Приходи, поговорим о старом, даже если не любишь, даже если меня

☆〜

Он провёл пальцем по горлу, задевая кадык. Он будто чувствовал каждой частичкой тела, как алкоголь, — будто огонь, — медленно стекает по горлу, обжигая стенки. Внутри начинает гореть, а лицо всё сморщилось. Было бы чем закусить… Цзян Чэн не особо часто выпивал. Хотя во времена подросткового периода пил достаточно. Причины этому не было, просто не считал это действенным способом расслабления. Но сейчас он будто нуждался влить в себя побольше спиртной дряни, прям до беспамятства. Что он пил и в каком количестве он не смотрел, но процентов явно не мало. Алкоголь сразу же ударил в голову, заставляя слегка расслабиться. Слабину он никогда не давал, поэтому даже после нескольких, наполненных до краёв, стаканов, оставался в лёгком напряжении. В чём же причина внезапной пьянки? Да вроде не в чём. Как всегда работал, трудился. Правда недавно, буквально пару дней назад, его племянник, Цзинь Лин, наконец-то стал главой ордена Цзинь, после недавних событий связанных с Цзинь Гуанъяо. Именно по этому он сейчас гостил в ордене Ланьлин Цзинь. Видеться стали они реже, а Цзян Чэн был очень привязан к нему, видимо вот и загрустил. В доме будто гораздо более пусто, чем раньше, работа всё таки никуда не исчезает и возвращаться в свой орден приходилось. Он никогда этого не замечал, но сейчас, там так тихо, и стены словно давят на него. Темно и холодно. Хотя возможно так всегда было и это просто такое состояние, следовавшее после открытых тайн и потрясений. После ещё пары стаканов, в голове всё таки появился дурманящий туман. Мысли не лились бурным потоком, не мешались и не звучали по обычному громко. Лёгкое течение мыслей. И не о работе и прочих бытовых и требующих срочной разборки делах. Только короткие фразы и давние воспоминания.

☆〜

Не Хуайсан добавил: — И ещё он велел, чтобы во время наказания никто не болтался рядом и даже не думал переписывать правила за тебя. Вэй Усянь полюбопытствовал: — А как он узнает, кто из переписал? Не приставит же он ко мне неусыпного стражника?! Цзян Чэн ответил: — Именно это он и сделает. Ошарашенный Вэй Усянь переспросил: — Что ты сказал?! — Тебя изолируют. Сейчас ты отправишься в библиотеку и в течение месяца будешь переписывать правила, размышляя о своём недостойном поведении. И конечно ты не останешься без присмотра. Стоит ли пояснять кого именно к тебе приставят?

☆〜

И как его только перенесло в эти воспоминания? Когда это было? Вроде лет семнадцать назад. Он уже потерял счёт во времени. Цзян Чэн вспоминал. Вспоминал, вспоминал, вспоминал. Кажется он закопался в своих воспоминаниях так глубоко, что уже не выберется. Воспоминания грели и ранили. Словно проводили острым лезвием, а в другую секунду дули на кровоточащую рану, пытаясь заглушить боль. Когда-то всё было до невозможности легко и просто, словно сейчас так не может быть даже в мечтах. Словно этого и не было. Словно всегда было больно. Жизнь его словно никогда не была такой яркой. Она была бесконечно долго непроглядной как полярная ночь, что Цзян Чэн почти забыл, что может быть по-другому. Лишь редкие неяркие звёздочки появлялись в этой тьме.  Но даже они не помогали, а лишь подчёркивали темноту. Туманность и лёгкий холод этой темноты. Затуманенный разум алкоголем контролировать больше не получалось. Он вспоминал. Вспоминал родителей, матушку, отца, родной дом — Пристань Лотоса. Там цвели цветы и пахло абрикосами. Спокойно, ласковый голос шицзе, он его никогда не забудет. Он помнил как отец в первый раз привёл того хрупкого и тощего мальчишку. Помнил своё разочарование после того, как его любимых щенок выкинули, из-за этого мальчишки. Помнил свою злость и истерику. Он помнил, как глядя на то, как Цзян Фэнмянь, в порыве радости взял Вэй Усяня на руки, застыл как вкопанный и потерял дар речи. Как той же ночью побежал искать потерявшегося Вэй Ина, и как потом любимая шидзе спасала их. Оказывается всё это не было давно закопано в глубине его сознания, всё это было и он это помнил. Помнил и старался забыть. Не получалось. Он даже помнил, что больше всего Вэй Усянь любил суп из свиных рёбрышек и корня лотоса, который готовила Цзян Яньли. Он тоже его любил. Он наизусть знал его вкус и запах. Уже как четырнадцать лет Цзян Чэн не ел его. Воспоминания о названном брате и сестре ранили ещё больнее.

