Дома

Чтобы оказаться дома, нужно завернуть в рукав улицы искрящегося жизнью города. Там будет небольшой парк, в котором узкие дорожки, виляя, бегут через прямые деревья к пруду: в нём отражается чёрное небо, и ясные шарики-фонари дрожат от прикосновений к воде едва ощутимого тёплого ветра. Лёша выпускает струйку дыма, глядя, как где-то вдалеке, за деревьями, белыми молниями проносятся машины. В одной из таких летней ночью добираешься домой, плавясь на заднем сидении от всего на свете, и свет экрана в темноте салона выжигает сетчатку. 02:13 спишь привет спишь)? 02:20 С ребятами только вот всё. Курю у подъезда Ты там как? 02:21 близко 02:21 Насколько?       02:22 чуть чуть ) 02:22 Чуть-чуть близко это далеко Ждать тебя? ? 02:26 не надо я в норме но я бы стал к себе зуде относится ь! Когда Лёша читал отзывы на квартиру, увидел забавное: «Минусы жилья: рядом кладбище. Плюсы жилья: рядом кладбище». Помимо него рядом роддом, МФЦ и продуктовый — весь жизненный цикл. И хозяин добрый, какой-то совсем душевный, после пары довольно молчаливых перекуров говорит, что уважает Лёшу за человеческие качества. За какие Лёша не знает, но сам определенно выделил бы предельную дипломатичность. 01:26 Я буду хорошо к тебе относиться, даже если ты будешь единственным в мире человеком, проигравшим в съедобное-несъедобное 01:26 о а червем 01:27 Ты прям сильно бухой?) …И проницательность. 01:27 чуть чтуь )) но в форме. И рядом Карета в форме хендай соляриса заворачивает во двор, к парадным в форме подъездов, из неё выплывает Ваня в форме сонного и тёплого. Он подходит к лавочке и сидящему на ней Лёше. Расстёгивает верхнюю пуговицу своей рубашки, зевая: — Пошли. Ты дурак ждать вообще. — За его спиной мурчит такси, тут же пропадая из виду. — Я гулял вообще-то. Вечер хороший. — Лёша смотрит в сторону, а потом поворачивается, щурясь смешливо. — Не хочешь пройтись? — Ваня в ответ цокает и плюхается рядом, расстёгивая пиджак и вздыхая. Он сегодня на глубоко парадном — ни то петербургская интеллигенция на променаде, ни то школьник, который на др пошёл сразу после линейки. — Людского в тебе… Очень много. — Он говорит мягко и откидывает голову, а потом хмурится. — Ты ж не куришь. — Не курю. — Лёша выдыхает оранжевый дым в чёрное небо. Над головой ласково дрожат листья. — Как посидели? Как плечо твоё? — Лёша задумчиво глядит на янтарные искорки, пожирающие сигарету. Тут сейчас так тихо, что слышно только их чавканье, и то, как за скамейкой с тонких веток падают кислые маленькие яблоки. — Плечо полегче. Отметили. Хорошо получилось. Я пожалел, что не снял ничего. Хотя… — Он выуживает телефон из кармана, что-то листает и показывает смазанную фотографию с белой кошкой и чёрным псом. — Вот Пёсик и их новая собака. — Как назвали? Котик? — Шамутило наклоняется к экрану и приближает морду щенка. — Почти. Киса. Не понимаю я эти «смешные» имена для животных. — Лёша листает дальше. — Бордер-колли, кажется. Одна из самых умных пород… Я думаю, они просто самоутверждаются. Именем этим дурацким, в смысле. — Назвали бы тогда Глупец. — Это уже оскорбительно, а так… Небольшая, пассивная такая агрессия… — Ваня убирает телефон в карман. Трёт глаза и садится прямо. — Потом мешали соджу и пиво зачем-то. — Это типа интеллигентный ёрш? — Скорее космополитический. — Неплохо. — Шамутило тушит бычок и вздыхает. — Тепло так. Прям хорошо. — Ильин кладёт