Доктор и «Совёнок»

      Шел по узкой тропинке, обрамленной густыми кустами, рядом со мной шла Алёна. Луна светила ярко, и ее свет отражался в её волосах, создавая вокруг нее ауру загадочности. Мы направлялись к домику Алисы, где нас ждали Ульянка, Ленка и Шурик. Впереди нас ждала ночь страшилок — время, когда мы могли забыть о повседневных заботах и погрузиться в мир ужасов и фантазий.        — Гоша, ты доволен своим выбором стать доктором? — спросила Алёна, прерывая тишину, обнимающую нас.        Слегка замедлил шаг и задумался. Вопрос был важным, не хотел отвечать на него легкомысленно. Поступление в медицинский университет — это решение, кардинально изменившее мою странную жизнь. Посмотрел на Алёну, её лицо было серьезным, она искренне интересуется моими мыслями.       — Знаешь, — начинаю эмо-спич Алекса Мерсера, — в жизни надо пробовать всё, брать у неё столько же, чтобы ощутить вкус и полноту своего тяжелого бытия. Да, медицину выбрал не случайно. Это вызов, но верю, что трудности, встающие на пути к цели, — это лишь малая плата за шанс найти свое место в этом мире.        Алёна кивнула, заметил, как её глаза загорелись от моих слов.       — Ты прав, каждый выбор формирует нас, иногда страшно идти по этому пути, но именно он делает нас теми, кто мы есть.        Ощутил, как между нами возникло какое-то невидимое соединение. Мы оба понимали — жизнь полна неопределенности и неожиданностей. Но именно в этом и заключалась её странная прелесть.       Мы продолжали идти, и вскоре показался домик Алисы. Его окна светились теплым светом, слышал разговоры наших гостей. Ночь обещает быть интересной.       Открыл дверь домика Алисы. Это комната с двухскатной крышей и двумя кроватями по бокам. Обстановка очень простая и аскетичная, ощущается советская атмосфера. Две металлические кровати с разным постельным бельем, тумбочки у каждой кровати, шкафчики, стол и два стула у окна. По обеим сторонам стены украшены различными плакатами — слева видно плакат с аниме или комиксом, советский флаг, а справа — постеры советских хоккеистов, спортивные и пропагандистские плакаты. На полках и тумбочках расставлены личные вещи, книги, будильник, бутылки, чашки, банные принадлежности. Под кроватями лежат тапки, одна кровать не заправлена аккуратно. На столе стаканы, чайник, емкость для воды стоит под столом, возможно, для питья. Чисто, но по-домашнему небрежно — явно живут обезьянки. Много характерных мелочей: слева тазик, справа у шкафа лежит ракетка для бадминтона, под кроватью виден старый кожаный портфель, велосипедное колесо прислонено к стене. А зачем оно тут?       Вижу человечков:       Первый — у этого персонажа короткие, светлые, волнистые волосы. Он одет в белую рубашку с коротким рукавом, украшенную характерным галстуком-пионеркой бордового цвета. На плече есть жёлто-красный шеврон. Он носит синие или тёмно-синие шорты с ремнем и квадратной пряжкой. Одна рука заведена за голову, другая в кармане. На ногах длинные белые гольфы.        Вторая — девочка с длинными ярко-рыжими (красные, да) волосами, заплетенными в два пышных хвоста по бокам, перевязанные белыми резинками. У неё заметная густая челка, разделенная на две части посередине. Девочка одета в форму, похожую на советскую пионерскую (это она и есть, лол): белая рубашка с короткими рукавами, на плечах что-то напоминающие погоны, на груди галстучек, на левом рукаве — яркая нашивка с красной звездой. На рубашке есть небольшой значок. Юбка тёмно-синяя, короткая, слегка расклешенная. На талии — ремень с желтой пряжкой.        Третья — стройная девушка. У неё короткие фиолетовые волосы, собранные в два пышных хвостика по бокам, закрепленные резинками (на левой — жёлтая). Волосы густые, с небольшими торчащими прядями, придающими причёске игривый и слегка небрежный вид. Она одета в типичную советскую пионерскую форму: белая рубашка с коротким рукавом аккуратно заправлена в темно-синюю короткую юбку-клёш. На шее повязан красный галстук, концы которого свисают по центру. На левом рукаве рубашки есть красно-желтый шеврон — пионерская символика. Поверх плечей закреплен пионерский галстук, дополнительно подающий визуальный акцент. Носит тёмный ремешок с квадратной жёлтой пряжкой. Ноги стройные, она в длинных белых гольфах до колен. Позу выбрала застенчивую: руки сложены перед собой, тело слегка наклонено вперёд, а колени чуть согнуты и сведены вместе, что придаёт ей скромный, немного смущенный вид.        Четвертая — девушка с рыжими волосами, собранными в два хвостика по бокам, украшенными жёлтыми бантиками. Волосы средней длины, причёска подчёркивает игривость и молодость. На ней открытая белая рубашка с короткими рукавами, завязанная узлом на животе, подчеркивая талию и открывая часть живота. На груди рубашки заметна эмблема или значок. Юбка короткая, тёмно-синего цвета, с классическим прямым кроем. На талии — коричневый ремень с желтой пряжкой. Голени прикрыты белыми гольфами до середины икры.        Пятая (с ней ты уже познакомился в столовой) — девушка носит короткую, пышную тёмно-синюю или фиолетовую стрижку, собранную в хвостик сбоку с помощью сиреневой резинки. У неё аккуратные, торчащие пряди волос, придающие образу динамичность. На ней надета белая рубашка с коротким рукавом, поверх которой завязан красный пионерский галстук. На левом плече видна нашивка с жёлтой звездой и красным фоном. На груди прикреплен значок. Рубашка аккуратно заправлена в темную, чуть расклешенную юбку средней длины (примерно до середины бедра). На талии широкий коричневый ремень с крупной золотой пряжкой. Из-под юбки видны длинные тёмно-серые или чёрные гольфы, доходящие практически до середины бёдер и создают контраст с открытой кожей и светлым верхом одежды. В целом силуэт девушки стройный, форма тела подчеркнута аккуратной посадкой одежды. Позу отличает лёгкая неформальность и расслабленность, одна рука опущена по шву, другая согнута в локте.       Шестой (угадай, кто это) — молодой человек с чрезвычайно развитой и атлетичной фигурой, с выдающимися, хорошо виднеющимися мышцами рук, а они у него мощнейшие, плечи широчайшие, а про грудь вообще молчу. Наряд состоит из обтягивающей белой рубашки, подчеркивающее рельефные мышцы груди и пресса. Белый халат контрастирует с внушительностью. Высокорослый, обладает впечатлительной конституцией: рельефные предплечья и сильные ноги. Прическа — густые, черные, торчащие вверх волосы с острыми прядями. Штаны довольно широкие и свободно сидят, создавая впечатление силуэта с расширением к низу. Обувь, черные лаковые туфли с тонкой подошвой, на улице. Форма лица почти овальная, с выраженными скулами и подбородком. Нос прямой, средней длины, с небольшим наклоном (угол между спинкой носа и линией лба — около 35 градусов). Верделитовые глаза небольшие, но выразительные, с широким расстоянием между ними. Брови густые, темные, четко очерченные. Губы не слишком полные, но и не тонкие, с хорошо очерченным контуром. Подбородок четкий, немного выступающий, лоб высокий и широкий, но не выдающийся. Я, если чё, не тестостероновая страшилка, а вполне себе эстетичный экземпляр.       Седьмая — стройная девушка с длинными бирюзовыми волосами, собранными в два высоких хвоста, закрепленных красными ленточками. Волосы очень густые, гладкие, уложены симметрично и падают ниже колен, концы их завиваются. Чёлка также бирюзовая, частично прикрывает лоб, слегка разделена на две части. Одета в школьную форму: на ней светлая рубашка с коротким рукавом, украшенная бордово-коричневым галстуком и такого же цвета элементами на плечах. На груди имеется значок в виде пионерской звезды. Юбка тёмно-синего цвета, короткая, с заметным ремнём и квадратной золотой пряжкой. На ногах — длинные черные гольфы, чуть выше колен, создающие контраст с ее светлой кожей. Длинные ноги, тонкая талия, плавные очертания рук и фигуры, женственная поза с приподнятыми локтями и разведенными в стороны кистями. Это Мику, да? Вижу её в первый раз.       Восьмая (зелёнка) — девушка с короткими, гладкими зелеными волосами, доходящими примерно до подбородка и образующими чёткую линию с неровным краем. Она носит классическую форму: белую рубашку с короткими рукавами, пуговицы расстегнуты, что обнажает часть груди и подчеркивает глубокий вырез. На шее красный шейный галстук, завязанный на узел. Рубашка заправлена в юбку, на талии широкий ремень с металлической пряжкой. Девушка имеет стройную фигуру, осанка прямая.       Девятый — у него светло-русые короткие волосы с прямыми челкой и пробором набок. Он одет в белую рубашку с короткими рукавами. На рубашке слева приколота значок с красной звездой, а на правом рукаве — нашивка с красным контуром, желтым фоном и красной звёздочкой. На шее красный галстук, завязанный классическим способом. Рубашка заправлена в тёмно-синие или тёмно-голубые штаны. На талии широкий ремень темного цвета с прямоугольной металлической пряжкой. На левом запястье надеты наручные часы с темным ремешком. На ногах белые до колен гольфы, натянутые ровно. В очках.       — Привет! Почему вы так долго? — спросила Уля, подходя к нам с задорным блеском в глазах.       Пожал плечами и посмотрел на Алёну, стоявшую рядом. Она слегка улыбнулась, но в её взгляде читалось смущение.       — Да просто заскочили в медпункт, — старался не привлекать лишнего внимания к нашей задержке.       Электроник и Шурик сидели полу, первый наблюдал за нами с лёгкой усмешкой.       — Как дела, Гоша? — спросил он, поднимая бровь. — Как на передовой?       — Да всё нормально.       У этих чуваков в первый же день попросил инструменты для крафта удочек. Надо будет еще раз сходить за рыбкой. Скучаю по временам, когда радовался виртуальному улову в «Russian Fishing 4». Игра то еще говнище, не «Pay to win», а «Pay to play», но ловить карася на мормышку было весело.        Лена сидела в углу, погруженная в свои мысли. Она выглядела тихой и спокойной, как будто её ничего не волновало. Она всегда была такой — предпочитала наблюдать за происходящим, а не участвовать в нём. Стопэ, я Лену-то вообще видел?       Ульяна же, как всегда, была полна энергии. Она начала задавать вопросы, удалось вычленить только это:        — А где вы были после этого?       Попытался сдержать улыбку. Девочка всегда умела задавать слишком много вопросов, но это было её обаяние.       — Мы просто болтали, — пытался уклониться от длинного рассказа. — Ну что, у вас есть прекрасная возможность пощекотать другу другу нервишки. Хава нагила, товарищи.       — Ты ещё и иврит знаешь? Ого! — Мику делает «пасхалко» на навык полиглота.        — Кцат, — это означает «немного».       Японочка одобрительно кивает моим способностям.       Свет фонарика (советская хрень) пробивался сквозь окна, создавая таинственные тени на стенах. Мы все собрались в уютной комнате, уставившись друг на друга.       — Давайте расскажем страшные истории, — предложила Ульяна, её глаза блестели от азартного ожидания.        — Да, да, — подхватил Электроник, потирая руки в предвкушении.        Сидел рядом с Аленкой, справа была маскот-тян бриллиантовой зелени (её, как уловил из разговоров, зовут Александра).       Мы уселись в круг на полу.       — Я начну! — заявила маленькая рыжая, её голос звучал уверенно.        Сашка перестала о чем-то мурлыкать с главной тихоней. Малявка, самую малость удивившись минутам славы, приступила к роли рассказчика:       Денис и Макс дружили ещё со школы. Когда парни повзрослели, им само собой захотелось самостоятельной жизни отдельно от родителей, и они озадачились поисками квартиры. Недолго думая, Макс с Денисом решили объединить усилия и подыскать себе жильё, разделив расходы пополам. Вскоре им попалась вполне приличная трехкомнатная квартира в обычном районе.       Цена оказалась приемлемой, и парни отправились осматривать новое жилище. Квартира была настоящим чудом: просторные комнаты, все удобства, пятый этаж. Но тут же обнаружилась странность — когда ребята решили, кто в какой комнате будет жить, Денис заметил, что на двери его будущей комнаты стоит шпингалет. Обычное дело, да только стоял он снаружи. Сначала хозяйка, сдававшая квартиру, говорила, что это просто для того, чтобы дверь не открывалась от сквозняка. Но потом, когда Денис заверил её, что квартиру они в любом случае возьмут, а дело тут исключительно в любопытстве, она нехотя призналась, что раньше здесь жила семья ее хорошей подруги: она сама, муж, ребенок и свекровь. Последней было много лет и к старости она потихоньку начала сходить с ума. Поэтому чтобы удерживать её на одном месте и обезопасить себя и ребёнка от ее возможных выходок, отец поставил этот шпингалет. Таким образом, большую часть времени бабушка проводила взаперти в полном одиночестве, лишь несколько раз в день кто-нибудь из родственников заходил, чтобы принести ей еду и прибраться.        Конечно же, это не могло не сказаться на её состоянии, и вскоре дела стали совсем плохи. Она перестала узнавать сына, называла его почему-то Алексей, хотя он был Владимир. Как он сам вскоре рассказал, Алексеем был его брат, умерший еще в роддоме. По ночам она никому не давала спать, всё время что-то бормоча у себя в каморке. Иногда она пыталась выломать дверь, но, разумеется, 70-летней больной женщине это было не под силу. Наконец, промучившись так ещё полгода, бабушка умерла. Нашли её не сразу: когда мать зашла в комнату с подносом с едой, бабушки в комнате не оказалось. По полу были разбросаны какие-то клочки бумаги, осколки разбитой лампочки и объедки.        Саму бабушку обнаружили в шкафу, она сидела вжавшись в заднюю стенку и подобрав под себя ноги, будто прячась от чего-то. Похоронив свекровь, женщина в скорости вынудила мужа переехать, не давая никаких объяснений.       Ребята, выслушав эту историю лишь посмеялись.       Они любили подобные байки, но относились к ним довольно недоверчиво. А шутки про мертвую бабушку, которая «придёт и покарает» ещё долго веселили парней и их многочисленных гостей. Первые «звоночки» стали проявляться уже через пару недель после новоселья. В квартире без конца перегорали лампочки, стоило вкрутить новую, держалась она пару дней, не больше. Вызванный электрик заверил жильцов, что проводка в полном порядке, возможно дело в скачках напряжения, однако во всём доме никто, кроме обитателей этой квартиры на перебои с электричеством не жаловался — лампочки горели сколько положено.        Ещё через месяц знакомая девушка Дениса осталась ночевать у них. Наутро она, вся невыспавшаяся, рассказывала, что всю ночь видела краем глаза какие-то тени. А кроме того, очень долго её не покидало ощущение тяжёлого взгляда и чьего-то присутствия, будто из зеркального серванта на неё кто-то смотрел.        Её истории никто не верил до следующего случая. Дело было так: Денис возвращался из института и уже подходил к дому, когда, взглянув на окна квартиры, заметил, что кто-то внутри шевелит шторами, то раздвигая, то сдвигая их обратно. То, что дома совершенно точно никого нет, он был уверен — час назад он звонил Максу, и тот сказал, что поехал домой к родителям. Опасаясь, что в дом могли забраться воры, он собрался было уже звонить в милицию, как шторы окончательно распахнулись, и в окне появилась фигура. Денис стоял уже под самыми окнами, и с ужасом наблюдал, как на него не отрываясь смотрит белое старческое лицо с редкими седыми волосами. Дениса прошиб ледяной пот, он заозирался по сторонам, чтобы найти рядом хоть кого-нибудь живого, но двор был пуст. Снова подняв глаза, Денис не увидел уже ничего: шторы были плотно задернуты. Так, не в силах войти внутрь, он сидел и ждал, когда придёт Макс. Но Макс всё не появлялся и на звонки не отвечал. Была зима, и через несколько часов сидения на лавочке у подъезда, Денис всё же решился войти, чтобы забрать ключи от родительской квартиры и переночевать там (родители его уехали отдыхать). Оказавшись у двери, Денис долго колебался, однако, собрав волю в кулак, решил-таки её открыть. Но ключ не поворачивался в замке, будто дверь была открыта. Вдруг изнутри раздался голос Макса: «Это ты?» Денис тут же понял — его разыграли.        Вне себя от негодования, он распахнул дверь и влетел внутрь. В коридоре его встретил Макс, он стоял и размешивал чай в кружке. «Очень, блин, смешно!» — рявкнул Денис. «Что смешно?» — спросил Макс странно глухим голосом, но Денис не придал этому значения. «Ничего» — бросил он в ответ и, оттолкнув друга, направился к себе в комнату. Уже захлопнув за собой дверь он вдруг отметил, что кожа у Макса была какой-то холодной и склизкой, как например колбаса, пролежавшая очень долго на столе, успев испортиться. Всё ещё на нервах, он скинул с себя пропотевшую майку и открыл шкаф, чтобы положить её на полку.       С ужасом отпрянув, он увидел в шкафу Макса. Он неподвижно сидел там, где обычно висит пальто, поджав под себя ноги и запрокинув голову. Он был мёртв. А из зала раздавался звон чайной ложки и приближающиеся шаги.

