Вожделение

      Запах человеческий — самый удобный аксессуар. Вы не узнаете столько о человеке по кольцам, колье или даже самому красивому ожерелью, сколько распознаете человеческую «косточку» по его уникальному аромату. Речь идет даже не о самых изысканных парфюмах: каждый человек имеет то, что отображает его характер, судьбу и даже неуловимый поток мыслей. Это волшебное «то» всегда витает в воздухе, навивая особо мечтательным особам почву для дискуссий с товарищами.       Прагматичный человек всегда пахнет стиральным порошком и монетами. Непонятно, исходит ли этот запашок от его пожухлой кожи, или все же в гладко выглаженный воротничок впитывается запах копеек, ловко запрятанных в карман пиджака.       Перебирая седые волосы на сверкающей макушке, возрастной джентльмен шагал по улице. Лужи, словно по щелчку пальцев отпрыгивали от топота его лакированных туфлей, брызгая мутными каплями на брюки прохожих. Денек выдавался пасмурным.       Ветер, в своей привычной строгости бил угрюмые физиономии. Лишь ловко запрятавшимся студентам под козырьком учебных заведений удавалось совмещать скучную беседу с желанием спастись от жгучей мороси.       Могу поспорить, что пахла группа зевак как ни странно не душными аудиториями, а свежестью и чем-то горьковатым. Прошли бы вы мимо, угадали бы в этом дымке дешевые сигареты и общежитейскую сырость, однако было в нем что-то такое, что не давало, таким как мы с вами точно охарактеризовать эту природную загадку.       Удачно сливался с толпой рядом силуэт в помятых брюках, мнущий миниатюрное пальто в тонких пальцах. Он выглядел более как вешалка, чем человек: глаза его не отображали ничего особенного кроме мокрой асфальтированной дороги, темные волосы спутанно лежали за ушами и кое-где выдавали седину. Основная проблема заключалась в том, что ни вы, ни я, и даже он не знал своего имени, фамилии, внешности и места работы. «Звать его никак и прописка у него нигде.»       Будучи людьми воспитанными, не оставим вам на съедение образ Филиппа Викторовича совсем пустым и невежественным. В некотором городе N о нем знали все и одновременно никто. Скрученные мужчины в бистро точно бы сказали, что видели его где-то совсем недалеко от их столика, однако как только бы взгляд их сдвинулся чуть левее, в ту сторону, где сидел наш мистер Ф, как тут же силуэт лениво растворялся в пару, и вероятно мелькал бы перед взором пьяных зевак раза 3-4 в переулках и причудливых магазинах, где чопорные дамы выбирают себе шляпки и бьют бокалы с дорогим вином.       Даже сейчас студенты цепляли краем глаза причудливую рубашонку, полупрозрачным синим мраком огибающая тонкое тело. Ребра, словно пробивающиеся бивни позволяли мягкой ткани выдавать свою остроту, ключицы, лежащие «домиком» под синевой указывали прямо на подбородок. Дав себе минуту очухаться, Филипп Викторович посмотрел на разбитые часы над главным входом и тихо вздохнул, издавая звук не то сломанного двигателя, не то старой шкатулки. «17:09».

***

      Возникнуть мыслям Филипп Викторович позволил только тогда, когда женский голос, борясь со звуком постоянного стука от колес электрички громко произнес «Желтовка». Откуда-то с другого конца вагона послышался подростковый спор и множественный топот, сопровождающийся нецензурной бранью и писклявым смехом. Старая женщина напротив Филиппа подняла полосатые сумки с пола, проверила узел на платке и покачиваясь, ляпнула что-то бранное в сторону подростков.       Короткий скрип открытия дверей, шум ветра, и темное пальто выбралось из душного вагона. На часах у станции ярким морошковым горело «17:56». Холодный мартовский туман прыгал сыростью по коже, пока нос пришельца с папкой ловил запах только что вышедшей из вагона бабушки. Ничем, кроме церковного масла и старости женщина не пахла. Старость. От мысли о ней по гусиной коже прошла рота мурашек. Костлявая рука торопливо заправила седую прядку за ухо.       Смерть сама по себе ужасна. В ней нет смысла. Без смерти человек — ничто, как и со смертью личностью человека не является чем-то существенным. Смерть придумана людьми, чтобы посидеть на поминках, выпить хорошего алкоголя, носить цветы и покупать недешевый камень с фотографией человека, чтобы промывать его каждые выходные и в конце концов забыть про существование могилы ввиду деменции или лени. Лень двигает человеком куда больше, чем смерть — многое решает за человека, помогает действовать или не действовать совсем. С ленью можно смириться. Со смертью — нет.       До сумерек далеко. Глаза слезятся от холода, пальто сместилось с руки и удобно вминается в плечи. Мысли, надоедливые мысли улетучиваются вместе с туманом, остающимся позади. Свет из окон уныло зеленеет на сером небе, лужи под ногами принимают все более мутный мерзкий оттенок. Планов на вечер нет, времени о них думать — тоже. Он — неуловимость, страх и принятие. Принятие себя, смерти, лени, господа бога.       И вот, проходя мимо районного суда он снова глядит на электронные часы, ожидая смены показаний уличной температуры на время.

***

      «18:21». Время, когда темноволосый джентльмен, пахнущий живой плотью и костром, толкнув Филиппа в плечо, побудил папку с нашивкой бабочки в углу вылететь из рук мужчины и ловко упасть на тающий снег. В ту же секунду, рукава пальто, да и собственно сами руки Филиппа очутились в луже. Тогда-то, в его организме, а точнее в миндалевидном теле мозга Филиппа Викторовича Кассетина запустился механизм, названный позже мужчиной под именем Каллисто «Вожделение».