лицо в свои тёплые ладони и оборачивается на Лёшу, у которого в темноте мерцает радужка, и на щёку ложится графичная тень от ветвей яблони. — И луна полная сегодня. — Лёша говорит задумчиво, и Ваня тут же поднимает голову вверх, хотя знает, что над скамейкой густые кроны. — Не, тут не видно же. — Пошли тогда домой. — Без луны не катит? — И даже не просите. — Вместо того, чтобы встать, Ваня прикрывает глаза, расплывается в улыбке и спустя время чувствует на спине ладонь, легкую, как уставший тёплый ветер на горячих щеках, и круглое яблоко ударяется об асфальт прямо у его ног. Когда едут в лифте, Лёша поправляет свою толстовку и шутит что-то про typical slavic couples, хотя уставший Ваня в своём образе больше похож на карикатурного депутата. Он трёт щеки до красноты и пару раз мощно жмурится — наверное, настраивает себе лицо, которое потом вместе с горячими ладонями пристраивает на Лёшиной мягонькой кофте. Трётся носом и утыкается чуть сильнее, сублимируя желание упасть на подушку — в целом, у них даже аромат похож (просто он стирает их лаской). Футболка пахнет знакомым порошком, дезодорантом и чем-то ещё, что он ещё не расшифровал, но оно ползёт по шее, иногда смешиваясь с потом, и обитает где-то за ушком, куда целуют в особых и дурацких случаях. Двери лифта открываются, кажется. — Эй, не спать. Ну, отлипни. — Ваня чуть отстраняется, но держит его за локоть — ему Лёша как-то ортопедически подходит. — Я сублимировал… — Ильин подвисает. — Прям тут? Это административка. — Лёша открывает дверь и щёлкает включателем. В коридоре у них отвратительно тусклый настенный светильник советских времён, который никому не нравится, хотя Ваня говорит, что он иной раз его даже радует, поскольку «против кого-то дружить всегда легче». Шамутило только философски замечает, что проблемы надо решать, а не прикрываться высшей целью, и они забывают про лампу до тех пор, пока Ванёк не отмечает остроту метафоры — тогда это становится инсталляцией. — В среднем сублимация длится у мужчин минут 5-7… — Ваня стягивает ботинок, оперевшись на стену. — Поэтому такая статистика по самоубийствам… и всякому такому. — На второй его не хватает, и он садится на неустойчивую микротабуретку. Медленно развязывает шнурки, и когда Лёша выходит из ванной, закидывает ногу на ногу, едва балансируя на тонких ножках. — А у тебя как день прошёл? — И смотрит серьёзно-серьёзно. — Да нормально. Я думал, что таким «красивым» я сегодня буду, но нет. Все как-то резко повзрослели. Да и не хочется. — Да-а. Понимаю. — Ваня тянет отчего-то мечтательно. И ботинок ещё этот… — Да-а. — Лёша передразнивает, опираясь плечом о дверной косяк. — Ну ты чего придуриваешься? — И добавляет как-то удивлённо и ласково. — Ты придурок? Лёша поднимает бровь и слегка улыбается. — Пытаюсь втереться в доверие. —Говорит он и уходит в комнату. — Я очень тебе доверяю. — Ильин произносит, будто откровение. — Очень, ты знаешь? — Не усни там. — В ответ Ваня улыбается чему-то своему и смотрит куда-то под ноги. В квартире в основном почти свежий ремонт, микроволновка и смешная выпуклая волна на потолке, который не успели вылечить от трендов 2000х: эдакое вдохновение на перформансы. Что ещё нужно человеку? Может, карликовый бильярд, постметаироническая косточка для интимных игр и диджериду длинной в два метра (подарок от щедрого, но больше пьяного знакомого)? Так вот же они. — Я, на