Достижения разблокировано: «С новосельем!»

       Саша шутливо скривила губы, но заметил, как ее глаза слегка расширились.        — Уль, похвально, очень хорошая страшилка, — оценил ее труд.        — Как по мне, история довольно жуткая, — резюмировала Алёна.        Главный кибернетик поднял два больших пальца.       — Теперь я, — подняла руку Мику. — Япония была потрясена ужасным открытием на токийском ж/д вокзале. Один из вагонов загорелся по причине электронеисправности, и пассажиры были вынуждены в спешке покинуть поезд. Через несколько часов, когда власти начали разбирать оставленный в панике багаж пассажиров, в одной из сумок они нашли нечто ужасное. Девушка-подросток с ампутированными конечностями, упакованная в пластик, с небольшими отверстиями для дыхания. Её голосовые связки были удалены, чтобы лишить её возможности кричать. Поразительно было отсутствие на ней следов насилия, её здоровью ничего не угрожало, тело её было покалечено, но в хорошем состоянии. Девушка была завернута в тот же пластик, что используется при упаковке игрушек. На свертке с девушкой внутри маркером была написана цифра 72, в той же сумке был блокнот со списком её аллергий, календарём месячных и прочей информации, касающейся её здоровья. Полиция пыталась получить от неё информацию о лицах, сотворивших это с ней, но их попытки были безрезультатны. Ни говорить, ни писать она не могла, другими навыками общения не обладала. Шесть лет спустя, уже двадцатилетняя женщина, наконец, смогла поделиться событиями прошлого. Женщину звали Кикуми Тоторо. Она считалась пропавшей без вести в 1985 из школы. Родители считали её мёртвой. Кикуми рассказала, что незнакомый мужчина сказал, что её родители послали его забрать её, и она села к нему в машину. Мужчина закрыл ей глаза и чем-то брызнул в лицо, после чего она потеряла сознание. В себя она пришла в большой, ярко освещённой белой комнате, в запертой клетке еще с двумя девочками. В центре зала стоял операционный стол, за ним человек в хирургической одежде с электропилой в руках, готовившийся отрезать лежащей перед ним девочке ногу. Одна нога у неё была ампутирована ранее, а рука, судя по бинтам, совсем недавно. Самое ужасное для Кикуми было то, что вдоль дальней стены она увидела лежащих девочек, уже перенесших операцию. Несмотря на то, что они не двигались, они дышали и моргали. После увиденного Кикуми потеряла сознание. Пришла она в себя на кровати, к которой была привязана. К её ужасу, она не могла произнести ни слова. Она безрезультатно пытается кричать, также она не ощущает пальцев на одной из рук. Её левая рука отрезана, а культя аккуратно зашита. В комнате она не одна. У лежащих там же девочек ампутированы от одной, до трёх конечностей, и все лишены голоса. Кто-то из них дёргается, пытаясь освободиться от держащих их наручников и цепей, другие просто смотрят вверх и плачут. Всё в полной тишине. Кикуми говорит, что утратила ощущение времени довольно быстро, так как ежедневно их пичкали наркотиками. Её кормили три раза в день, оковы с её верхней части тела сняли, и она могла питаться оставшейся рукой. Сначала она скидывает еду на пол, потом поднимает её оттуда и начинает есть. Не имея возможности с кем-либо общаться, и не видя никого, кроме других девочек она начинает терять здравомыслие. Она не знает ни текущее время суток, ни своих похитителей, ни их цели. Время от времени кто-то из девочек исчезает, вскоре возвращаясь и имея на одну конечность меньше. Несмотря на то, что промежуток между ампутациями должен быть несколько недель, счёт времени потерян. После потери своей последней конечности, левой ноги, она была перемещена в место, которое называет «выставочный зал». Находясь в новом помещении, она по-прежнему лежит в постели; зал имеет круглую форму и чистый воздух, вдоль стен стоят платформы, на них кровати с девочками, рядом с каждой пометка. В центре операционный стол с инструментами, рядом с ним клетка, на тот момент пустая. Впервые с её пребывания в роли пленницы она лицом к лицу видит своего похитителя. Это пожилой человек с седой бородой. Она видит на его лице сострадание, он выглядит как типичный «дедушка», ни капли зла нет в его глазах. Он снимает держащие её оковы, и она пытается укусить его. По-видимому он был готов к этому, он толкает её обратно на кровать и прикрепляет к спине металлическую пластину, крепящуюся неким механизмом к затылку и тазу. Кикуми не знала, что в её череп и спину были вживлены крепления, в соединении с пластиной лишавшие ее последней возможности двигаться. Мужчина принёс щит длиной примерно в полтора метра, с креплениями и двумя утолщениями. Мужчина взял Кикуми на руки и, положив её на щит, закрепил её пластину. Щит с прикрепленной девочкой повесили на стену. Пожилой человек вышел из комнаты, свет в зале был выключен. Кикуми говорит, что первая ночь была настоящим кошмаром. Со всех сторон её окружали звуки моргающих ресниц, пугавшие сильнее, чем самый громкий крик. Она бодрствует несколько дней, прежде чем ей удаётся заснуть. После пробуждения лицо ее освещено, но никого из ходящих рядом нет. На лицах остальных девушек макияж. Они расположены в порядке возраста, от младших к старшим. Она поняла, что их собирали достаточно долго. Все они выглядят как типичные японки, с длинными темными волосами и светлой кожей. В зал возвращается мужчина с бутылкой с чем-то жидким внутри. По очереди он подходит к каждой из них и заливает содержимое им в рот. После этого он делает ещё один круг, на это раз поит их водой, и ещё один проверяет состояние тела. В четвертый раз он просто любуется своей коллекцией, поправляет кому-нибудь волосы или припудривает. Время от времени отбираются три девочки, им отрезают левые руки, их последние конечности, и, заворачивая в пластик, прячут в коробки, которые уносят. Когда приходит её очередь, на ее пластике пишут номер 72. Сквозь свой ящик она слышит шум мотора. Затем других людей. Через несколько часов её найдут. Через несколько лет поймают её похитителя, который неожиданно и непонятно умрёт. Помещение с остальными жертвами так и не найдут.

Достижение разблокировано: «Азиатская медицина»

