Разными судьбами

В этом мире всё было иначе. Се Лянь не отворачивался, не игнорировал и не питал ненависти. Напротив — его любовь, подобно ласковому весеннему солнцу, согревала Ци Жуна, заставляя его тянуться к свету, впитывать всё самое лучшее. В те моменты, когда Се Лянь улыбался, в сердце Ци Жуна разливалось тепло, стирающее любые тени. Но за этой идиллией скрывалась мучительная правда. Ци Жун был уверен, что эта любовь — лишь привязанность старшего брата к младшему. Так было в детстве, так, казалось бы, должно было остаться и теперь. Но с годами невинность чувств сменилась осознанием: он полюбил своего кузена. Не как брата, а гораздо глубже, безумнее, отчаяннее. Окружающие часто подмечали их внешнее сходство, но Се Лянь лишь мягко качал головой. Для него Ци Жун не был отражением или подобием — он был уникален. Его острые, хищные глаза цвета молодой зелени всегда казались Се Ляню пугающе прекрасными. Пухлые губы, которые Ци Жун имел привычку нервно покусывать, приковывали взгляд, а черные, словно уголь, волосы оттеняли неестественно бледную кожу, совсем не похожую на загорелые лица жителей Сяньлэ. Ци Жун напоминал кошку — грациозную, миниатюрную, пугливую и невероятно притягательную. Се Лянь любил в нем всё: каждый жест, каждый взгляд, каждый миг, когда этот хрупкий «котенок» оказывался рядом. Но принц был заложником собственного пьедестала. Будущий император, любимец народа, он был скован золотыми цепями долга. Гарем, императрица, наследники — это был его путь, расписанный до мелочей. Разве мог он сказать: «Я люблю своего брата»? Страх, что родители и верные друзья отвернутся, превращая его мир в пепел, был сильнее любого желания. Ци Жун же, словно чувствуя негласный запрет, смирился с отведенной ролью. «Пусть будет как брат», — думал он, подавляя вспышки ревности и жгучее желание коснуться руки Се Ляня чуть дольше, чем позволял этикет. Ему хватало малого: просто знать, что Се Лянь рядом, видеть его улыбку, чувствовать его присутствие. Он убеждал себя, что этого достаточно. Но в тишине дворцовых коридоров, где эхо шагов звучало как приговор, эта жертва казалась всё более непосильной.