самом деле, не прям пьяный. Просто дурачусь и устал. — Ваня говорит куда-то в пустоту, и пустота угукает с неприятным скепсисом. И ботинок… Когда Ильин моет руки, ловит приятное ощущение тишины, легкости, хотя на кухне переливается вода, шумит чайник и квартира обитаемо шуршит. Кажется, будто бы совсем всё хорошо, будто бы всё становится легче, и для этого даже не надо было тащить из дома успокоительную стопку книг, двухметровую австралийскую трубу и плед. В спальне горит только тёплая лампа у стола. Руки не слушаются, в темноте ничего не видно, поэтому чтобы расстегнуть рубашку, он подходит совсем близко, смешно горбясь. В состоянии лёгкого подпития мир внезапно становится очень маленьким, сведённым до островка света посреди чёрного пространства, и руки рядом появляются будто из пустоты. — Позволишь? — Шамутило невесомо касается пальцами его плеча, и он разворачивается почти инстинктивно, убирая руки растерянно, когда Лёша деловито тянется к пуговицам. Уголки губ ползут вверх от какой-то ласковой нелепости ситуации. — Честно… Это немного странно. — Лёша поднимает взгляд и просто убирает руки. — И вот куда. — Он так же просто их возвращает. Аккуратно учит самостоятельности петельку и пуговицу номер три. Спускается ниже, номер четыре. Кладёт теплую ладонь на талию, ещё обтянутую рубашкой, приглаживая большим пальцем складку на тонкой ткани и задевая выпуклую родинку под ней. Нет, в этом что-то есть, конечно. — Знаешь, есть одна молодёжная песня… — Ваня бурчит смешливо в каком-то фантомном смущении, когда Лёша уверенной рукой проходится по надплечью, заставляя снять рубашку окончательно. Уверенно ведёт пальцами по больному месту и легко приглаживает, когда Ильин слегка вздрагивает. — Я очень рад, что ты раздеваешься, потому что… — Лёша поднимает тяжелый взгляд. — Я молчал. — Я вижу. — Ваня одной рукой показывает ключик, которым закрывает рот на замок. — Тебе идёт. — Лёша кивает, уже втирая мазь. Вонючая. И когда успел? Вторую руку держит в районе ребер, согревая. — Нормально? — Хмурится, пока проходится горячими пальцами по холодной нежной коже плеча с мелким постакне, и у Вани в голове только один вопрос: это какое-то вот такое заигрывание или он выглядит настолько недееспособно? Эротично, конечно, но в спину дует от окна. — Вообще не чувствую ничего. — Ильин чуть наклоняет голову вправо, к плечу, когда Лёша кладёт на него тёплую ладонь, чувствует щекой нежность внешней стороны ладони. — Ну это тоже, наверное, плохо, если руку не чувствуешь. Тогда Лёша проходится второй рукой до ямочки на крепкой талии, чуть сжимает, и отходит, пропадая в темноте, но Ильин ловит его ладошку, измазанную в вонючей мази, слегка притягивая. Шепчет: — Спасибо, спасибо, спасибо. Лёша смотрит на их руки без энтузиазма, будто бы даже брезгливо: — М. Романтика. — Переводит на Ваню спокойный, сосредоточенный взгляд, который теряется в тёплом поцелуе, объятии близком и тесном. Ваня напирает здоровым плечом, от него пахнет чем-то химозно-фруктовым, улицей и мазью этой вонючей, на губах сладость и холод. Поцелуй выходит ленивый и влажный, Ильин чувствует на линии челюсти лёгкое прикосновение пальцев Лёши, мажет носом по щеке и виску. — Честно не понимаю, зачем было… — Что-то. Он говорит совсем тихо, дыхание щекочет шею Шамутило, и он чуть отстраняется. — Я же пьяный в жопу. — Телом он чувствует, что Лёша посмеивается. — Ты