       — Ёксель-моксель, мне страшно за твою соседку, — хмыкнула Саша.       Кибер-славяне выпучили глаза, Лена побледнела, как призрак, Алиса довольно ухмыльнулась, самая младшая по возрасту отходила от тех воображаемых зверств, совершенных нелюдями в белых халатах, Аленка тряхнула головой.       — Ну ты даёшь, а с виду такая добрая и безобидная девочка, — прикольное замечание в исполнении Александра меня немного развеселило.       — Моя очередь, — перенимает эстафету Эл. — Навряд ли это переплюнет предыдущую историю.        Многие университеты (не только сибирские) имеют свои стационары для летней практики студентов. На каждом таком стационаре всегда живет какой-то персонал: сторожа, кастелянши, технички. Летом нанимают или привозят из университета еще и всех, кто будет кормить прорву студентов и преподавателей. Зимой стационар редко совсем забрасывают, но большую часть персонала увольняют, оставляя сторожа или, для большего веса, «технического директора» лагеря. Задача такого «технического директора» — сторожить домики, чтобы их не пожгли туристы (случаи бывали), и нехитрое барахло: матрацы, панцирные сетки, простыни, прочую мелочь.       На стационаре одного из крупных университетов Западной Сибири работал местный мужичок лет пятидесяти. Жил он не в деревне, а на самом стационаре, километрах в семи от деревни, в сторожке, данной ему университетом, и вел какое-то нехитрое хозяйство. Зимой он охотился, а университетское начальство иногда использовало стационар как базу отдыха. Тогда дядя Ваня выдавал приехавшим лыжи, учил кататься неумеющих и вообще развлекал, как мог, опекал. Организованные дядей Ваней жительницы деревни за небольшую плату кормили приехавших, радуя желудки и сердца отдыхающих.        Для всех, от ректора до студентов, он так и был — дядя Ваня, загорелый дочерна, очень жилистый и сильный, прекрасно знающий и сильно любящий лес. Всегда он интересовался занятиями, с увлечением смотрел в микроскопы, радостно всплескивал руками: «Ты посмотри!» — и вообще очень поддерживал дух исследования и науки.       Дядю Ваню все любили, всем было с ним весело и хорошо. Уж конечно, ни в ком он не мог вызвать ни малейшего подозрения решительно ни в чем плохом.       Мой близкий друг заканчивал университет в этом сибирском городе и, конечно же, очень хорошо знал дядю Ваню. Он со своим приятелем из Новосибирска несколько раз приезжал и зимой. Дядя Ваня увлеченно водил их по окрестным лесам, вспугивая куропаток и лосей там, где летом шумели окрестности многолюдного стационара. Назовем этих двух так: Андрей и Валера. Во-первых, их и правда так зовут. Во-вторых, на оглашение этой истории они меня не уполномочивали, так пусть и остаются бесфамильными.        Сама же эта история началась с того, что дядя Ваня женился. Ничего необычного в этом, в общем-то, само по себе найти невозможно, потому что был дядя Ваня совсем не стар, а его женой стала вдова лесного объездчика, тоже далеко не девочка, мать пацана лет восьми.       Вообще-то на стационаре и в университете о личной жизни дяди Вани не только не знали ничего, но как-то о ней и не задумывались. Дядя Ваня был всегда сам по себе: очень смуглый, очень «лесной», очень энергичный, очень сам по себе и совершенно немыслимый в кругу семьи. Для всех он был скорее частью стационара, чем самодостаточной личностью.       В начале этой истории все очень совпало: приехали парни зимой на стационар, а тут как раз дядя Ваня женится! Да, тут-то все и началось…       Выяснилось для начала: это далеко не первая из жен дяди Вани. Дядя Ваня постоянно женится на молодых женщинах, но только на разведенных или на вдовах и всегда на мамах мальчиков. Причем почему-то долго не живут его жены, трудно сказать почему…        А приемные дети? А их дядя Ваня выращивает, еще как! Вон, Колю знаете, бульдозериста? Это тоже дяди Вани пасынок. А Егора, пасечника? И он тоже… Тут парни буквально подпрыгнули, потому что пасечнику Егору (который тоже сидел на свадьбе, ел за троих и исправно кричал «горько!») самому было хорошо за сорок. А сколько ж тогда дяде Ване?       Парни стали выяснять у Егора, когда же дядя Ваня женился на их матери? Обстановка располагала, да к тому же парни бывали на пасеке, собирали насекомых и травы округ, расспрашивали Егора обо всем на свете, признавая его авторитет, так что разговор состоялся.       — Да во время войны… Сам с тридцатого, а было мне тринадцать, вот и считайте. Напомню: события нашей истории разворачивались в 1977 году, так что информация вполне кружила головы.       — Он совсем молодой был, дядя Ваня?       — Ну как «совсем»? Как сейчас, по нему непонятно. Он еще и до того женился…       — На ком?        — Да вы не знаете… Мужик этот… Ну, сын дяди Ваниной жены, Кати, — обстоятельно объяснил Егор, — он помер позапрошлый год.        — А Катя?        — Та совсем давно померла, еще до войны.        — А сколько «мужику-то» было? Сыну жены?        — Да он старше меня лет на пятнадцать. Я пацан был, а у него свое хозяйство.        Известное дело: если хочешь узнать прошлое людей, надо искать свидетелей. В деревнях это обычно старушки — долговечные, юркие, знавшие всех и всегда. Со старушками ребята были знакомы, обстановка свадьбы опять же располагала.       — Это вы про Ваську? Ой, не говорите! Упал Васька! Пьяный полез на сосну! Я ему сто раз говорила, чтоб не лазил! А он полез! Старый? Ну что вы такое говорите, молодые люди! Если с пятнадцатого года, так для вас сразу уже и старый! Еще сто лет мог бы прожить, если б на сосну не полез!       — А дядя Ваня — это его отец?        — Вовсе он не отец! Он на Катюше женился, царствие ей небесное, Васька маленький был, лет пять.       — А дяде Ване сколько было?       — Хто знает!        Это «хто знает?» парням предстояло услышать еще великое множество раз. Но и тут они изрядно обалдели, потому что если «мужик от первой жены» (от первой ли?) родился где-то году в 1915, а дядя Ваня женился на его маме в 1920, то получалось: дяде Ване сейчас, в 1977, никак не меньше семидесяти четырех-семидесяти пяти лет, а скорее и побольше. Бывает же…       На свадьбу собралось полно народу, мест в избах не хватало, и ребята ушли на стационар: отдохнуть, подумать вдвоем, перед тем как второй день беспрерывно есть, пить, орать «горько!».        В этот вечер, лежа в спальных мешках, ребята без перерыва курили и все прикидывали, как же им быть с дядей Ваней? Как всегда бывает в таких случаях, словно пелена упала с глаз, стали заметны прочие удивительные вещи. Например, то, что дядю Ваню хорошо знали профессора, начинавшие работать еще до войны, лет сорок-пятьдесят назад. Даже «дядя Бода», патриарх и живая легенда биологического факультета, здоровался с дядей Ваней за руку и охотно вспоминал с ним рыбалку 1940-го года. Мирно, уютно урчала печка, стреляли в ней поленья, сильно вызвездило за окном — к морозу. Привычный, родной, вполне уютный мир. А парни все не могли уснуть, все курили, все обсуждали удивительную загадку. И оба уже понимали: если отступятся от тайны дяди Вани — не будет им покоя и примирения с самими собой.        — Ну что, будем «колоть» дядю Ваню?        — Будем… Завтра опросим в деревне, кто что знает…       — Да, во время свадьбы это запросто…        — А потом в городе надо… Сколько ему лет, должно быть в личном деле, между прочим.       — Точно!        Еще два дня Андрей с Валерой «поработали» в деревне; легко выяснилось, что дядя Ваня и впрямь постоянно женится, уже знакомым и всегда одинаковым способом: на одинокой молодой женщине, разведенной, брошенной или вдове и всегда с мальчиком от первого брака. Всегда он устраивал пышную свадьбу, и никто не сомневался в статусе его жены. Но брака он никогда не регистрировал; да в общем, и необходимости не было, потому что сколько бы он ни женился, от него ни разу не родился ребенок.        Один эффект брака сразу совершенно очевиден: женщина расцветает, как роза. Но что характерно: никому никакой информации, как живет с ней дядя Ваня. При всей простоте сельских нравов и как бы ни наседали подружки, никто так и не знает, почему и в чем именно дядя Ваня такой молодец. Виден только внешний результат, а что за ним — закрыто для всех посторонних.       Второй итог, в общем-то, еще непонятнее. Дело в том, что каждую осень, в самом конце августа дядя Ваня уходит в тайгу. Не за орехом, не за грибами, не охотиться… Уходит, и все. Берет с собой краюху хлеба и уходит — без оружия, без продовольствия, без спичек. Если в этот момент у него есть приемыш и этот приемыш не вырос, мальчика он берет с собой, вместе с ним уходит в тайгу на неделю, на две. Что они делают в лесу, что едят и пьют, где ночуют, куда ходят, не знает никто, потому что ни дядя Ваня, ни его приемный сын об этом не говорят. Никому.       — А что же вы ели, сынок?       — Да там было…       — А что вы видели?       — Да так…        Что характерно, парень никогда не рассказывает о походах с дядей Ваней ни пока маленький, ни когда вырастает взрослым. Ни друзьям, ни жене. Никому.       Отягощенные тайной, друзья почти и не были в лесу, а были — говорили все о дяде Ване.       В городе на повестке дня стояло общение с «дядей Бодой», разыскания в отделе кадров.        «Дядя Бода» тоже охотно вспоминал все охотничьи и рыбацкие похождения разных лет.       — А он сильно изменился с того времени?        — Да понимаете, ребята… — «дядя Бода» смущенно разводил руками, и сразу становилось видно: он сам первый раз обратил на это внимание. — Да понимаете, он вроде и вообще не изменялся…        — Можно ли найти фотографии того времени?       — Конечно! Приходите, ребята, посмотрим фотографии, повспоминаем…       Вспоминал «дядя Бода» долго, со вкусом, рассказал массу интересных деталей, поил чаем с цветочными, ягодными добавками — сам собирал, смешивал, испытывал. Только вот фотографий, как оказалось, там нет. В смысле, дяди Вани на них нет. Вообще все выехавшие охотно фотографировались на память, фотографий получалось много, вплоть до старинных, еще на стекле. Но вот дяди Вани почему-то на них никогда не было.        — Отлично помню: пленку на него извел! На характерного такого…       Пленка не находилась. На этой фотографии вроде бы был дядя Ваня, только он наклонился.       На другой фотографии — отвернулся. Вот вроде бы он, но по фотобумаге расплывается радужное пятнышко — как раз на месте лица дяди Вани. Надо же, чтобы изъян фотобумаги, и как раз на этом месте! А где негатив? Нет негатива… Пес его знает, куда задевался.       В общем, ни одной фотографии дяди Вани не обнаружил обескураженный «дядя Бода» в своей огромной коллекции.        Ладно, найдем в отделе кадров… Но тут выяснилась еще более загадочная деталь: в отделе кадров помнили, что дядя Ваня работал в университете с 1920 года, это факт. Он считался ветераном труда, и ему регулярно посылали открытки с первым мая и седьмым ноября, приглашали на торжественные собрания… А дядя Ваня так же регулярно не приезжал на собрания.        Фотокарточка дяди Вани в личном деле отсутствовала. Вообще. Может быть, в те времена не полагалось фотографии в личное дело, их и не вклеивали? Во-первых, полагалось и вклеивали, хотя и не так обязательно. Во-вторых, кого приняли раньше и не вклеили, тем довклеили потом… Почему же так и не было фотографии дяди Вани?        Во-вторых, ни в личном деле, ни в одной ведомости не было ни одной расписки дяди Вани. Почему?       В личном деле расписался начальник, так тогда можно было, а с тех пор личного дела не меняли, так и лежит.        В ведомости… Гм… Да так как-то повелось: зарплату дядя Ваня получает обычно не в срок, ему оставляют, а сами расписываются. Проблем никогда не бывало, претензии не появлялись, все в порядке…       С какого времени так повелось? Ох, не знаем, с очень давнего. Мы как начали работать, уже так было… В пожелтевшем личном деле дяди Вани стояли любопытные пометки: «личн. утв.». То есть запись вносилась не на основании документов; запись вносилась по «личным утверждениям», на основании устных заявлений.        