☆〜

— А я — совсем другое дело, — добавил Вэй Усянь. — Я ему чужой, мои родители были его хорошими друзьями, поэтому ко мне он относится с большей мягкостью. Ты ведь понимаешь это, правда? — Он вовсе не строг со мной. Просто не любит меня. «Он не любит мою мать, а заодно не любит и меня.» Цзян Чэн слушал его молча, как будто немного успокоившись. Вэй Усянь вновь схватил его за плечо и с уверенностью в голосе произнёс: — Когда ты станешь главой ордена, я стану твоим подчинённым. Так же, как наши отцы. В ордене Гусу Лань есть Два Нефрита, а у нас в Юньмэне — Два Героя! Так что закрой-ка рот. Кто сказал, что ты недостоин стать главой ордена? Никто не смеет говорить подобного, даже ты. А если посмеешь заикнуться ещё хоть раз, я задам тебе трёпку. С какого же момента всё пошло не так, как должно было? Явно совсем не так. — Матушка… для чего Вы отдали мне Цзыдянь? — Раз я отдала его тебе, значит, теперь он твой! Цзыдянь уже признал тебя своим хозяином. — Матушка, Вы не отправитесь с нами? Он не помнил, что чувствовал. Кажется, тогда его сердце даже не билось. Он лишь видел языки пламени и слышал треск горящего дерева, крики людей и душераздирающие слова матушки. — Вэй Ин! Послушай меня внимательно! Защищай Цзян Чэна; умри, но защити его, ты меня понял?! А ведь всё именно так и случилось. Правда умер он в глазах других людей, хоть они и не знали причину. А Цзян Чэн теперь знал. — Не вернулся, и чёрт с ним. Неужели без него я ничего не стою?! — Умри, умри! Все умрите! Сдохните все! Сквозь слёзы он пробормотал: — Мне нужны мои родители… мои родители… С тех слов, с тех событий блеск в глазах навсегда исчез. Тот юношеский и высокий голос обрёл мужественность и грубость. Он также вспоминал, о том, как пропал Вэй Ин. В один миг. Он искал его, беспокоился. Он помнил ужас, как кровь застыла в жилах, при виде бледного, до смерти измученного Вэй Ина. Тогда казалось, будто это и не Вэй Ин вовсе. Ещё он вспомнил о Цзян Яньли, которой спустя множество испытаний, наконец улыбнулось счастье, когда она вышла замуж за возлюбленного. Вспомнил об их с Цзинь Цзысюанем сыне, его племяннике Цзинь Лине, уже столько лет прошло, он уже совсем вырос. Время течёт быстро, не останавливаясь ни для кого. И сразу же перед глазами встала картина, как его дорогую шицзе протыкают мечом, а потом она лежит в руках у задыхающегося от слёз Цзян Чэна и медленно теряющего контроль Вэй Ина. После этого настал мрак, а эта картина снилась ему годами в кошмарах. Если о Вэй Ине… Цзян Чэн окончательно запутался. Он столько лет презирал его, хотел убить, что теперь не знает, что и чувствовать, после открытия тайны про золотое ядро. Кто вообще просил его творить такое? А Вэй Усяню хоть бы хны. Живёт себе припеваючи в Облачных Глубинах, пока его лелеют да балуют. От этого Цзян Чэна блевать тянет. Он всё ещё презирал его, но теперь он ещё и чувствовал вину. Он никогда не хотел признаваться в этом даже самому себе, но он скучал по нему ровно также, насколько ненавидел. Скучал по его шуткам, просто по нему. Они не говорили нормально больше тринадцати лет, без криков и ругани — такого не было. Так много хотелось сказать, спросить и получить ответ. Однако Цзян Чэн прекрасно понимал истинную причину, по которой придумывал различные отговорки и откладывал чувство в дальний ящик. Наверное, просто потому, что трусил. Боялся услышать ответ, отличный от своих ожиданий. Вдруг Вэй Ин ничуть не скучает и ни капельки не сожалеет. У него есть любящий человек, что-то на подобии семьи. Его любят и ждут дома. А о Цзян Чэне он кажется и забыл, как страшный сон, кошмар, который нужно поскорее прогнать из мыслей. А было ли это так на самом деле? Он, конечно, видел его на собраниях. Правда теперь не со стороны ордена Юньмэн Цзян, а в белых одеждах и лентой на лбу. Рядом с Гусу Ланьцами. Нужно было смирятся с этим, его дом отныне — Облачные Глубины. Цзян Чэну никогда не доводилось так глубоко копаться в себе. В трезвом уме он такого позволить себе не мог. Возможно, поэтому позволил в пьяном состоянии? Именно поэтому сейчас он собрал все силы, которые имело пьяное тело и побежал. Бежал зная куда, но не совсем понимая зачем. Было темно и тихо, Цзян Чэн слышал своё тяжёлое дыхание, шелест травы под подошвой ботинок и ненормально бьющееся сердце. Он сейчас либо совершит самую глупую в своей жизни ошибку, либо решит все свои душевные страдания. За размышлениями он даже не заметил как стоит на против злосчастной двери. Раз, два, три. И он стучит, слегка, будто надеясь, что никто не услышит и не откроет, — ну он хотя бы попытался. Не открыли, а сердце стучало ещё сильнее, голова болела, ноги не держали, но он постучался на этот раз сильнее. Из-за приоткрытой двери послышался сонный голос с хрипотцой: — Кого принесло в такой поздний час? — Это я. — Цзян Чэн? — прозвучало слегка неуверенно. — Что-то случилось? Ответа не послышалось. Полная тишина. Поэтому Вэй Ин отворил дверь и вышел наружу. — Цзян Чэн, что стряслось? Если не хочешь говорить, зачем тогда при-… Чего Вэй Ин не ожидал так это того, что когда-то крепкие, а сейчас слегка дрожащие руки его названного брата крепко обхватят его. Он пьян? — Цзян Чэн, уже поздно, давай отойдём если это что-то срочное. — Кажется Вэй Ин ещё не до конца понял, что произошло, но решил не прогонять незваного гостя. — Да. — Он прекрасно понимал, что если уйдёт сейчас больше никогда так не сделает, но ещё и будет сожалеть об этом до конца жизни. Но сожалеть о сказанном гораздо лучше, чем о невысказанном, правда? Шли до покоев, в доме ордена Ланьлин Цзинь, они молча.