же «дурачишься и устал»… Да и я без «претензий». — И это тоже. — Ильин чувствует, как его ведет, путается в сонливости и тепле. — Извини, пожалуйста. — Добавляет почти неслышно, касаясь подушечками пальцев щеки, мягкой и бритой, но обветренной безнадежно. Не уснуть бы. А в спальне открыто окно, и слышен беспокойный шум яблонь, и Ваня вспоминает, что Леша говорил как-то о том, что в школе, когда по весне в классах распахивают окна, он иногда от скуки представлял, будто это не кроны за окном, а море шумит. Думает, что правда похоже, и оказывается в тёплой постели, которую покачивает, и всё тело расслабляется, мурчит от удовольствия, а Ильин практически вжимается в стенку, абсолютно точно уверенный, что лежит в своей старой комнате, полубессознательно представляя её планировку. Вдалеке проносится мотоцикл, рядом Лёша вздыхает и встаёт, чтобы закрыть окно. Лодку больше не качает и яблони совсем не шуршат. Со спины Ваню обнимает тёплое и мягкое, и он тонет. Лёшина ладонь ложится на бедро, нежно и уверенно поглаживает, лёгким движением очерчиваетет нижнюю его часть, где красивый подтянутый изгиб, пушок и небольшая родинка. Ванёк просыпается через час, чувствуя, словно ему опять откуда-то дует. Лежит. Смотрит в потолок — быть нетрезвым и с бессонницей странно и неприятно, будто бы тебя где-то обманули. Он идёт в коридор и ищет снотворное, а Лёша, впечатывая лицо в подушку со старой, притараканенной Ваней наволочкой, говорит во сне тихонько: «Спасибо, сахар не нужен… У меня нет лошади». Невероятная эффективность — даже ночью придумывает варианты для клиента, который не ест сахар. Менделеев. Когда Ильин умывает лицо, смотрит на мелкую плитку на стене, и кажется, что этого всего не существует, что стоит отвлечься, и предметы разбегутся, оставив только ничего, в которое всматривается расфокусированный взгляд. На самом деле, всё это как-то бесконечно тупо: меньше всего хочется быть человеком, которого нервирует не тот стакан для щёток, но они живут тут уже месяц, а Ваня всё никак не может привыкнуть, и всё кажется не очень реальным. Он старается, но в последнее время стало казаться, словно всё его выстраивание быта сводится к попыткам соорудить внутри нормального дома ещё один, как в детстве, из подушек и покрывал, защититься от несуществующей угрозы случайными предметами, замаскировать то, что он гость. Даже в плане быта всё оказалось просто, почти беспроблемно — у них одинаковый уровень толерантности к срачу и печальным сковородкам, залитым водой в раковине, просто что-то остро не так, и Ваня может пить только из своей кружки, чувствуя себя страшно по-дурацки и тайно мечтая забрать из дома в Питере белые тарелки, хотя «ты чего, тут точно такие же». А они и правда одинаковые, простецкие артефакты из икеи, он понимает. Они точно такие же Точно такие же Точно такие же

***

Вообще, Ванин сон — вещь загадочная. Так, ещё на старой квартире Лёша нащупывает на полу мягкие тапочки, встает и открывает окно, втягивая носом запах остывающей дождливой улицы. На кухне интимно горит только маленькая лампочка над раковиной, её тёплый свет путается в Ваниных волосах и мешается с предрассветной синевой, сочащейся из окна. Диван пустует. Ванёк отвлекается от своих записей и поворачивается к Лёше — взъерошенный, разнеженный ночью и всем на свете, с впадинками усталости под глазами. Хочется коснуться, но