Иван Иваныч Иванов — по «личн. утв.». Родился в 1895 году, в деревне Большой Угор — по «личн. утв.». Не был. Не состоял. Не привлекался. Родители — беспартийные, маломощные, безлошадные, сочувствующие. Все — только по «личн. утв.».        В личном деле еще была справка: вырванный откуда-то листок бумаги, разлинованный вручную кем-то не особенно грамотным, неровными, как змеи, чертами. По этим продольным чертам косым, старомодным почерком, с дикими ошибками — справка, что в деревне Большой Угор церковь сгорела, сожженная империалистическими хищниками. Что поэтому сообщенные Ивановым сведения проверить нет никакой возможности, но и необходимости тоже, потому что пролетарское происхождение Иванова и так видно сразу и брать на работу его можно.       Еще же одна пикантность состояла в том, что церковь в Большом Угоре стояла себе, как стояла до сих пор. И что церковные книги Угорского прихода были сожжены вовсе не «империалистическими хищниками» в 1919, а коммунистами в 1934, когда по всей России-матушке закрывались церкви и сжигались «по просьбе трудящихся» церковные книги. Значит, в 1920 году не было ни малейшей проблемы в том, чтобы проверить любые «личн. утв.», сделанные по поводу человека, родившегося в Большом Угоре. И уж конечно, даже церковных книг совершенно не было нужно, чтобы выяснить, живет ли в Большом Угоре такая семья Ивановых и какого она такого происхождения…        Получалось, что если называть вещи своими именами, то в 1920 году на стационар прибился и устроился работать абсолютно неизвестно кто. Иванов — а может, и не Иванов. Из Угора — а может быть, не из Угора. Родился в 1895 — а может быть, и не в 1895.        Человек… Или нечеловек? Женится, но дети не рождаются. И ни одной фотографии. Что же это обитает на стационаре, называется сторожем? Опять плавали в воздухе, колыхались пласты сизого дыма. Друзья думали, думали и думали, вспоминали все, связанное с дядей Ваней.       Дядю Ваню никто никогда не кусал: ни собаки, ни кошки, ни комары.       Вообще. Всех людей, которые долго работают в лесу, комары кусают меньше новичков, это факт. Но так, чтобы комары совсем переставали кусать кого-то — так не бывает. Дядя Ваня оставался исключением; в свете всего остального — уж очень необычным исключением.       Уважительно посмеиваясь, парням рассказали, как дядя Ваня показал как-то на светлое пятнышко на склоне: марал! В бинокль еле удалось разглядеть, что зверь — крупный самец и что идет как будто на дно распадка.        — Двенадцать отростков, — сказал тогда дядя Ваня, и через несколько часов, когда добыли марала, оказалось: он прав — отростков на рогах было двенадцать.        Дядя Ваня курил, как паровоз, но нюх у него был фантастический. Даже грибы он чуял за несколько метров.        Все это — в восемьдесят три года?! И добычливый какой… У Андрея — три хариуза, у Валеры — пять, а дядя Ваня посмеивается, снимает с крючка двадцать третьего. Но всегда по делу брал, никогда лишнего. Он как будто знал, сколько возьмет… Уходит в лес без еды: там поймаю. Это же надо какую уверенность в себе надо иметь, чтобы точно знать, сколько возьмешь в лесу, чего и когда?       Он умелый. Всегда все получается, даже и с первого раза. Машину никогда не водил, а надо было — сел, повел. Правда, не понравилось: на лошади, говорит, лучше.       Но повел!        В шахматы никогда не играл, только в шашки. Показали ему — сел за доску, скоро сам начал выигрывать.        Ходит по лесу бесшумно… Парни, и сами хорошие ходоки, могли только завидовать дяде Ване. Он возникал всегда стремительно, внезапно, всегда показывал что-то интересное и так же мгновенно исчезал: ветка не шелохнется, сучок не захрустит.        Нет, но ведь и правда — комары никогда не кусают… Где-то в третьем часу ночи Андрей разогнал ладонью пласты табачного туманища:       — А ты когда-нибудь видел у дяди Вани спину?       Вопрос был шизофренический, нет спору, потому что спину нельзя видеть только у одного существа — у лешего. Валерка рывком сел на кровати, напрягся…       — Нет! — придушенно сказал он. — Нет, не видел!       И никто не мог припомнить, чтобы он видел спину дяди Вани. Вроде ходил он голым, это видели: когда косил, когда рубил дрова. Но видели как-то спереди, сбоку… Может, видели и забыли? Может быть…       Шла не очень легкая жизнь студентов выпускного курса, оба писали дипломы, оба с прицелом на кандидатскую. Получилось так, что только в июле, сдав сессию, вырвались они на стационар, уже «специалистами в законе». Зато вопрос за полгода созрел и парни знали, что будут делать и как.       — Дядя Ваня, гляди!       Дядя Ваня обернулся, и Валера тут же щелкнул «Зенитом». Валера знал, что он все сделал правильно; парень вообще отлично фотографировал, и просто не могло не получиться!        Вот только плохо, что после щелчка Валера на мгновение встретился глазами с дядей Ваней. Дядя Ваня сощурился… буквально на какую-то долю секунды, но как бы ни балагурил Валерка, как бы ни рассказывал, что хочет оставить памятку, он готов был поручиться: дядя Ваня отлично понимает, что затеяли против него и зачем.       Ходили, снимали еще: и стационар, и как дядя Ваня рубит дрова, и собаку Умку, и коня Серого.       А вечером того же дня Валера совершенно случайно засветил всю отщелканную пленку.       Ему казалось, он уже перекрутил пленку на барабан и пора открывать затвор. Оказалось: вовсе не перекрутил, и отснятая пленка погибла.       Назавтра встали попозже, направились туда, где дядя Ваня косил.        В бинокль он хорошо был виден, в том числе и со спины, только нечетко: от нагретого луга поднимались волны горячего воздуха, дядя Ваня оказывался размытым.       Парни быстрым шагом вышли к лугу. Оба спортивные, сильные, охотники и экспедишники, ходили по местности очень быстро, бесшумно. Вроде бы кого тут было скрадывать? Старого мужика, который мирно косит свой же собственный луг? Но когда парни вышли к дяде Ване, на нем уже была рубашка. Ладно…        От покоса две тропинки вели к стационару.        — Давай ты на той, я на этой. Он часто идет, а рубашку носит, накинув на плечо, ты же видел.        — Да, тогда он мимо не пройдет!       Часов в десять вечера, искусанный комарами, дико уставший от неудобной позы Андрей чуть не хлопнулся в обморок: кто-то вдруг положил ему на плечо руку:       — Дай закурить!       Дядя Ваня подошел неслышно, да еще с неожиданной стороны, потому что двигался не тропинкой, а прямо через лес вышел к Андрею. Неужели узнал, что Андрей караулит его?        Дядя Ваня уютно посмеивался, как всегда рассказывал что-то про лес: кажется, про муравьев, которым не понравилось, что к ним в муравейник все время падают гусеницы, и стали штурмовать все дерево.       Андрей протянул ему пачку «Астры» и мгновенно остался один. Только сейчас он сообразил, что дядя Ваня даже не спросил его: а что это Андрей, скорчившись, сидит и глаз не сводит с тропинки? Выходит, знал…        Не в лучшем настроении спустился Андрей к стационару, а навстречу шел уже Валера.        — Валерка, он, кажется, понял… Он ко мне сейчас подошел прямо из леса, просил закурить…       — К тебе? Он же ко мне подходил!        — Чего-чего?        — Ну да… Ко мне подошел прямо вплотную и сразу же: «Дай закурить!».        — Валера… У меня он тоже был.        С полминуты парни тупо смотрели друг на друга и дружно перевели взгляды на дядю Ваню. Дядя Ваня вполне определенно был один. Дядя Ваня занимался самым прозаическим делом — рубил дрова и был в рубашке, как подобает быть сибирским вечером разумному немолодому человеку. На вид было ему от силы лет сорок пять.        Даже отцепившись от дяди Вани, бросить загадку парни были органически не в состоянии. Бродили по стационару, курили, вели долгие, малопонятные для остальных разговоры. На них стали посматривать с уважением, как на людей очень ученых, вперивших жадные взоры в горние выси науки.        Вскоре Андрей пошел в деревню за продуктами. Набил полный рюкзак и пошел на стационар, лесной накатанной дорогой. Шел и шел, что такое семь километров для молодого здорового парня, даже и под рюкзаком? Смеркалось, на сиреневом небе показались первые звездочки, когда сзади, за поворотом дороги, ясно раздалось: «плюх-шлеп!». То ли шаги, то ли удар по дороге какой-то гигантской ладошкой. Что такое? Опять такой же удар, только ближе, и совершенно ничего не видно. В третий раз вроде даже было видно где. Идет кто-то огромный и невидимый?        К чести Андрея, он ни на секунду не усомнился, что приключение — это ему привет от дяди Вани. Вопрос только, какое приключение… Что тут можно было делать? Андрей встал у края дороги, постоял, выкурил подряд две сигареты. Никаких звуков позади, только сгущается тьма, накапливается под деревьями; ползут, удлиняются тени, заливают уже и дорогу.       Андрей тронулся дальше, и тут же за спиной кто-то шагнул. Или прыгнул? Или хлопнул по дороге? И с каждым разом все ближе, заставляя то сжиматься, то падать куда-то вниз сердце. Через несколько минут должен быть последний поворот, а уже почти стемнело, уже совсем близко глухие прыжки-удары по дороге, так что резонирует, отдает по земле, улавливается ступнями удар-звук.       Что оставалось? Андрей стиснул зубы, шел как мог ровнее, посередине дороги. Звуки шагов-прыжков все ближе, все сильнее отдают по земле, и к этим звукам добавляется еще и какое-то неровное дыхание…        Последний прыжок упал прямо за спиной Андрея, и его плеча коснулось жаркое дыхание вместе с каким-то очень знакомым, никак не связанным с опасностью звуком. Что-то вроде пру-у-упфу…       Позади, почти упираясь в спину Андрея, мотал головой Серый — конь дяди Вани. Спутанный конь пасся, заметил знакомого, подошел… Стараясь победить мерзкую дрожь в коленях, Андрей потрепал коня по шее, почесал на радостях звездочку на лбу, оторвал Серому кусок от буханки. Только почему Серого не было видно? Да и звук был какой-то очень уж сильный, «ненормально» звонкий.        В полной темноте подходил Андрей к стационару, отходя от пережитого кошмара. Что это? В загоне возле дома дяди Вани перетаптывался Серый. Увидел Андрея, поднял голову и зычно фыркнул в его сторону. Возвращаться проверять, что он оставил за последним поворотом, Андрей не стал.       В эту ночь друзья долго, почти до утра проговорили. И о дяде Ване, и о том, какие еще «приветы» от него можно ожидать в ближайшем будущем. И о том, кто может помочь раскрыть удивительную тайну, но когда сами они будут подальше отсюда.       Назавтра парни уехали из стационара — не навсегда, но они знали, что надолго. Уехали по местам, где им предстояло трудиться в ближайшие годы… когда еще они побудут тут, на стационаре?       Дядя Ваня провожал, прощались за руку. Андрей честно сознавался, что был у него сильный соблазн взглянуть поглубже в терновые глаза дяди Вани и спросить: никому не скажу, но ты сознайся, дядя Ваня… Ты ведь леший? Но Андрей не поддался соблазну.       Было все это в июле, а в конце сентября этого же, 1978 года, дядя Ваня пропал. Нет, не уволился, не перевелся, не вышел на пенсию, не переехал. А именно пропал, растворился. В один прекрасный день он посадил на телегу жену и приемного сына, чмокнул Серому… Соседи как-то и не успели понять, что происходит. Может, Ивановы кататься поехали? Но они так ехали и ехали, Серый все потряхивал ушами и шагал, все скрипели тележные оси, все крутились колеса, все двигалась телега по таежным дорогам, накреняясь то вдоль, то поперек, проезжая под желтой листвой придорожных осин и берез. И все катились навстречу желто-красные березовые перелески над черными, убранными полями, темные массивы ельников под пронзительно синим, удивительным небом сибирского сентября.       Я знаю, откуда уехали эти люди, но не имею ни малейшего представления, куда они в конце концов приехали. И конечно же, я не знаю, кто таков был дядя Ваня: Иван Иваныч Иванов, родившийся в Большом Удоле в 1895 году, или совсем другое существо.        Если догадка Андрея и Валеры верна, сейчас дядя Ваня, наверное, растит уже нового приемыша. Интересно, а какой год рождения записан на этот раз по «личн. утв.»?