☆〜

Вэй Усянь немного раздражённо пробормотал: — Я столько раз просил его, настаивал, что нельзя рассказывать! Неожиданно, сам для себя, Цзян Чэн заговорил: — Что нельзя? Вэй Усянь осёкся и вместе с Лань Ванцзи посмотрел на Цзян Чэна, который, одной рукой зажимая рану, неприязненно произнёс: — Вэй Усянь, ты поистине образец бескорыстия и величия. Совершил все на свете хорошие поступки, да в придачу никому об этом не рассказал, вынес все унижения ради великого дела. Как это трогательно! Должен ли я теперь упасть на колени и со слезами благодарить тебя? — Его тон звучал резко, каждое слово было пропитано сарказмом. Помолчав немного, он едва слышно проговорил: — Я и не просил тебя о благодарности. Цзян Чэн громко хохотнул: — Ха! — Затем добавил: — Ну конечно, совершив благой поступок и не попросил о благодарности, ты вознёсся к самым вершинам. Куда мне до тебя! Неудивительно, что отец при жизни часто повторял, что ты и есть тот, кто по настоящему понимает девиз грела Юньмэн Цзян и почитает его традиции. Вэй Усянь, не в силах больше слушать, перебил: — Довольно. Цзян Чэн сорвался: — Что — довольно? Думаешь, сказал: «Довольно» — и на этом всё кончено? Тебе лучше знать! Ты во всём сильнее меня! Природный потенциал заклинателя, духовные и моральные качества! Вы все разбираетесь в этом лучше, а мне до вас далеко… тогда что я из себя представляю?! Несмотря на потерю крови, пылкая ярость прилила к его голове, отчего лицо то краснело, то бледнело. — Почему? Вэй Усянь, чёрт возьми, почему? Вэй Усянь, которого Лань Ванцзи закрыл собой, переспросил: — Что — почему? — Сколько всего наш клан тебе дал?! Очевидно же, что это я — его настоящий сын, это я — истинный наследник ордена Юнымэн Цзян, но столько лет ты во всём превосходил меня на голову. А за данное тебе воспитание платой стала жизнь! Жизнь моего отца, моей матери, моей сестры и Цзинь Цзысюаня! Из-за тебя... у меня остался только Цзинь Лин, а его родители погибли! Вэй Усянь шевельнул губами, но так и не смог найти слов. Лань Ванцзи взял его за руку. Цзян Чэн всё не унимался, продолжая браниться: — Вэй Усянь, так кто же всё-таки первым нарушил клятву, кто предал наш орден? Ты сам мне говорил, что в будущем я стану главой ордена, а ты станешь моим подчинённым, будешь всю жизнь меня поддерживать. Что в ордене Гусу Лань будут Два Нефрита, а в ордене Юньмэн Цзян — Два Героя. Что ты никогда не предашь меня, не предашь орден Цзян! Чьи это были слова?! Я спрашиваю тебя, чьи это были слова?! Или ты проглотил их вместе С языком?! — Он разьярялся всё сильнее. — И что же в итоге? Ты бросился защищать посторонних людей, ха-ха! Да ещё из клана Вэнь. Сколько риса ты съел с их рук, если без колебаний предал нас?! А наш орден для тебя ничего не значит?! Ты совершил все на свете геройства, а на каждый твой дурной поступок нашлось оправдание — так вышло поневоле! Не было иного выхода! Какие невыразимые страдания ты перенёс! Страдания?! Ты выставлял меня полным идиотом, ничего мне не сказав! Сколько всего ты задолжал нашему ордену? Разве я не должен тебя ненавидеть? Разве я не могу тебя ненавидеть?! Но почему сейчас я как будто должен — наоборот — извиниться перед тобой?! Почему я непременно должен чувствовать себя так, будто все эти годы я разыгрывал из себя последнего шута?! Что я теперь собой являю? Выходит, поделом мне, что теперь я ослеплён светом твоего сияющего великолепия, так что