это, конечно, зря — в последнее время этих случайных касаний стало как-то слишком много, и Шамутило чувствует, что стань их чуть больше, придётся думать. Медленно моргая, Ильин следит за тем, как Лёша набирает себе воду из кувшина и оборачивается со стаканом в руке, отхлёбывая как-то громко: — Чего ты? — Шамутило подходит к столу и останавливается, слегка коснувшись ногой его колена. Смотрит серьёзно и сонно, смятый теплом постели. — Сидишь тут. — Не заснуть. — Тогда Лёша, продолжая смотреть задумчиво, скорее даже куда-то сквозь, всё же опускает ладонь ему на макушку и слегка ерошит волосы, совершенно не думая об этом жесте — он сонный, макушка мягкая. — Чувствую себя собакой. — Тебе не нравится? — Кому вообще может нравится чувствовать себя собакой? — Он слегка щурится, и Шамутило убирает руку, поворачивая голову к окну, и будто бы открыв глаза второй раз — февраль был настолько отвратительно загруженным, что Лёша, кажется, даже не заметил, как засиял апрель. Ещё и взъерошенный Ванёк внезапно случился, появившись на площади трёх вокзалов, как в негативной версии бермудского треугольника появляются судна. Это, наверное, был первый раз, когда его приезд воспринимался заранее обременительно, но оказался чем-то вроде заземления, напоминания о жизни вокруг, привезя с собой немного времени и забрав экранное. — Ну, я знаю парочку человек. — Тихий голос режет тяжёлую ночную тишину, у обоих в головах абсолютная пустота. Ваня вытягивает ноги, ёжится, прислонившись к стене. — Пойдёшь спать, может? — Не может, к сожалению. — Мы можем ему как-то помочь? — Наверное, нет. — В ответ Шамутило закатывает глаза. — У меня всегда так в чужих квартирах почему-то. — Ему это «всегда» режет ухо: во-первых, он его видел сладенько спящим в таких местах и состояниях, что лучше бы не видел; во-вторых… Господи, у него тут буквально свой набор полотенец. Так просто случайно получилось. Пролетает машина без глушителя. Водитель, наверное, очень крутой и приятный человек. — Предлагаю усыпляющий чай… — Последнее слово Шамутило говорит в зевок. — Кого он усыпит? — Походу меня. — По ходу. — Ваня щурится хитренько. — Обычно все места в электричке заняты. — Лёша чувствует, как постепенно просыпается голова. Терпение не просыпается, поэтому он громко вздыхает и трёт переносицу. — Сплю на новом месте — приснись жених невесте. Мама всегда говорила. — Тебе? — Лёша приподнимает бровь. — Не мне. Просто. Но я ж почему не сплю… Ваня зевает, и Лёша перебивает безэмоционально: — Ха. Поймал. Спать. — Это команда типа? — У тебя какие-то странные кинки. — И всё же Лёша смотрит крайне сочувственно, отодвигая стул. — Ты везде так не можешь заснуть? Это тревожность или что? — Нет. Специально к тебе приезжаю — знаю, что ты тоже проснёшься и будешь меня развлекать. Может, чаем угостишь. — Говорит Ваня и смотрит на свои руки как-то весело-отстранённо — ему это всё обсуждать совершенно не хочется. — Всё равно днём на мои картинки не отвечаешь. — Пару раз в неделю он присылает Лёше фото вомбатов, смешных вывесок или какой-то богом забытый трек из ранних нулевых — мы называем это «знаки внимания». Лёша отвечает на них «))» и «ахахах» до тех пор, пока не получает в ответ: «Лёша, это не смешно». И следом: «Это вомбат.» — Ой, иди нахер. — Ветер беспокоит лёгкие шторы, и Лёша думает о том, есть ли смысл вообще идти спать — светает. — Хочешь чаю? — Хочу. — Шамутило