Достижение разблокировано: «Серийный вдовец»

      Алиса ухмыльнулась.       — Обычный детектив с элементами мистики в декорациях Советского Союза, без негатива, Сыроежкин, страшилка на четверочку с натяжкой, — краткий отзыв от Саши открыл маленькое обсуждение.       — Подписываюсь под каждым словом, — поделилась Уля-капризуля.       — А мне понравилось, — тихо-тихо проговорила скромная булочка с маковой начинкой. — Люблю открытый финал.       — Давайте уже я, — отозвался Шурик. — Про детсад.       — Приехали, — сказал я, когда машина остановилась. — Теперь здесь наш дом.       Мира с Таей дружно прильнули к окну, разглядывая наше новое жилище. Жена скептически окинула взглядом двор, тихо вздохнула и заглушила двигатель.       — Какой-то он страшный, — сказала Тая, прижимая покрепче зеленый рюкзачок в виде мордочки дракона.        — Не то слово, — присоединилась к ней жена.       — Кать, давай не будем, — сказал, доставая связку ключей из кармана. — Ты же сама все понимаешь.       — Понимаю, но мне от этого не легче, — Катя вышла из машины, размяла затекшую от долгой дороги спину и еще раз окинула двор взглядом. — Ну и работенка предстоит. Детей сюда гулять не выпущу, пока мы все здесь не разгребем.       — А мне нравится! — Мира, вечный позитив, спрыгнула с высокого порога авто и погладила траву, покрывающую весь двор высотой до пояса. — Прямо избушка на курьих ножках.       — Ага, только ножки на суп пустили, — пробурчала Катя, пробираясь к крыльцу.       Перетащив вещи в дом, начали понемногу их раскладывать, попутно протирая все от густого ковра пыли.        — Тут вообще кто-нибудь был за все это время? — бурчала жена.       — А я откуда знаю, твоя же бабушка тут жила.       — Это был риторический вопрос, — Катя выдохнула, опустила коробку с кухонной утварью на пол. — Что нам теперь делать в этой глухомани?        — Кать, уже сто раз просил у тебя прощения, и у дочерей. Очень виноват, обещаю, как только немного разберемся, то вернемся обратно, — подошел к ней и попытался обнять, но она отмахнулась.       — Понимаю, но до сих пор на тебя злюсь, даже когда ты в реанимации лежал после операции, я злилась. А сейчас, после того как квартиру продали, иногда вообще ненавижу. — Она отвернулась, пытаясь скрыть порыв злости.       — У тебя есть на это право, — обреченно опустил руки. — Больше никогда к алкоголю не притронусь.       — Конечно не притронешься. Если притронешься, сразу детей в охапку и все, поминай как звали, только алименты плати. Олег, — Катя повернулась ко мне, уперлась одной рукой в бок в другой сжимая сковородку, так словно была готова ей ударить. — Если бы не твоя операция, я бы уже ушла. Ты понимаешь, что из-за твоей пьянки мы лишились всего. Квартира, машина, друзья! У нас там была жизнь, а что нам теперь делать здесь! Да ты людей чуть не убил, черт тебя побери! Если бы они не были такими хорошими, не пожалели бы тебя, пока ты там в коме лежал, то засудили бы по самое не балуй. Хотя и так пришлось квартиру продать, чтобы им компенсацию выплатить.        Оперся на столешницу, сгорая от стыда и вины. Она была во всем права, и если бы она ушла сейчас, то ее бы не винил. Но она не ушла, ни сразу после аварии, осталась со мной, пока полгода лежал в больнице после трепанации черепа. Не бросила даже после того, как мы продали квартиру, и приняли решение переехать сюда, в село «Светлый Путь», где стоял старенький дом, доставшийся ей в наследство от бабушки.       — Вы опять ругаетесь? — спросила вошедшая на кухню Тая.        — Нет, дочь, обсуждали наш переезд.        Раздался стук в дверь. На пороге стояла тучная женщина за пятьдесят, с подносом обернутым фольгой.       — Здравствуйте! Я ваша соседка, тетя Камилла, а ты, Катенька, внучка Полины Сергеевны? — женщина улыбнулась и протянула поднос. — Вам тут гостинец принесла, домашняя запеканка с овощами. Небось голодные с дороги.        — Здравствуйте, тетя Камилла, — вымученно улыбнулась жена. — Спасибо большое, хоть готовить не придется, а то совсем вымотались.       — Ничего, располагайтесь. Если будет нужна помощь, зовите. За подносом попозже зайду, — женщина удалилась, закрыв за собой дверь.       — Какая гостеприимная, — сказал, приоткрыв фольгу на подносе и понюхав, — Пахнет очень вкусно.       Через час опять постучали, на этот раз за дверью стоял человек в форме полицейского.       — Здравствуйте. Виталий Прохоренко. Участковый, — мужчина снял кепку и поздоровался. — Как вы тут, обживаетесь?       — Здравствуйте. Потихоньку. Что-то случилось?       — Нет, все хорошо, мы всегда приветствуем приезжих. Сами понимаете, село маленькое, кто-то новый большое событие для нас. Если что, вот мой номер, звоните, — участковый улыбнулся и скрылся так же быстро, как и появился.        — Интересно, кто будет следующий, глава поселка? — повернулся к жене.        — Забей, просто особенность маленьких сел, — Катя продолжала разбирать коробки на кухне.       — Странные они все какие-то. Ты пост заметила на въезде? Как будто в большой город приехали.        — Сказала же, забей, — отмахнулась жена.       Закончили ближе к ночи. Дети умяли запеканку тети Камиллы, как оголодавшие и даже попросили добавки. Катя тоже ела, как с голодного края. Один я воздержался, хоть и ужасно устал за день, и голова не давала покоя. Ноющая и давящая боль, особенно там, где трепанация делалась. После операции почти не чувствовал вкуса еды, только запахи, а от таблеток постоянно тошнило, что отбивало любое желание есть. За полгода потерял больше двадцати пяти килограмм. Жене нравилось, а сам расстраивался из-за того, что приходилось ходить в огромных мешковатых вещах, денег на новый гардероб не было.       Как только подошел к спальне, настроившись завалиться в кровать, Катя закрыла дверь у меня прямо перед носом. Спать пришлось в гостиной на старом и скрипучем диване, насквозь пропитавшийся запахом старости и затхлости.       Весь следующий день мотался по поселку. Забежал в местную администрацию, куда заранее закинул резюме на должность системного администратора. Взяли на удивление легко, заполнил несколько документов, написал заявление и все. Выходить на работу уже завтра. Хоть какое-то облегчение. Если еще получиться нормально шабашить на ремонте техники, телефонов и компьютеров, то возможно скоро выберемся из этой глухомани. После посещения местного универмага, где закупил недостающие бытовые мелочи, пошел домой. Катя с девочками поехали устраиваться в садик «Вишня». Жена надеялась, что детей возьмут в середине года, иначе ей придется сидеть с ними и о работе можно забыть. В «Светлом пути» своего СМИ не было, но у нее было несколько авторских колонок на крупных порталах какой-то газетенки, помогавшие держаться на плаву, пока я валялся в больничке. Дети не давали спокойно писать дома, вечно отвлекая просьбами и прочей баловней. Катя утром была на удивление бодрой и веселой. Даже Тая, антипод Миры, не бубнила и не устраивала истерик.       Обратная дорога шла через центральный парк. Погода была пасмурная. Ночью моросил легкий дождь и силуэты деревьев терялись в тумане. Под ногами хлюпали лужи. Не обращая внимания на погоду, в парке было много гуляющих. Мамочки с колясками и ребятней. Очень много беременных. Почти все дети до пяти-шести лет. Радушные, здороваются, улыбаются. Тоже натягиваю улыбку в ответ, кривясь от головной боли. Проклятый дождь, от него башка болит еще сильнее, почти не давая спокойно думать. Пройдя парк насквозь, отметил, что не встретил ни одного подростка. Вообще. Не десяти, не пятнадцати лет. Только взрослые и дошкольники. Хотя может у них еще идут занятия. От головной боли паранойя разыгралась.       Почти у дома вспомнил, что не купил хлеба. Забежал в небольшую кулинарию на соседней улице. Внутри вкусно пахло выпечкой. Симпатичная девушка за прилавком встретила улыбкой. Кивнул в ответ и попросил буханку.       — Вы же новенький? — спросила продавщица, протягивая мне еще теплый кирпич белого.       — Да, а как вы догадались?       — Нечасто у нас новые лица увидишь. Вы пироги наши еще не пробовали?       — Не успел еще.        — Тогда возьмите, это подарок, — девушка протянула коробку, перетянутую шпагатом. — С фаршем и картофелем. Надеюсь, вы не вегетарианец.       — Спасибо большое. Может, все же оплачу?        — Не надо, это презент, наш местный хлебозавод делает, попробуете, станете постоянным клиентом, — девушка улыбнулась пробила хлеб и отпустила меня.        Катя с детьми приехали спустя пару часов, когда я допивал свой протеиновый коктейль на воде. Больше ничего в горло не лезло. Девочки забежали в дом, полные эмоций и впечатлений.       — Олег представь, нас взяли! — Катя подошла ко мне и неожиданно поцеловала в щеку.       — Ого, так сразу? — потер рукой след поцелуя.        — Да, вообще обалдеть. Садик прелестный. Много детей, не знаю откуда столько. Воспитательницы — прелесть, добрые, внимательные. Заведующая просто очаровательна. Все нам рассказала, показала, уже записали девочек в группы.       — Прекрасно. Значит, сможешь писать. У тебя же скоро сдача статьи?       — Да. Но меня тут еще позвали в управление образования, помогать с материалами для обучения.       — В школу, что ли? — сказал, достав из холодильника пирог.       — Нет, школы тут нет, в соседнее село ездят, здесь только садик. А позвали в управление, буду готовит образовательные программы для дошколят. М-м-м, чем так вкусно пахнет? Ого, пирог. С чего так расщедрился, у нас же денег в обрез.       — Это плюсы маленьких поселков — презент а-ля сельпо маркетинг.       — Давай пробовать, сейчас девочек позову.       Дети прибежали на зов мамы и уселись за стол. Без ссор, упрашиваний и скандалов. Посмотрел на них, не узнавая своих дочерей. Свежий воздух, смена обстановки или впечатления от садика, не знаю, но вели они себя как образцовые, хоть рекламу йогурта снимай.       Утром собрались и поехали в садик. Дождь опять припустил, поэтому все были в резиновых сапогах и дождевиках. Девчонки крутились на заднем сидении, сгорая от нетерпения. Я сидел спереди. Хотелось биться головой об лобовое стекло, чтобы хоть немного унять головную боль. Когда чистил зубы, вырвало прямо в раковину. Недомогание сводило с ума. Эх, выпить бы сейчас…       Садик был большим. Нет, он был просто огромным. Исполинский конгломерат зданий вздымался на окружающей застройкой, как саркофаг Чернобыльской АЭС над лесом, они даже внешне были похожи, такая же серая бетонная громадина. Забор, метра два, как вокруг воинской части. Стальная дверь с магнитным замком и домофоном. И вереница мамочек с колясками и детьми. Сотни мамочек. Откуда их столько? Словно со всей округи съехалась. Прямо колясочно-десткий парад. Внутри нас встретил хмурый охранник. Осмотрел меня с головы до ног сканирующим взглядом и улыбнулся жене с детьми. Внутрь здания не пустили. Воспитательница забрала девочек прямо у входа. Вышла администратор, заполнили договор и все. Даже справок и медицинской карты не предоставляли. Сказали, что медосмотр проводят на месте, не стоит себя утруждать.        Катя завезла меня на работу, а сама поехала в управление по образованию. До шести вечера был предоставлен сам себе. Прошелся по кабинетам, осмотрел парк техники, прикинул масштаб работы и понял, что большую часть времени буду страдать от безделья. Тридцать устаревших ПК, столько же лазерных принтеров. Даже Wi-FI не было. К обеду голова разболелась сильнее, пульсируя в висках. Начало тошнить. В столовой взял только кофе, и еле отбился от местных работниц бальзаковского возраста, так и норовившиеся меня накормить. Сыпались вопросы о жене и детях. При упоминании дочерей расплывались в улыбках и нахваливали «Вишню». Из рассказов понял, что у каждой как минимум двое-трое детей и все ходят в этот садик.       Вернулся домой пешком. Дождь закончился, но слякоть с улиц некуда не делась. Звуки шагов отдавались в голове метрономом боли. Катя приехала через час, довольная, пышущая энергией и бодростью. Девочки выглядели великолепно: заплетенные и радостные. Они шумно что-то обсуждали. Жена несла в руках несколько коробок, с логотипом знакомого хлебозавода. Почувствовал себя ложкой дегтя в бочке меда семьи. Хмурый, худой, с запавшими щеками и вечной головной болью. Еще и ботинки промочил, кожа на пятках размокла и лопнула, добавив к головной свежую партию боли.       Из разговора за ужином понял, что Таю записали в группу «Ягодки», а Миру в «Цветочки». Дочки были в восторге от нового садика, и только о нём и говорили. Старался натянуть улыбку и не ныть о головной боли, но не очень выходило. Ушел раньше всех и лег на диван. Проснулся от того, что меня будила Катя. Она стояла рядом в одной прозрачной ночнушке и тянула меня за руку в спальню. Обалдел от ее метаморфозы, но был очень рад. Мне не хватало ее тепла. Но мой организм решил меня добить, подведя в самый ответственный момент. Не знаю, от головной боли или от недоедания, но мое тело просто никак не реагировало на ласки. Захотелось разбить голову об стену. Было стыдно взглянуть в глаза жене. Даже сейчас подвел ее, опростоволосился. Попытался встать и уйти в зал, а может и вообще из дома. Но она обняла меня, нежно поцеловала.       Следующий день был полной калькой предыдущего, только внимания от работниц было больше. Заходили, спрашивали, почему серый, как туча, как здоровье. Я отшучивался, говорил, что устал после переезда. Хотели накормить, но меня опять рвало утром, и от одной мысли о еде накатывала тошнота. В обед зашел начальник и чуть ли не силой отправил в больницу.       Одноэтажное старое здание. Полный антипод громадине «Вишни». Старые покосившиеся двери, и ни одного человека в коридоре. Терапевт осмотрела, померяла давление, ознакомилась с медицинской картой. Прописала диету и лекарства. Диета была очень странной, прямо меню из ресторана. Жаренное, печенное, и как рекомендация снизу приписано «советую обратить внимание на продукцию нашего хлебозавода». Позвонила жена, попросила забрать детей из садика, задерживалась на работе. Вышел немного раньше, начальник отпустил легко.       Тот же хмурый охранник, пристальный взгляд. Прошел за здание садика, ориентируясь на детский гомон. Выйдя на детскую площадку, обомлел. Перед воспитательницей стояла группа детей в которую ходила Мира, «Цветочки» вроде. Дети были раздеты до трусов, хотя на улице было сыро и холодно, не выше пятнадцати градусов. Стояли, подняв руки к небу и читая стишок, а воспитательница поливала их из шланга водой.

«Раз, два, три,

Вишенка расти!

Вкусным соком набирайтесь,

С веток грузных обрывайтесь,

Мама ягодки же ждет,

Поскорее сложить вас в рот.

Созревайте и растите,

Маме радость подарите!»

