила, проворчала фрицу что-то о соблюдение покоя, тот посмеялся нервно и поблагодарил так, как умеют только фрицы. У женщины аж щеки заалели. — Они об этом не знают. Ты отличный заложник. — Берхард не настолько глуп. Они смотрят друг другу в глаза, их лица полны серьезности, словно ещё секунда и легкость в воздухе окажется двухтонной стальной плитой, свалится на их плечи и Московский потребует Твангсте запереть где-нибудь подальше отсюда, — и пойдет звонить в Берлин предлагая сделку. Гриша нервно сглатывает и готовится выполнять любой приказ, даже со скрипом в сердце. Но вместо приказа о жестоких пытках, о гневной расправе до Гришиных ушей доносится два смешка, коротких, но таких звонких, что Гриша на секунду забывает, где находится и что происходит. — Этот пацан, — Московский кивает себе за спину, Гриша в секунду напрягается, — Твангсте вдруг дергается и взгляд на русского мальчика понимает, осматривает внимательно, словно только что вспомнил, что они с маршалом тут не одни. — Твоих рук дело? — Искренне удивлен, что он выжил, — Твангсте на Московского взгляд переводит. — А я-то как удивился, когда мне в ставку позвонили со Смоленского фронта, сказали, что к ним ребенок из города вырвался и письмо от немецкого генерала притащил, — Московский хмыкнул, Гриша глаза на секунду зажмурил, чувствуя как теплеют щеки, — маршал красиво говорил, только в реальности Гриша через линию фронта кое-как прорвался, истощенный совсем, был в грязи, в чужой крови, у него руки ходили ходуном и, когда свои его заметили, опознали как русского, притащили к командующем, Гриша прямо у их ног и разрыдался. Ух, столько сил у солдат ушло, чтобы его упокоить и заставить на вопросы отвечать. — Я велел мне его зачитать, да командующей не смог, пацан в несчастную бумажку вцепился и отдавать ни в какую не хотел. Солдаты жаловались, что несколько часов потратили, чтобы о письме узнать, а потом ещё я полчаса, чтобы ему в голову вбить, что мне эти сведения прямо сейчас нужны. — Молодец, мальчик, — Твангсте несколько раз хлопнул в ладоши, на Гришу гордо смотрел, задрав подбородок, будто вся Гришина упертость была его заслугой, — Московский страдальчески выдохнул. Этот фриц был неисправим. Легкая атмосфера рассеялась так же быстро, как и возникла, сменилась тягучим молчанием, давящей тишиной, нервным дыханием, Московский вернул взгляд документам в своих руках, Твангсте придвинулся ближе к столу, облокотился на него и выжидал, — Гриша наблюдал и не решался двигаться. Маршал бегал глазами по бумагам, перекладывал их в разном порядке, загибая края, черкая на полях, — молчание длится несколько десятков минут, после, чего Московский выдыхает тяжело, поднимает взгляд и смотрит на фрица открыто и уверенно. Фриц так же смотрит в ответ. — Что со мной делать планируете, маршал Московский? 2/// Гриша Вильгельма два года не видел, слышал о том, что тот все ещё в заключении, что все ещё рассказывает, что может, предполагает фашистские действия, чаще всего оказываясь прав, Московский сведения от него приносит перед каждым крупным наступлением, усмехается злобно, когда очередной план Шпрее проваливается, когда Гитлер психует и требует идти в заведомо обреченную атаку. Гриша от Московского узнает, что Шпрее несколько раз в ставку телеграфировал с предложением обмены заложниками, словно Твангсте был для них невероятно важным, словно они все ещё не поняли, что он с самого начала вставлял им палки в колеса. Они сталкиваются незадолго до того, как Гришу с его небольшим отрядом в Берлин отправляют, Вильгельма к ним в вагон поезда грубо заталкивают двое неизвестных Грише солдат, один к нему идет, второй продолжает в немца целиться, — у Гриши сердце замирает. Твангсте в руках костыли держит, идет на них опираясь, хмурится, внимательно смотря под ноги. — Майор Волжский, разрешите доложить, — солдат перед Гришей выпрямляется, оружие на плечо вешает и честь отдает, — Гриша едва себя от Вильгельма взгляд отвести заставляет, кивает резко и солдату в лицо смотрит, но не видит. — Главнокомандующий Московский велел фрица с собой взять. Говорит, важен этот немец. Гриша кивает, большего солдат просто не знает, стоит и ждет, когда ему идти разрешат, у него рука перевязана до самых пальцев, но стойка крепкая, — Гриша разрешает и один на один с Вильгельмом в небольшом купе для старших офицеров остается, в глаза фрицу заглядывает, тот улыбается по-доброму, без спроса на кровать напротив садится, костыли в сторону отставляет. Вильгельм совсем худой, бледный, дышит прерывисто и глубоко, но отчего-то выглядит довольным, — Гриша не знает, отчего его сердце стучит так громко. — Какими судьбами? — фриц вздрагивает, янтарные глаза блестят весельем, светятся ожиданием, неминуемой победой, — Гриша теряется и уже не может вспомнить, что спросил. — Я полезным буду, майор, Вы меня только первым к Берхарду пустите, он пока на мне злость спускать будет, Вы его и возьмете. Гриша хмурится, губу закусывает, кулаки сжимает, но молчит, взгляд отводит, Вильгельма ведь в Германии неминуемая смерть ожидает, его собственный брат убьет, выстрелит и думать не станет, — Гриша в немецком хладнокровии давно убедился, убедился, что всех без разбору под нож пустят, если им это победу принесет.