щелкает чайником и всю комнату заполняет мягкий шум. На стене танцует синяя подсветка. — Ты, кстати, меня коленкой касаешься. — Ильин смотрит смешливо и ясно, с каким-то ни то любопытством, ни то ласковым вызовом. Это его, наверное, самый симпатичный взгляд, поэтому Лёша смягчается, будто бы уже до этого не был чем-то типа скрипучего матраса у бабушки в деревне, в котором тонешь. Так, чисто по темпераменту. — А ты спишь на моём диване. — Он смотрит устало и двигает ногой так, что их колени пару раз бьются друг о друга в каком-то ребяческом жесте. Шамутило достает коробочку из шкафа и садится рядом. Его лицо мистически освещает этот бурлящий синий из прозрачного чайника. — Может, ты вампир. — Он потирает подбородок. — Вампир-конъюнктурщик, который претерпел от общества и не может принять, что ему не нужен сон ночью. — Ильин смотрит на то, как в заварнике зеленые комочки распускаются в тонкие листья, и это что-то щемяще напоминает. Лёша нажимает на пресс, и придавливает их осторожно. — Я в зеркале отражаюсь. — Или не ты? — Говорит Лёша и наливает Ване заварку. — Думаешь, нельзя быть таким красивым? — Ну вот, я ж говорю не ты. — Шамутило наливает себе. — Я шучу. —Он поясняет серьёзно и ёжится от холода. — Всё. Мне надоело с тобой общаться. — Мне тоже. — Ваня подпирает кулаком щёку и чувствует себя как-то совсем хорошо. Бессмысленно поднимает пресс немножко, и свободные листочки опять дрожат в горячей воде. Лёгкая занавеска взмывает, он смотрит на их расплывающиеся и двоящиеся янтарные отражения на стекле балконной двери. Красиво, чай вкусный. О Ванину коленку стукается чья-то, и ничего не происходит. Он ловит себя на том, что это что-то искрящееся, маленькое и цветное, что это как глоток колы или мятное дыхание на чистой подушке, как запах летней улицы или концертного дыма в волосах по возвращении ночью домой. И это всё так смешно, по-дурацки — он такое кино в школьные годы видел и морщил нос. От такого потом самое неприятное разочарование, и такие ощущения кажутся слишком ускользающими, чтобы с этим что-то делать. Сначала мир большой и пугающий, и ты замыкаешься, а потом внезапно оказывается, что с ним можно взаимодействовать. В юности-юности это становится спором с самим собой, вызовом, что рождает действия несколько куцые, как когда щуришься, потому что свет неминуемо слепит глаза, если покидаешь тёмное место. И происходит лёгкое социальное маньячество, которое потом реализуется в привычке едва ли не набрасываться на людей с этой своей честной и искренней привязанностью (раньше ж типа нельзя было!), пока мотивация не отстраняться не потерялась. Просто выкидывать что-то, рассчитывая на интерпретацию и дальнейший диалог. Сначала иначе просто страшно, потом — немного сложно и непривычно. Ваня ловит внимательный взгляд и говорит больше себе: — Чёт ты напряжённый. — Ничего не успеваю, мне кажется, хотя ничего и не планировал. — Лёша отвечает, смотря перед собой как обычно спокойно и немного устало. — Сам придумал, сам тревожусь тоже. — Он делает глоток и хмурится. — Или не тоже. Ты не сказал. А здесь будто бы так нельзя — не в характере, и Лёша здорово заземляет одним своим существованием: каким-то больно спокойным и сосредоточенным что ли. Спустя годы дружбы и вещей, которые «ну, очевидны» ты уже как-то мало думаешь о своих «шансах», хотя делать странное по-прежнему хочется. И сейчас