       Побежал к Мире. Схватил ее за руку. Но дочка вывернулась, посмотрела на меня обиженно и продолжила читать стишок.        — Вы что творите! С ума сошли! — заорал на воспитательницу. В ответ получил лишь осуждающий взгляд.        Выбежала вторая воспитательница, собрала детей и увела в здание. Меня туда не пустили. Двое крепких охранников преградили путь. Сил прорываться не было. И без того разрывающаяся голова готова была просто взорваться как перезревший огурец.        Миру вывели через десять минут вместе с Таей. Обе дочки смотрели на меня с укором.        — Что ты сделал, папа! — грозно сказала Мира. — Я еще не созрела! Мне надо созреть!       Пропустил слова ребенка мимо ушей. Мало ли что может сказать трехлетняя девочка.       Дома раздел детей, внимательно осмотрел и померял температуру. Мира была в порядке, а Тая нет. Дочка горела. Кожа на голове стала красной. Такое чувство, что под ней набралась жидкость, немного раздув голову. Позвонил в больницу, но номер был занят. Набрал жене — не отвечает. Попытался дозвониться матери, но услышал только обрывистые гудки.        — Какого черта? — заорала с порога вошедшая Катя. — Ты что в садике устроил?        — Ты в курсе что там с детьми творят? Они их водой обливали! — попытался защититься.       — Ты дебил? Они закалялись! Это новая медицинская программа. Идиот. Больше бы внимания уделял воспитанию и читал. За границей уже давно применяют! — не унималась Катя.       — А с Таей что? Ты ее голову видела?       — У них солярий в садике, обгорела может немного, а ты панику поднимаешь. Это передовой садик, скажи спасибо, что о наших детях так заботятся, ты им вообще ни хрена дать не можешь, только забираешь то, что есть! — она хлопнула дверью спальни, уведя с собой детей.       Ушел в машину. Боль была просто нестерпимая. От каждого движения подкатывала тошнота.       «Может, схожу с ума? Может, это паранойя? Возьми себя в руки. Катя всегда мыслила трезво и за девочек готова порвать. Придурок, блин. Устроил сцену. Даже не разобрался».       Остался спать в машине. К жене было стыдно идти, так же, как и к детям. Ничего завтра будет новый день, все исправлю.        Опять работа. Катя увезла девочек в садик. Даже не видел их утром. Ночью замерз и перебрался на диван. На работу проспал и не слышал, как они уехали. Коллеги странно смотрят на меня, словно зная, что вчера натворил. Осуждающе. С презрением. Словно жена рассказала всем о моей дисфункции. Сижу тише воды, ниже травы. Ни с кем не разговариваю, запивая головную боль очередным кофе. Пришел домой. Все игнорируют, словно призрак. Башка болит, тошнит, а теперь еще и тупая ноющая боль в груди от стыда и вины. Закрылся на кухне после того, как все уже поели. Проклятые пироги. Катя вообще обленилась, даже не готовит. Едят только все с этого гребанного хлебозавода, от которого на весь город пахнет выпечкой.        Еще один день, и еще один, и еще один. Хожу на работу, пью кофе, питательный коктейль, прописанный при восстановлении после операции. Без него бы уже в скелет превратился. Жену вообще не вижу. Только диван, дорога с мутными лужами, работа, уничтожающие взгляды коллег. Даже дочки со мной не говорят. Каждый вечер слышу, как они радостно щебечут с матерью, вообще забыв про меня.       Через неделю мне это надоело, решил поговорить с женой. Проснулся ночью от пульсирующей боли. Пошел в туалет. Когда начал мочиться чуть не закричал от режущей боли. Приехали, еще простатита мне не хватало. В тридцать три года превратился в больного старика. Зашел в спальню, а Кати нет. Кровать заправлена, словно она и не ложилась. Начал задыхаться от злости. На себя или на нее, так и не понял. Но что мне делать? Бежать искать ее? Куда? Где она может быть в поселке, где мы никого не знаем? Вышел на улицу. Машина дома, а ее нет. Решил дождаться, сел на кухне и налил себе еще кофе.        Проснулся с рассветом. Даже не заметил, как отключился прямо на стуле. Прошелся по комнатам, детей уже не было. Кровать в спальне так же заправлена. Позвонил жене, трубку не взяла. Пока чистил зубы опять вырвало. Чем-то черным, горьким, со сгустками крови.       На работу не пошел. Остался дома. Бродил из комнаты в комнату, как приведение. Дождусь, когда приедет и расспрошу. Надо поставить точку. Если это все, то пусть скажет. Зачем мучать и меня и себя. Посмотрел на часы. Девять сорок три. До вечера еще столько времени, с ума сойти можно. Опять пошел в туалет. Опять та же режущая боль, от которой сполз по стене, обмочив штаны. Переоделся. Вышел опять в зал. На часах шестнадцать тридцать одна. Не может быть. Часы глючат? Проверил время на телефоне, все правильно, часы не врут. Что со мной? Крыша уехала? Может, мне повредили что-то в мозге при операции. А Катя меня жалеет. Надо поговорить с дочками. Они врать не умеют. Точно скажут.        На улице опять дождь, но даже не обратил на него внимания. Ботинки промокли через минуту, давно думал купить новые, эти совсем прохудились. Вот она серая громадина «Вишни». Забор, калитка. Нажал на звонок, карточка была только у жены. Вышел тот же охранник.       — Вам чего, сударь? — холодный и суровый взгляд.        — К детям.        — Звонила ваша жена, сказала вас не пускать.       Словно под дых дали. Я ошарашенно осмотрелся по сторонам.       — Как? Это же мои дети! Мне срочно надо, — начал ломиться внутрь, но охранник просто пихнул меня в грудь.       Отлетел назад и шлепнулся в лужу. Ягодицы обожгло болью. Почувствовал, как промокли штаны и трусы. Поднялся на ноги и пошел вдоль забора. Мне нужно попасть к дочерям! Эта мысль пульсировала у меня в голове, как навязчивая идея, как яркая неоновая вывеска. За поворотом увидел акацию, росшую прямо возле забора. Начал карабкаться на усеянный шипами ствол. Несколько раз проколол руки. Больно и глубоко. Распорол штаны. Добравшись до верха забора, перевалился и рухнул вниз на другую сторону, упав в свежеперекопанный газон. Земля смешался с потоками крови на руках, больно защипало проколы, но все это сразу померкло, когда увидел то, что творилось внутри.        Дети, полностью голые, бегали босиком по асфальту и хохотали. Безумно, во весь голос. Их хохот был похож на карканье ворон и смех шакалов одновременно. Головы были обезображены, словно их покусали сотни пчел. Опухшие, перекошенные, красные, как болезненный нарыв. Тонкие шеи еле держали эти изуродованные головки на плечах. Лица, больше похожие на алую опухоль, содрогались от смеха. Воспитательница стояла в толпе бегающих детей и хлестала их по плечам длинной розгой. От ударов на детских спинах вспыхивали рубиновые рубцы, кожа была покрыта бурыми потеками крови, а они хохотали. С трудом узнал в одной из девочек Таю. Подскочил, скользя по мокрой земле, и побежал к ней. Когда схватил дочку, лицо обжег удар розги. Над площадкой разнесся истошный вопль воспитательницы, к которому тут же присоединилась дети. Сгреб в охапку дочь и побежал к выходу.       — Отвали! Отпусти меня! Слышишь! — орала Тая. — Мама ждет меня! Я почти созрела! Отпусти, тварь!       Она бешено дергалась, пытаясь вырваться, но держал ее крепко. Когда почти добежал до калитки в глазах вспыхнуло. Упал вперед, выронив из рук Таю. Пропахал лицом по мокрому асфальту, оставляя на нем бровь и часть щеки.       Пришёл в себя от яркого света, бьющего прямо в глаза. Вокруг все белое. Скорее всего, больница. Правый глаз ничего не видит. Потрогал. Все забинтовано. Голова — раскаленный шар, даже глазами шевелить трудно. Руки привязаны, ноги тоже. Не пошевелиться. В палату зашла медсестра, посмотрела на меня, улыбнулась.       — У-э-о-о-ы… — Открыл рот, попытался что-то сказать, но не смог.       Что это? Кляп? Решил проверить языком, толкнул вперед, но ничего не почувствовал. Захотел прикоснуться языком к небу и понял, языка нет. Заорал что было сил. Крик вышел сдавленный и глухой. Медсестра улыбнулась сильнее и вышла из палаты. Начал вырываться, но ремни держали крепко. Через пять минут силы покинули меня, и я потерял сознание. Вскоре пришел врач вместе с Катей. Она смотрела на меня с снисходительной улыбкой. Попытался ей что-то сказать, но получилось только жалкое мычание. Посмотрел на нее молящим взглядом и заметил, как она поглаживает живот рукой. Точно так же, как когда была беременна. Когда она повернулась боком, заметил, что она округлилась. Грудь налилась, живот, как на третьем месяце. «Я точно свихнулся, это все галлюцинация. Этого просто не может быть! Может, умер в той аварии и попал в ад?»       Катя погладила меня по волосам, улыбнулась. Врач взял кровать за стальную дужку и покатил за собой. Стук колес вколачивал в голову стальные гвозди боли. Жену больше не видел, только мелькающие на потолке лампы. Мы заехали в операционную. Понял это по большому светильнику с кучей лампочек и еще одному врачу в резиновом переднике. Он подошёл ко мне, поднял веко целого глаза, постучал пальцем по глазному яблоку, отчего опять заорал. Затем он положил руку мне на голову, начал водить пальцами по черепу, словно что-то искал. Напрягся и застыл в ожидании. Нащупав дырку в черепе от трепанации, он на секунду застыл, посмотрел на потолок, и резко вдавил. Меня вывернуло. Почувствовал, как обмочился. Захотелось кричать, но лишь закашлялся. Удовлетворенно потерев руки, доктор молча постучал по операционному столу, давая сигнал второму. Меня начали отстегивать. Почти ничего не видел, перед глазами плыли круги, в носу стоял запах крови и рвоты. Но когда меня отстегнули, внутри вспыхнул гнев. Сумасшедший, пожирающий, сносящий любые плотины. На секунду забыл о боли. Со всей силы ударил обеими ногами стоящего передо мной врача. Он отлетел назад и упал на спину, снеся собой столик с инструментами. Подскочил на ноги, едва не упав, но придержался об кровать. Дверь была прямо передо мной. Ринулся к выходу. Коридор, лестница вниз. Снес по пути поднимающуюся медсестру. Ту улыбчивую. Она влепилась в стену и кубарем покатилась вниз. Дальше, дальше. Вниз по ступеням. Фойе. Стойка администратора пуста. Охраны тоже нет.       Выбежал на улицу. Капли дождя забарабанили по коже. Только сейчас понял, что голый. Осмотрелся по сторонам и увидел справа вдалеке громадину «Вишни». Здание было освещено багряным, словно у его подножия бушевал пожар. Весь поселок тонул в сумраке, и только «Вишня» стояла залитая ало-оранжевыми всполохами. Побежал к ней. Не знаю откуда, но у меня было стойкое чувство, что дети там. Знал это, чувствовал всем своим существом. Бежал по залитой дождем улице, шлепая босыми ногами по лужам. Рот заливало кровью из обрубка языка, повязка с правой части лица почти сползла. Прикоснулся и почувствовал корку из запекшейся крови. Лицо было содрано почти до кости. Но бежал не останавливаясь. Что-то придавало мне сил и гнало вперёд. Сзади послышался вой сирены. Далеко, кварталах в четырех. Надрывный, отражающийся в самом нутре. Но не остановился, наоборот, прибавил скорости. Когда до «Вишни» остался один квартал сирена затихла, а потом вообще замолчала. Знакомый забор, калитка открыта нараспашку. Во дворе пусто, ни души. Но из-за здания разносится монотонный гул сотни голосов. Быстро обогнул строение, выбежал на площадку. И остановился, словно налетел на бетонную стену.       Дети, сотни детей. Большими кольцами вокруг одного центра. Те, кто ближе к середине изуродованы до безобразия. Огромные, налитые кровью и пульсирующие алые головы, которые вот-вот лопнут. Чем дальше от центра, тем степень уродства голов меньше. На внешнем круге сидят вполне нормальные. Над детьми стоят воспитатели, охранники, коллеги с работы, участковый, все, кого видел в городе. И смотрят. Тысячи глаз устремлены к одному. В самом центре круга сидит она. Огромная, метров тридцать в высоту, безобразная фигура. Толстое брюхо с темно-серой, почти черной кожей, покрытой сетью фиолетовых сосудов, и пульсирующих опухолей. Две пары длинных и тонких, как у паука, многосуставных ног с гигантскими, размером с машину ступнями. Такие же длинные и тощие руки. Кисти со вздутыми шарообразными суставами на пальцах, каждый длинной не меньше двух метров. Они постоянно шевелиться, изгибаясь в невозможных для человека направлениях, заламываясь и выпрямляясь.       Существо сидит на земле, широко расставив ноги, и медленно, словно в рапиде, поворачивает голову. Два глаза, как у человека, только круглые и выпученные на половину глазного яблока из непропорционально огромного черепа. Белые зрачки в половину глаза, смотрят пронизывая насквозь. Широкий рот с десятью рядами толстых и коротких желтых зубов. Язык вьется как слизняк, посыпанный солью, фиолетовый, блестящий. Длинные белые волосы свисают почти до земли. Тварь обводит глазами детей, водя руками над их головами. Дети воздают ему руки.       — Мама! Мама! Мама! — мне удалось различить, что гомонила толпа. Захотел сдвинуться, но не смог, словно ноги прибил гвоздями к асфальту.       Рот существа был растянут в злорадной усмешке. Оно проводило рукой над головами детей, и они подскакивали с места, крича «меня, меня, меня!» Различил среди них Таю. Голова моей дочери лежала на ее плече, один глаз полностью затек от опухоли, волосы выпали, череп раздулся, она больше напоминала эмбрион. Моя Тая плакала от радости и протягивала руки к твари. Рука над ней застыла и два пальца обхватили мою дочь за живот. Тварь подняла её и медленно, смакуя, потянула к своей голове. Толпа взорвалась криком радости.       — Да, да, да! Мама, я твоя! Я готова! Я созрела! — кричала Тая. Слезы радости текли из опухших и заплывших глаз.       Существо медленно открыло рот, оголив все свои зубы. Пасть распахнулась почти на девяносто градусов, нижняя челюсть упала на грудь. Язык дотянулся до Таи и облизнул голову. Моя дочка дрожала от восторга. Тварь начала медленно закрывать рот. Толпа замерла. Вот зубы коснулись опухшего черепа. Начали давить. Голову перекосило. Тая плакала. Раздался хлопок, и голова моей дочери лопнула, как перезрелая ягода. Толпа взорвалась. Взрослые и дети кричали, падали в обморок от счастья, хлопали в ладоши. А я стоял. Стоял и смотрел, как сожрали мою дочь. Как её кровь и мозги стекают по губам этой твари. И ничего не мог сделать, даже закричать. Мне парализовало. Даже пальцем пошевелить не мог. Только сейчас понял, что даже не дышу.       Тварь начала жевать. Челюсти монотонно двигались, перемалывая содержимое головы Таи. Толпа бесновалась. Тварь резко махнула рукой и отшвырнула безголовое тело, которое шлепнулось за кругом людей на асфальт. Тут же подбежали двое мужчин и потащили его к грузовику, с огромной надпись на борту «Хлебозавод Светлого Пути». Меня пробрала дрожь. Почувствовал свое тело. Неуверенно пошевелил рукой и осмотрелся. Словно стоп-кадр увидел лицо младшей Миры, совсем недалеко от себя. Попытался сделать первый шаг — получилось. Еще один, и еще. Перешёл на бег. Влетел в толпу, вышвыривая чужих детей и прорываясь к дочери. Добравшись до нее, схватил за худенькое плечо и дернул к себе. Мира повернулась, вывернувшись из моей руки. В ее глазах стояла животная ненависть. Упал на колени, из глаза хлынули слезы. Попытался попросить ее уйти с мной, но вышло только промычать. Она смотрела мне прямо внутрь. Куда-то глубоко. Глубже души. И в ее маленьких глазах видел только отвращение, презрение и ярость. Она подняла руку и со всей силы воткнула палец мне в глаз. Всю голову пронзила острая боль. Почувствовал сначала острое тянущее ощущение, а затем холод и пустоту в глазнице. К моему телу прикоснулись десятки детских рук. Они царапали и били меня. Сжимали все сильнее, словно в их руках появилась сила нескольких взрослых. Кожа на ребрах натянулась и треснула, отрываясь. Если было бы чем, то меня бы вырвало. Провалился на грань сознания, но оставался в реальности, словно что-то не давало мне отключиться. Детские пальцы прорвали кожу на внутренней части локтя, зацепили связку и медленно вытянули ее из руки, отрывая от мышц. Боль потеряла очаг и охватила все мое тело. Словно каждая клетка горела, и мог это почувствовать. Еще одна рука уперлась в пупок и начала прорываться внутрь. Кожа лопнула, почувствовал, как из меня вытягивают кишечник. Присоединились еще несколько рук, забираясь ко мне в живот и вырывая внутренности. Рот наполнился кровью, но не ощущал её вкус. Боли уже не было. Только прикосновения. Весь мир начал таять. Меня дергали в разные стороны, отрывая куски плоти и кожи. Сердце дернулось, замерло на секунду, еще раз встрепенулось и остановилось навсегда.