глаза невозможно открыть?! Разве я не должен тебя ненавидеть?! Лань Ванцзи вскочил на ноги. Цзинь Лин в страхе закрыл собой Цзян Чэна и воскликнул: — Ханьгуан-цзюнь! Мой дядя ранен... Цзян Чэн влепил племяннику затрещину, от которой тот повалился на пол, и заорал: — Пусть нападает! Боялся я этого второго Ланя! Вот только, получив затрещину, Цзинь Лин остолбенел. И не только он, все — Вэй Усянь, Лань Ванцзи, Лань Сичэнь остолбенели разом. Цзян Чэн... плакал. Слёзы текли по его лицу, а сквозь сжатые зубы вырывалось: — Почему... Почему ты не сказал мне?! Цзян Чэн до хруста сжал кулаки, словно хотел обрушить удар на кого-то или даже на себя, но в итоге ударил о пол. Следуя чувству долга и морали, он должен был непреклонно, безоглядно ненавидеть Вэй Усяня. Но сейчас, когда духовные силы у него внутри приводит в движение то самое золотое ядро, Цзян Чэн не мог найти причин для безоговорочной ненависти. Вэй Усянь не представлял, что на это ответить. Ведь он решил ничего не говорить Цзян Чэну именно потому, что не хотел видеть его в таком состоянии. Цзян Чэн плакал беззвучно, но слёзы неровными дорожками текли по его лицу. Для прежнего Цзян Чэна расплакаться на глазах у всех было чем-то совершенно невозможным. Но только с этого момента и впредь, каждый миг, пока в его теле бьётся это золотое ядро, пока он может с его помощью применять духовные силы, он будет вечно помнить, что это за чувство. — Ты же говорил, что, когда я стану главой ордена, ты станешь моим подчинённым, — давился слезами Цзян Чэн, — будешь всю жизнь поддерживать меня, никогда не предашь орден Юньмэн Цзян... Это были твои слова. Спустя несколько мгновений молчания Вэй Усянь произнес: — Прости. Я нарушил обещание. Цзян Чэн покачал головой и закрыл лицо ладонями. Через мгновение он вдруг усмехнулся. В его тихом голосе звучала язвительная насмешка: — Даже в такой момент ты говоришь мне «прости». Какая я, должно быть, драгоценная персона. Речь главы ордена Цзян всегда по менышей мере на треть была наполнена язвительной насмешкой. Вот только в этот раз он насмехался не над кем-то, а над собой. Неожиданно он сказал: — Прости. Вэй Усянь на миг остолбенел: — Ты не должен просить у меня прощения. Теперь всё повернулось так, что не представлялось возможным выяснить, кто перед кем виноват в большей степени. — Пусть это будет моей платой ордену Цзян, — добавил Вэй Усянь. Цзян Чэн оторвал лицо от ладоней и посмотрел на Вэй Усяня глазами, красными от слёз и кровавых линий. Раздался его хриплый голос: — Платой моему отцу, моей матери, моей сестре? — Ладно. Всё уже в прошлом. Не будем больше об этом. — Он убеждал себя в этом множество раз и, кажется, по-настоящему смог почувствовать своя таким же свободным и неудержимым, каким хотел казаться снаружи. В душе он даже восхищался тем образом мыслей, в который почти поверил. Но... всё это — история прошлой жизни. — Ох... тебе не стоит больше вспоминать об этом. Хотя я прекрасно знаю, что ты, со своим характером, всё равно будешь помнить всегда... и всё же, как бы сказать... — Вэй Усянь крепче сжал руку Лань Ванцзи и добавил, обращаясь к Цзян Чэну: — Сейчас мне правда кажется... что все уже в прошлом. Слишком много воды утекло, нет нужды вновь переживать из-за этого. Цзян Чэн яростно вытер лицо от слез, сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Неожиданно раздался тихий стон «ой-ой»: это пришел в себя Не Хуайсан.