вот это всё опять какое-то искрящееся, манящее. Лёша прикрывает глаза, такой расслабленный в мягком холодноватом свете. Вот что можно сделать? Комплимент? Сальто? Фирменный мамин салат с крабовыми палочками? — Для ничего всегда слишком поздно. — Ваня отвечает запоздало. — Глубокомысленно. — Ну правда так. — Он отставляет кружку и будто бы снова включается в беседу. — Мне кажется, что у меня вся жизнь вообще сводится к поиску чувства меры. Стоит просто о чём-то подумать и уже слишком поздно, чтобы отказываться, но начинать стоило раньше. Или не начинать. Или вообще по-другому. — Так у всех — всегда хочется переложить ответственность на себя из прошлого. — Я, наверное, не об этом. Это больше про гиперфиксации. — Хм. — Лёша делает ещё глоток и смотрит в сторону окна. Всё-таки не доспал своё, и это сильно давит на голову. Есть ощущение, что каждая дурацкая реплика пишется субтитрами внизу, и внутри что-то дрожит мягко тревожно, в каком-то отчаянном и болезненном от недосыпа ожидании. Он мощно зевает. — Кстати. — Или, может, олли сделать? (Он не умеет). — Ты мне нравишься очень. Ну, не просто. Хотя кого удивишь олли. — Ты из-за этого не спишь? — Лёша отвечает как-то неожиданно просто и сразу. Очень тихо, но с такой интонацией, словно Ильин сообщил ему, что спать мешает открытое окно. — Нет, конечно. — И Ваня теряется. Шамутило смотрит на него всё так же прямо, спокойно и внимательно. — Я правда вне дома почти не засыпаю, если обстановка нормальная. В плане, в пути, например, без проблем… — Я просто… Так не хотел ничего. — Лёша потирает переносицу, и Ваня поднимает брови, как-то слегка замыкаясь, разочарованный реакцией — можно же нормально поговорить, отказать, самостоятельно разобравшись со своими кризисами. — Но реально поздно. — Да нет. Почему. — Ильин складывает руки на груди и кладёт ногу на ногу, отклоняясь от стола. — Да да. — Лёша понимает совершенно уставший и мягкий взгляд — Извини, всё хорошо, всё взаимно. Я просто измотанный и удивился очень, хотя было понятно. Проезжает ещё одна машина без глушителя. Ваня отводит взгляд и поднимает его как-то тепло и смешливо. — Ну не прям понятно — Лёша в ответ прыскает. — Как школьники. — Реально. — Шамутило делает глоток горячего чая. — Ну мы поговорим потом нормально. — По-мужски типа? — По-нормальному. — Лёша отвечает ультимативно. Его колена касается чьё-то совершенно случайно. Ваня спрашивает: — А мне можно с тобой лечь? — Только если не будешь вертеться. Они сидят ещё какое-то время в холодном рассветном свете, почти поглотившем тёплый электрический: Лёша рассматривает, Ванёк пальцем ковыряет картинку на кружке, оставшейся от хозяев — небольшое жёлто-зелёное яблочко в кудрявых листьях. Поворачивает его к Лёше, когда тот начинает водить пальцами по внешней стороне его запястья. Осторожно так водит. — Это библейское предупреждение? — Допивай чай. — Шамутило расплывается в улыбке. — Не хочу пить чай. — Ваня переворачивает телефон и смотрит на экран. — Пять утра. Кто вообще в пять утра пьёт чай. Люди делают, что хотят в такое время. — Ну не допивай тогда. — И добавляет, погодя. — Но, вообще, думаю, да — предупреждение. Лёша ведёт шершавыми пальцами к предплечью, очерчивая родинки, изучая их уставшим взглядом. Ильин шутит невпопад: — Мои глаза вообще-то выше. — Да чё я там не видел. — Шамутило останавливается и поднимает на него взгляд. Ладно.