Достижение разблокировано: «Дети — цветы жизни»

       «Meh… Будто послушал очередную аудиокнигу Кинга».       — История вывезла только за счет детсадовцев, раньше не слышала страшилок со страдающими детьми. Молодец, Шура, — Саша юзнула эмоцию «Нот бэд».       — Да, Шурик, ты меня впечатлил, — поддержала Мику.       — Сейчас наступила моя очередь, — предупредила Алёна. — Слушайте…       Теперь, когда прошло уже много времени, после того как из-за перестройки изменилось государство и многие из тех людей, которые были в курсе всего произошедшего, могу рассказать вам о событиях, произошедших со мной в холодной тундре, зимой 1949 года. Весь последующий год меня возили из одного места в другое, меня допрашивали, рассказывал, потом снова спрашивали, слушали, везли в другое место, и так по кругу. После чего меня просто-напросто пожизненно упекли в тюрьму как предателя родины. И даже там заполнил столько бумаг, столько подписей поставил, что страх последствий за разглашение преследует меня до сих пор, хоть и знаю, что все уже давно забыли о моем существовании. А если даже и нет — уже разменял седьмой десяток лет, родных у меня не осталось — стало быть, бояться мне уже нечего. Должен был скопытиться на тюремных нарах, но волей случая, буквально через четыре месяца, каким-то образом, оказался в списках амнистированных, и теперь, единственное, что обязан сделать — это рассказать вам свою историю. Но обо всем по порядку.        Прекрасно понимаю, что в мою историю тяжело поверить, но все события происходили в действительности. Произошла она еще в то время, когда всеми силами шло освоение севера ныне успешно развивающегося государства — СССР.       Был одним из немногих, кто по собственной воле в послевоенное время в составе геологических групп, отправился изучать богатства плато Путорана.       После окончания института мне предложили работу: шесть-семь месяцев к ряду должен был работать в тундре, далеко на севере нашей страны. Потом было положено два месяца отдыха. Деньги предлагали даже по тем временам неплохие, семьей обзавестись, в отличие от своих одногруппников, так и не успел, поэтому ничего меня не держало и согласился без особых раздумий.       Работа было не пыльная: обучался на специальность моториста, даже немного поработать успел. Основой моих трудовых обязанностей были перелеты в составе геологических групп по «точкам», где мне нужно было следить за техникой, в основном, генераторами.       Любая геологическая станция имела в среднем один генератор для ее электрификации. Геологам без электричества, поверьте мне, крайне хреново. И тут речь даже не о банальных удобствах: зимой температура держится на уровне -40 градусов, порывы ветра нередко достигают двадцати-тридцати метров в секунду. Без тепла тут можно просто не выжить. Летом оно проще: если что-то пойдет не так, без электричества день-два оно хреново, конечно, но терпимо. А если зимой, а ее тут, к слову, почти девять месяцев, то совсем задница. Запасного у нас не было — каждый килограмм на счету, когда доставляешь груз на точку вертолетом, а генератор — это та еще дура размером с вагон.       Но каких-то серьезных проблем за все непродолжительное время моей с ним работы не было: делай себе техническое обслуживание вовремя, следи за маслом, да слушай, не стучит ли чего. Да, пару раз приходилось и разбирать, и сопли морозить в минус сорок, и чинить с использованием всех имеющихся подручных средств. Один раз на материк людей за запчастями посылали: из-за конденсата случился гидроудар, загнуло один шатун, ждали четыре недели — быстрее никак, но, благо, то летом было.       В целом, все было достаточно скучно. Развлекал себя чем мог. Да и время такое было. Как-то раз, помню, новенький геолог прилетел, молодой — младше меня даже тогда был, давай у всех спрашивать, под разными предлогами, в каких речках золото есть. То у одного между делом спросит, то у другого. Ну, когда у меня спросил, ему про речку одну рассказал, в пятнадцати километрах от лагеря, мол, там рыбачил, видел — на дне что-то блестит, но не уверен. Сказал ему взять мешок, набрать земли, принести в лагерь, а тут уже мы в тайне от всех просеем и посмотрим, есть там чего или нет. Так этот дурак поверил, действительно поперся на реку, через всю тундру тащил мешок с землей (а набрал он нехило так, от жадности). Принес, давай просеивать, ну, тут признаюсь, лишним это было, сыпанул ему тихонько медную стружку в землю эту. Он как на нее наткнулся, блестящую, глаза по пять копеек, радостный такой. А потом пропал на три дня. Когда уже собирались поиски организовывать, рассказал эту историю — пошли вдоль реки, так и нашли его. Все эти три дня он золото искал в реке. Да только не нашел ничего, а пустым возвращаться не хотел. Больше он со мной не разговаривал, а потом и вовсе улетел.       Круглосуточно никто не заставлял меня сидеть на одном месте, поэтому, пока геологи занимались своими делами, было у меня и другое развлечение. Ездил по тундре в поисках рыбных озер. Рыбы там полно было: еще бы — за сотню километров ни единой живой души, только карликовые деревья да небольшие горы. Договорившись с начальством, уезжал на два-три дня, обязательно взяв с собой немного еды, спичек, ружье (встретиться с медведем или росомахой без него совсем не было желания), компас, палатку, спальник, небольшой раскладной бур, ну и удочки, конечно, с набором мормышек. Грузил все это дело в снегоход и уезжал.       Главная беда в тундре, для тех, кто бывает там впервые — кажется, что заблудиться в ней практически невозможно: высокие горы видно издалека, низкие деревья никак не мешают обзору, ориентиры видно за несколько километров. Но это все полная чушь. Бесконечные поля карликовых деревьев и одинаковый горный массив — и всё! Можно бесконечно блуждать в поисках того места, откуда ты пришел. Люди умудрялись теряться просто в банальных ситуациях. Как-то летом два заядлых рыбака выехали на середину озера, порыбачили, а вокруг озера четыре горы. Одинаковых. Поплыли к одной — посмотрели на берег — не отсюда приплыли. К другому берегу — ба! — и не отсюда. И озеро-то небольшое, давай вдоль берега плыть, искать следы. Хорошо летом полярный день, светло почти двадцати четыре часа. Все-таки, спустя часов шесть, а может и семь, уставшие друзья нашли место, где лодку надували, и то, абсолютно случайно: один из рыбаков пустую пачку сигарет смял и выкинул на берегу, перед тем как в лодку сесть. Вот по ней и нашли нужное место. Так бы не понятно еще сколько бы блуждали. Все настолько одинаковое и бесконечное — что просто диву даешься. Иногда, когда едешь по прямой, начинает казаться, что ты это все уже видел и ездишь кругами. Дурацкое ощущение дежа-вю. Тут, главное, ни в коем случае не стоит сворачивать с пути.       Вот и в тот раз, загрузив нехитрый набор необходимых вещей в снегоход, оставив позади себя геологический лагерь, умчался в тундру в поисках хорошего рыбного озера. По моим расчетам, в том месте, где хотел порыбачить, должны были водиться хорошие по размеру щуки — уж очень хотелось мне удивить коллег знатной добычей.        Буквально через несколько часов уже подъезжал к тому самому роковому озеру, которое впоследствии показывал сотням людей: и военным разных чинов, и ученым.        Но в тот раз видел его впервые. Не сказать, что оно как-то внешне отличалось от сотен других озер, разбросанных по всей тундре, поэтому все последующие события были не более, чем злым роком.       Часто возвращался к этому моменту в своих мыслях, за все те долгие годы, проведенные в тюрьме: почему я? Какова вероятность, что в забытых Богом местах, среди сотен одинаковых озер, один-единственный человек найдет именно это? Но я отвлекаюсь…       В это время года озера промерзали вглубь минимум на метр, поэтому безбоязненно заехал на снегоходе практически на середину. И тут лед треснул.       Снегоход моментально провалился в расщелину, а вместе с ним и я. Внутренне, я приготовился выплывать из ледяной воды, но вместо этого почувствовал, как проваливаюсь в пустоту.       Перед тем, как ударившись об лед потерять сознание, понял только одно — никакой воды подо льдом не было, да это и не озеро было вовсе, а ледяная шапка, нависающая словно пузырь над какой-то пещерой.        Не знаю, сколько времени пролежал без сознания, но, судя по тому, что не успел ничего отморозить, очнулся почти моментально. Пещера, в которой оказался, была глубиной около шести или семи метров, а замерзшая вода, которую принял за озеро, образовывала своеобразную тонкую ледяную крышу, сквозь которую, хоть и слабо, но все-таки пробивался свет.       В первую очередь огляделся, и, хоть и был воспитан родителями-атеистами, перекрестился: рядом с тем местом, где упал, находилась еще более глубокая пропасть, куда, судя по всему, и провалился мой снегоход вместе со всеми вещами.       Не вставая, аккуратно отполз от края, после чего стал думать о том, что же мне делать дальше.       Ситуация вырисовывалась далеко не самая хорошая: без оружия и средства передвижения, даже если и выберусь из этой пещеры, шанс того, что доберусь обратно до лагеря, чертовски мал.       Проверил содержимое карманов — спички, спрятанные за пазуху и бережно закутанные в ткань, защищающую от влаги, были на месте. Фляга со спиртом, которую заботливо положил накануне во внутренний карман куртки, тоже никуда не делась.       Что ж, это было уже что-то. Оторвав кусок тряпки, обмотав его вокруг какой-то палки, которую нашел недалеко от места своего падения, и полив ветошь спиртом — получил какой-никакой источник света.        Когда зажег этот импровизированный факел, во всеоружии отправился на изучение того места, в котором оказался.       Все дно пещеры покрывал слой специфического мусора. Какие-то ветки, коряги, мелкие камни и покрытые инеем, и не сгнившие из-за вечной мерзлоты остатки растительности, говорили о том, что все-таки когда-то здесь была вода и это место действительно было озером. При этом корка льда, под которую провалился, должна была возникнуть именно в этот момент, то есть летом вода в озере была, а зимой, после замерзания «шапки», куда-то ушла. Возможно, вода утекла в тот же разлом, куда провалился и мой снегоход.       Это все было как минимум странно: плато Путорана монолитно, и ближайшие стыки земных плит, из-за которых могло произойти землетрясение или какой-то другой катаклизм, способный привести к таким последствиям, как обрушение пород, находятся настолько далеко, что проще было поверить в сказочных великанов или огромных мамонтов, которые обвалили под собой пустоты под озером, чем в то, что это событие произошло само по себе.       Озадаченный, я отправился изучать пещеру дальше. Ступать старался осторожно — какого-то случайного вывиха ноги из-за нелепого падения на скользких камнях было бы достаточно, чтобы навсегда остаться в этом месте. Однако, не забывал и о том, что выбираться нужно было максимально быстро, потому что шанс замерзнуть здесь, под землей, был гораздо выше, чем на поверхности.        Прошло какое-то время. Может два часа, может три. Ситуация все больше и больше начинала казаться мне безысходной. На том участке дна озера, где оказался, не было никакой возможности выбраться на поверхность: с одной стороны был обвал, с другой — почти отвесный участок скалы. Так или иначе — был в ловушке.       Обследовал скалу, в поисках места, где бы мог забраться наверх — хоть и не знал, что буду делать, даже если и найду такое. Ведь там, наверху, толстый слой льда, и пробиться через него, не упав с отвеса и не обрушив тонны замороженной воды на себя, было практически невозможно даже чисто теоретически.       Однако, в какой-то момент, обнаружил небольшой узкий лаз. И, о чудо, пламя моего факела, поднесенного к этому лазу, начало колыхаться! Значит, где-то там мог быть путь наверх.       До того момента даже не знал, что есть такое слово — клаустрофобия. Не был тогда просвещен в эти глупые буржуйские термины. Однако с ужасом вспоминаю те ощущения. Я полз, лаз все сужался и сужался, острые скалы цепляли одежду, царапая руки, отрывая куски ткани и давя на меня всей своей массой. Сюда уже не проникал свет, и, единственное, о чем молился всем богам — чтобы слабый на тот момент огонь моего факела не потух прямо здесь, оставив меня наедине с непроглядной тьмой в этой адской темноте.        Не знаю, сколько прошло времени, но в какой-то момент, обессиленный, буквально ввалился в помещение настолько широкое, что огонь моего факела не мог выхватить из тьмы ни стен, ни потолка. Только тьма вокруг, и я, одинокий и уставший, посреди нее.       Сердце бешено билось, кровь стучала в висках. Был рад, что смог живым выбраться из того лаза, и, одновременно с этим, напуган: не знал, что ждет меня впереди. Мысли в голове перебивали друг друга. Не знал, правильно ли делаю. Может быть, уходя вглубь пещеры, только обрекаю себя на неминуемую смерть, быть может, стоило остаться на месте и ждать того момента, пока меня хватятся, найдут и спасут? Ведь того парня, геолога, хватились и нашли. Да, продержаться три дня было бы тяжело, но все-таки реально: когда есть огонь и лед, только на воде можно продержаться минимум неделю…        Но возвращаться обратно определенно не хотел. Перспектива лезть обратно, через этот чертов лаз, мне не нравилась до такой степени, что был больше настроен умереть, чем карабкаться обратно.        С этой мыслью, рьяно стал изучать помещение, в котором оказался. Пошел вдоль стены, высвечивая дальнейший путь себе факелом.       Буквально через несколько минут наткнулся на него.        Не сразу понял, с чем имею дело, и только через несколько минут вместе с волной страха до моего разума начало доходить, что же нашел. Скелет существа лежал у стены. Сперва он походил на останки какого-то крупного зверя, наподобие оленя, однако, рассмотрев его внимательней, начал чувствовать, как покрываюсь липким потом с ног до головы.        Голова этого существа определенно имела собачьи черты. Несмотря на вечную мерзлоту, ткани были повреждены, будто это существо горело заживо. Тот факт, что оно давно было давно мертво, был неоспорим: оно правой частью своего тела практически вросло в лед, покрывавший стены пещеры. Тело существа имело человеческие черты, конечности имели по шесть пальцев. Высота этого существа была примерно два с половиной метра. А еще оно было одето. Клочки ткани, выцветшие со временем, покрывали тело этого существа. При жизни оно носило что-то вроде женской юбки и какой-то накидки на тело. На шее существа было какое-то украшение.       Долго не решался прикоснуться к трупу, но все-таки любопытство пересилило. Аккуратно снял украшение с замерзшего тела, и рассмотрел его: на нем были какие-то узоры, похожие на письмена, выведенные вокруг изображения какого-то зверя с семью конечностями.       В тот момент испытывал самые смешанные чувства в моей жизни: там был и страх, и гордость, и любопытство: еще бы! Держал в руках доказательство того, что на нашей планете есть, или была доселе неизученная раса! Это был огромный научный прорыв! И сделал его не кто-то, а я! Это минимум орден и всесоюзная слава!       В тот момент, когда хотел внимательней рассмотреть труп этого непонятного существа, мои размышления прервал какой-то гул. Он доносился издалека, и, в ту секунду, не мог твердо быть уверен в том, что он мне не показался, ведь до этого уже продолжительное время, находясь в полной тишине пещеры, мог слышать только эхо своих шагов и стук сердца в ушах.        Воодушевленный своим открытием, уже представлял себе, как в честь меня называют эту пещеру, а может быть, даже какую-нибудь улицу, сделал самую большую ошибку в своей жизни: пошел в сторону, откуда, как мне казалось, исходил звук.       С каждым моим шагом все больше и больше убеждался, что звук, похожий на бой барабанов, не являлся игрой моего воображения. Шел на звук, и тут, вспыхнув в последний раз, мой факел погас.       Сперва испугался, однако, постояв несколько минут в полной темноте, увидел в глубине пещеры слабый огонек света.       Первой мыслью было, что вот он, наконец, выход! Но когда, аккуратно, стараясь не споткнуться, начал пробираться ближе к источнику света, стало понятно, что то, что видел, не имело никакого отношения к свету дневному. Более того, звук боя барабанов тем больше усиливался, чем ближе подходил к этому огоньку.        Все дальнейшее намертво запечатлелось в моей памяти.       Как только подошел к источнику света, я понял, что нахожусь на возвышенности, с которой хорошо видно то, что происходит на небольшой площадке пещеры, которая находилась примерно в пяти метрах ниже меня.       Эту площадку освещал костер, который, по какой-то причине, горел пламенем синего цвета. Рядом с ним плясали, словно тени, силуэты, в которых узнал существ, труп одного из которых видел ранее.       Барабанный бой будто усилился, хоть я, как бы ни старался, не мог разглядеть источник звука. В этот момент мне стоило уйти, убежать, скрыться куда подальше от этого места! Но чувство страха уступило перед любопытством, и я вглядывался в силуэты непонятных существ, которые неестественно извивались в голубом свете этого нечеловеческого костра. Они то тряслись как в болезненном припадке, то замирали, подымая длиннющие лапы, или руки, один черт знает, что там у них было, вверх. Скалили пасти, бегали на четвереньках, падали и вставали.       Вскоре увидел то, что ранее не мог разглядеть в темноте: они находились рядом с огромным провалом, наподобие того, в который угодил мой снегоход, только намного больший: он начинался практически рядом с костром, и тянулся так далеко, что ему не видно было ни конца, ни края.       Смотрел на это все словно завороженный. Не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть. И тут, внезапно, фигуры замерли.       Бой барабанов прекратился.       Фигуры начали скулить и рычать. Это было не похоже, на собачий или волчий рык. Это не было похоже ни на одно животное, из всех, что знал. В какой-то момент стал различать слова. Они говорили что-то вроде «Кхр, Крх-х, Кх-хал, Кх-хал!» одно и то же, раз за разом. Эхо вторило им, разносясь диким гулом по всей пещере. «Кхр, Крх-х, Кх-хал, Кх-хал! Кхр, Крх-х, Кх-хал, Кх-хал!»       Жуткий хрип, казалось звучал так громко, что не мог слышать своих собственных мыслей.       И тут случилось то, что до сих пор снится мне в кошмарах.        Резко, словно по взмаху палочки невидимого дирижера, существа замолкли.       Секунду тишина звенела в ушах.       Откуда-то из того провала, рядом с которым стояли существа, послышался жуткий, ни на что не похожий гул. Как будто кто-то дунул в огромный, нечеловечески большой горн.        А потом, из провала появилось оно. Света костра было чертовски мало, чтобы разглядеть его черты. Оно было настолько огромно, что даже не видя, физически ощущал, что эта херня выползает просто отовсюду. Не знаю, что это было за существо, но в тот момент что-то щелкнуло у меня в голове, и я закричал.        Существа, те, что были внизу, моментально обернулись на меня. Просто чувствовал, что меня прожигают десятком взглядов.       А после этого рванул. В темноту, куда-то, слепой как щенок, не думая о том, что могу споткнуться и упасть, не понимая, в принципе, куда мне надо двигаться. Единственной целью было убежать от него. Того существа, что таилось хрен-знает-сколько-времени на дне пещеры.       Бежал, падал, вставал. Слышал звуки шагов позади меня. Слышал хрипы и вой этих существ. По глазам катились слезы.       Все, что происходило дальше — в моей памяти сохранилось отрывками, словно был вусмерть пьян.       Помню, что увидел свет. Помню, как бежал к нему, спотыкаясь, не чувствуя боли, с одним только желанием — оказаться подальше от этой пещеры, от этого места.        Помню, как, царапая руками лед, буквально в несколько прыжков, словно залихватский спортсмен, забрался почти по отвесной скале. Как, выбравшись, я, не останавливаясь ни на секунду, бежал куда глаза глядят.       Та ночь, которую провел практически бессонной, согреваясь у костра, и в каждом шорохе слыша шаги преследователей.        И, когда через несколько дней, меня все-таки нашли, еще долго, просто панически, боялся собак.        Все, что произошло дальше — вы уже знаете. Я, конечно, хотел бы, что бы все это было каким-то дурацким плодом моего воображения, но то украшение, которое прихватил из той пещеры с собой, несмотря на то, что у меня забрали его практически сразу, все равно убеждало меня в том, что все что видел — было на самом деле.        После этого меня несколько раз возили к этому месту, целая куча военных шастала по этим пещерам, изучая их вдоль и поперек, и, видит Бог, понятия не имею, что они там нашли. Возможно, мы этого никогда и не узнаем.       Но теперь, по крайней мере, сделал то, что хотел: рассказал свою историю, которую никто не должен был знать. До сих пор гадаю, с кем в тот день повстречался в той пещере. Миллионы километров земли, бескрайние земные просторы, где даже до сих пор, в эру покорения космоса, не ступала нога человека! Сотни таких же пещер, скрытых от глаз людей. Мы боимся пришельцев и хотим найти разумную жизнь на других планетах, при этом, одному Богу известно, какие тайны скрывает от нас в своих недрах наша же, родная планета…