☆〜

Застрявши в воспоминаниях о недавно сказанных словах, он даже не заметил как они уже сидели за круглым низким столом, и как Вэй Усянь наливал обои вино, сам Вэй Ин вряд ли опьянеет от пары жалких бутылей, но хотя бы снимет напряжение. Не выдержав, Вэй Ин всё таки решает прервать слишком затянувшееся молчание: — Может уже расскажешь в чём причина вытаскивать меня из постели посреди ночи? Выпив залпом чуть ли не весь кувшин, Цзян Чэн наконец-то начал говорить: — Знаешь, Вэй Ин, — слегка быстро и неуверенно, он пытался подобрать слова, — я очень много думал. Вэй Усянь, который до этого был расслаблен, напрягся и сел в более подобающую позу: — Говори, Цзян Чэн, — в голосе присутствовали нотки напряжения, — я тебя внимательно выслушаю. Вэй Усянь, если и сам был счастлив, не мог просто так выбросить из головы, даже если и прошлую жизнь, хоть «Всё уже в прошлом.» — его же слова. — Для тебя, Вэй Ин, — от того, как горько было произнесено обращение, кольнуло в сердце, — для тебя, всё что произошло — прошлая жизнь, но для меня это одна жизнь, одна, и я не хочу до её конца молчать и бросая взгляды проходя мимо друг друга. Ты меня понимаешь? Понимал. Он прекрасно понимал все его слова, и все, до единого, пробирали до сердца и вызывали мурашки. Вэй Усянь молча кивнул. А Цзян Чэн не унимался: — Мне тяжело жить, зная, что внутри меня светиться твоё золотое ядро, что лишь благодаря нему я достиг всего, что имею. Если бы Вэнь Нин не рассказал мне об этом, — Цзян Чэн нахмурил брови, — жизнь была бы легче. И теперь у меня такое чувство, будто ты всегда был рядом со мной и у меня даже не получается сильно злиться на тебя. Цзян Чэну открылась страшная правда: все, чем он жил почти пятнадцать лет, - иллюзия. Пустота и фальшь. Одна фраза, одно признание в одночасье разрушило все его представления. Говорить дальше без кома в горле было невыносимо, поэтому он одним махом выпивает кувшин вина до дна, в голову ударяет ещё сильнее и он находит силы говорить дальше.

☆〜

Лань Ванцзи позвал: — Сычжуй. Лань Сыжуй наконец пришёл в себя и снова двумя руками протянул Чэньцин Вэй Усяню: — Учитель Вэй. Вэй Усянь забрал у него флейту, а потом, вспомнив, что её принёс в храм Цзян Чэн, повернулся и непринужденно бросил: — Спасибо. — Он помахал Чэньцин. — Так я... оставлю её у себя? Цзян Чэн кинул на него взгляд: — Она всегда тебе принадлежала. Цзян Чэн на мгновение замешкался, шевельнув губами, словно хотел сказать что-то ещё. Однако Вэй Усянь уже отвернулся к Лань Ванцзи, и Цзян Чэн промолчал.

☆〜

— Знаешь, Вэй Ин, — с неким разочарованием вздохнул он, — я ведь так и не рассказ тебе, правда?

☆〜

— Дядя, ты ведь хотел что-то сказать тогда? — Что? Нет. — Только что! Я же видел, ты хотел что-то сказать Вэй Усяню, а потом передумал. Помолчав, Цзян чэн покачал головой: — Нечего тут говорить. Точно так же, как Вэй Усянь когда-то не смог открыть правду о золотом ядре, Цзян Чэн теперь не нашёл в себе сил ничего ему рассказать.