***

Чтобы оказаться дома, нужно завернуть в узкий рукав улицы. Там будет парк, где золотая нить неба прямо сейчас меркнет под массивами пепельно-серых грозовых туч, а пруд иногда затягивает туманом так, что создается ощущением, словно вы дошли до края Москвы и до самого конца света. Духота, пыльный аромат цветения, сосредоточенная неподвижность природы перед первой летней грозой — есть какая-то навязчивая щедрость в этом всём, и от бессонной ночи такой яркий мир идёт острой рябью. Хозяин добрый, и говорит, что уважает Ваню за то, что он делает, но не уточняет за что именно, а Ваня надеется, что это не регулярные героические походы за булками по утрам, которые случаются потому что он, похоже, стареет, становится сентиментальнее. Рядом с домом очень спокойно и свежо, только бегуны скорее проходят, нежели пробегают, мелькая среди тонких деревьев, сообщая картину какого-то совсем стереотипного благополучия и немного о том, что ты никогда не будешь делать, хотя приложение не удаляешь — ну а вдруг. Когда Ваня поднимается, ему навстречу идёт запыхавшаяся пожилая соседка с невероятным свекольным каре и маленькими, вечно смеющимися, карими глазами: — Там есть коржик? — В ответ он снимает наушник и чуть хмурится. — Что? Здравствуйте. — Там есть коржик? — Ваня смотрит сложно. — Зонт не взяла, теперь волнуюсь. — Дождик. — Соседка смотрит на него так, словно продолжает куда-то бежать. Мысленно. — А. Нет, не было. — Ваня мысленно в отпуске. Физически тоже. — Но тучи чёрные. — Ну слава богу, а то я как выйду, знаешь, так сразу… Спасибо! — Она машет рукой и спускается на пару ступенек, но оборачивается. — Может, взять всё-таки? — Я бы взял. — Да… Это точно, не надо… — Она кивает, задумчиво спускаясь. — Тяжести ни к чему, да… Ну, пока! Даже как-то обидно. Когда Ваня заходит в квартиру, пахнет кофе и гелем для душа. Немного душно. — Опа. Как приятно. — Ильин заходит на кухню и оставляет на столе крафтовый пакет. Лёша опирается о столешницу задумчиво. Ваня спрашивает: — Ты жив? — Порядок. — Смотрит Лёша тоже задумчиво. — Меня удивляет, почему ты такой бодрый. — А потом отвисает и шумит питчером. — Магия утра. — Ваня выглядит… это не важно. Он трёт глаза, и Лёша смотрит сочувственно, на что тот поднимает руки в защитном жесте. — Правда. — Шамутило поджимает губы. Говорит тепло: — Сначала маточкой подышать, потом… Что там дальше? — Анжуманя, пресс качат. — Ванёк моет руки и достает белую тарелку номер один и номер два. — Ты, кстати, опять во сне говорил. — Я разбудил? — Не, я в туалет встал, а тут подкаст. — Ставит тарелки на стол. — Сначала говорил про сахар, потом просил не давать тебе халат. — Слушай, ну это справедливо: зачем халат человеку у которого есть жизнь и какие-то дела. Я вообще… часто так? Перед Ильиным материализуется кофе, пока он шуршит пакетом. Лёша садится. — О, однажды (ну это давно было) ты говорил уверенно так: «Заберите шляпу у женщины». Прям… Ну, агитировал. — Это уже остросоциалочка. — Это с персиком вроде. — Ваня тыкает на булочку. — Не, нечасто. Я раза два слышал и всё. Накрапывает дождь. — Ой. — Ваня выпрямляется, и они встречаются взглядами. — Случайно оказался прав сейчас, представляешь. — Ого. Впервые. Кто допустил? — Я сейчас иду, мне навстречу соседка, спрашивает, есть ли «коржик» на улице. — Лёша кивает. — Думаю, может, из-за того, что пакет из пекарни, но какие там коржи… Или это термин какой-то… — В итоге? — Дождик. Она про дождь. — Лёша слабо улыбается, пережевывая булочку. Ильин слегка оживляется. — …Или вдруг она про собак. Знаешь, типа, корги. — Отказывается выходить, если их нет на улице. Любит очень. И в чём она не права? Моросит. Окно светится бежево-оранжевым, и в комнате становится светлее. Лёша опускает щеку на кулак и легонько вращает кружку, наблюдая за остатками кофе на дне. Хорошо. Ваня шумит тарелками и водой у раковины, одна из тарелок выскальзывает и разбивается. — Блин. — Ну. На удачу. — Лёша пожимает плечами. На удачу На удачу