Жив

Три года. Джон по-настоящему ни с кем не разговаривал неделями, кроме своих пациентов и коллег, а также с миссис Хадсон при оплате за квартиру, и в тех (очень редких) случаях, когда она приносила ему печенье или еще какую-нибудь выпечку и пыталась с ним поговорить. Он чувствовал, что теряет связь с внешним миром, но каким-то образом это его утешало. Жизнь с Шерлоком никогда не была нормальной, а ненормальность — это самое близкое, что было у Джона, когда Шерлок был жил. Три года. Проснувшись утром, Джон спустился вниз и взял пальто Шерлока. Он передвинул скрипку и сел в кресло Шерлока. Он закутался в пальто Шерлока и ощутил слабый запах Шерлока, который каким-то образом все еще остался на ткани. Не осознавая этого, Джон начал плакать. Вскоре плачь сменился рыданиями. Он скучал по Шерлоку. Скучал по нелепой, удивительной жизни, которую они создали для себя. Скучал по визгливой (но иногда, когда он думал, что его никто не слышит, умопомрачительно красивой) скрипке, играющей в любое время ночи. Скучал по местам преступлений, стычкам с с Андерсоном, неуместным умозаключениям, пешим преследованиям по Лондону, даже по чертовым частям тела в холодильнике. Ему хотелось, чтобы Шерлок вернулся домой. Три года. Он впустую потратил три года, ожидая проклятого Шерлока. Он стал на три года старше, на три года печальнее, на три года злее… он стал одиноким. Он снова ходил с тростью. Он не помнил, когда его хромота вернулась, но она вернулась, и неважно, была ли она психосоматической или нет. Его рыдания стихли, и в конце концов он взял себя в руки. Он повесил пальто Шерлока, умыл лицо и направился к двери. Три года. Джон снова стоял перед могилой Шерлока и просто смотрел на нее. Три года — долгий срок, и Джон задался вопросом, не стоит ли ему перестать ждать и попытаться начать все заново. От этой мысли ему стало дурно. Вероятно, пришло время взглянуть правде в глаза: если Шерлок был жив и если бы он захотел вернуться, он бы уже это сделал. Даже такой бессердечный человек, как Шерлок, не мог и дальше оставлять людей в подвешенном состоянии, очень немногих людей в мире, на которых ему действительно было не наплевать, это им было наплевать на него… Как он мог так поступить с ними? Как он мог так поступить с Джоном? Может быть, он действительно мертв, а Джон все это время обманывал себя. Может быть, все были правы, и он бредил, и ему нужна помощь. Уже давно он не ощущал чье-то присутствие на кладбище и начал верить в то, что сошел с ума. Проклятье… Он так устал. Он открыл рот, чтобы заговорить, но не знал, что сказать. У него закончились темы для разговора с надгробием, единственное, что он мог сказать, это то, что он сказал в тот первый день. Будь, пожалуйста, живым. Джон закрыл глаза, слушал, как шелестят листья на ветру, и напряг всю волю ради одной мысли: Вернись домой. Просто вернись домой. Ему, конечно, никто не ответил. Три года.