☆〜

Вэй Ин всё так же молчал. И из этого молчания одновременно ничего не понятно и всё было предельно ясно. Напрягало. Но он был не намерен прекращать монолог, — либо сейчас, либо никогда. — Ты ведь помнишь при каких обстоятельствах я лишился золотого ядра, — он поднял взгляд прямо Вэй Ину в глаза, а взгляд этот был пропитан отчаянием, темнотой, — только не говори, что забыл. — Я помню. Я всё помню, Цзян Чэн. — Я думал это навсегда останется у меня в голове, — говорит с каждым словом было всё тяжелее и тяжелее, срочно хотелось выпить ещё хотя бы пару глотков чего-нибудь градусного, но вино закончилось. Именно поэтому Цзян Чэн приблизился так близком к Вэй Усяню, что почти дышал ему в ухо. Он не сопротивлялся. — Тогда орден Вэнь схватил меня не потому, что я упрямо желал вернуться в Пристань Лотоса за телами родителей. — Цзян Чэн, хоть и не видел лица Вэй Ина, но чувствовал как сильно забилось его сердце. — В поселке, через который мы проходили, спасаясь от погони, когда ты отправился купить нам еды, нас нагнал отряд заклинателей из клана Вэнь. Я первым увидел их и покинул место, где ты меня оставил, спрятался за углом, и меня не заметили. Но они стали обходить улицы и вскоре наткнулись бы на тебя. Поэтому я выбежал из укрытия и отвлек их. Кажется пару слов, несколько предложений, ещё одно признание и оба, как маленькие дети, заплачут у друг друга в объятиях. Нельзя. Он отодвинулся, но продолжил: — Я чувствую не только безграничную ненависть, мне теперь вовсе кажется, что я должен перед тобой извиниться. Что лишь из-за меня, лишь из-за того, что я когда-то пытался спасти тебя… Всё вышло гораздо хуже! Почему ты вообще решил отдать своё ядро мне?! Ты выставлял меня полным идиотом, ничего мне не сказав! Ты ведь знал чем это всё кончится, ты не мог не знать. Ты навлёк на себя гнев всех людей, просто потому что отдал ядро мне, разве я когда-либо заслуживал это?! К тому же, кажется, что именно я виноват в том, что погибло столько людей. Почему я не могу просто ненавидеть тебя?! Стены давили. Мрак душил. Луна светила, но недостаточно, только слегка давала разглядеть лицо собеседника. На лице Вэй Ина появилась, как сначала показалось, совершенно неуместная нежная улыбка. — Ох, Цзян Чэн, я думал ты знаешь, что никогда не был виноваты в том, что произошло. Виноват — лишь я один. И это факт. Я отдал тебе своё ядро по своему желанию, потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь всех нежных слов в мире, всех благодарностей. — По лицу покатилась солёная слеза. При чём у обоих. — Почему же ты не веришь мне? — Говорить было тяжело, но они знали, что будет тяжело. Может именно поэтому никогда не решались. Цзян Чэн вдруг почувствовал необходимость извиниться. Он не знал за что, было ли вообще за что? — Прости… — А-Чэн, — в самое сердце, — я ведь никогда не просил твоих извинений, прощаний. Всё, что произошло — должно было произойти. Этого не изменить. Всё случилось, главное, что сейчас мы сидим тут вместе верно? — Цзян Чэн хотел перебить его, но он не дал ему этого сделать. — Я люблю тебя, Цзян Чэн. «И я тебя» — Кажется, мы напились, А-Ин? — — — «В городе дождь» - Uma2rman Похоже немного осталось совсем и скоро зима закружит На десять минут, ну хотя бы на семь у прошлого нас одолжить Конечно всё это глупости, но, земля как волчок вертится А вдруг они как в старом каком-то кино когда-то ещё встретятся В городе дождь, а также по области В городе дождь, холодный циклон встречай Ты не придёшь, я знаю меня спасти Ты не придёшь, однажды сказав: "Прощай" Похоже немного осталось уже, становится всё холодней И мы со временем осторожней на вираже и ждать перемен всё трудней Но свежий ветер всё ещё бьётся в окно и солнце с небес светится А вдруг они как в старом каком-то кино когда-то ещё встретятся В городе дождь, а также по области В городе дождь, холодный циклон встречай Ты не придёшь, я знаю меня спасти Ты не придёшь, однажды сказав: "Прощай"