Достижение разблокировано: «Ох, зря я туда полез...»

       Сидел уже в углу комнаты, прислонившись к стене, и слушал, как Алёна завершает свой рассказ. Её голос, наполненный эмоциями, завораживал нас, заставляя забыть о времени. Когда она наконец замолчала, в воздухе повисло напряжение, и я не мог не выразить своего удивления.        — Алёна, — старался подобрать слова, — ты просто невероятна, у тебя есть настоящий дар ораторства, никогда не думал, что можно так мастерски создавать атмосферу.        Шурик и Электроник переглянулись и кивнули друг другу, подтверждая мои слова.        — Да, — сказал Шурик с энтузиазмом. — Ты отлично подбираешь темп, это было захватывающе.        — И напряжение нарастало с каждой минутой, — добавил Электроник. — Ты держала всех в тонусе до самого концам.       Саша, сидевшая рядом, подняла большой палец вверх с улыбкой на лице. Она явно была в восторге от выступления Алёны. Ульяна просто улыбнулась, её глаза светились одобрением.        Алиса прищурила глаза, и её голос прозвучал с игривой ноткой:        — С такими навыками ты могла бы составить конкуренцию Левитану.       Мы все рассмеялись, а Мику одобрительно погладила Алёну по голове, похвалив её за хорошо выполненную работу. Лена молча поддерживала общий настрой ребят, её тихая улыбка говорила сама за себя.       Рассказчица выглядела слегка смущенной от такого внимания, но в её глазах читалось удовольствие от похвал. Это был тот единственный момент, который самолично застал, когда мы все почувствовали единство и поддержку друг друга.        — Что ж, мой выход, — «выходил на сцену» старшая рыжая. — Начнём…       Слесарь Игорь Седкин подпрыгнул от резкого движения вагона и проснулся. Он протер глаза, зевнув, и удивленно огляделся: поезд ехал слишком медленно даже для ночного маршрута. Седкин глянул на часы, встал с пола и стал смахивать пыль с одежды. Он опять уснул в метро по пути с работы, но в этот раз умудрился скатиться со скамейки, и дежурный на конечной его не заметил. За окнами головного вагона медленно плыла темная незнакомая станция, украшенная крупной гипсовой лепниной. «Депо, что ли, — расстроился Игорь. — Ну, приплыли. Картина Репина. Отдать швартовый».       Поезд действительно «причалил», но двери не открылись. Пассажиров на платформе не ждали. Слесарь вжался носом в стекло, прикрывая глаза ладонями от света, чтобы разглядеть темную станцию. Невысокие потолки с полукруглыми арками навевали атмосферу затерянного античного храма; мраморные стены и мощные колонны были украшены внушительными гипсовыми барельефами с производственными мотивами: мускулистые полуголые строители и строительницы несли флаги, прокладывали рельсы, рубили просеки, бурили тоннели в горах. Над стройкой орнаментом вились скрещенные серпы и молоты. Монументально возвышалась плохо различимая героическая мозаика с необычным сюжетом: огромный рабочий верхом на электровозе взмывал в небо. На противоположной стене просматривалось название из металлических букв: «Старт коммунистов». Память Игоря вытащила на свет смутное воспоминание, заметку в газете, где рассказывали о станции, построенной одной из первых и переоборудованной под нужды советской страны.        Свет в вагонах погас, мотор стих. Внезапная тишина окружила Седкина, и в ней он услышал звуки шагов. Запахло штрафом в размере пары окладов за проникновение на закрытую территорию, а то и выговором на работе с занесением в трудовую, и Игоря прошиб холодный пот. Каждый негромкий стук подошвы о гранитный пол казался артиллерийским выстрелом. Слесарь засуетился, заметался и лег обратно на пол, переждать незамеченным, пока поезд вернется на маршрут: судя по времени, поезда еще ходили и метро не закрыто. Приближающийся крикнул басом:       — Почему стоим? Машинистка нас слышит? С ней все в порядке?       — Не пойму, — проговорил кто-то снаружи, очень близко, отчего Игорь распластался по полу и прижался к стенке вагона. — Не реагирует. Заклинило что-то.       — Пассажиров в вагоне нет? — на этих словах Игорь вжался в пол у сидения еще сильнее.       — Нету, я смотрел. Вытаскиваем ее?        — А что еще делать, только побыстрее, не будем поток задерживать, за ней еще несколько составов. Наушники надевай.        — О, а я не взял. А что, прям обязательно?       — Эх, Боря, луковое горе, первая смена, что ли? Тэбэ есть тэбэ. Ну, давай за ними.       Шаги стали удаляться. За инструментом, сообразил Игорь. Машинистка потеряла сознание и не может выйти сама. И никого не собираются задерживать. Значит, инструментом быстро вскроют дверь, в кабину зайдет другой человек и либо поведет поезд по маршруту, где можно смешаться с пассажирами, либо отведет в отстойник, а там уже сунуть машинисту мятую трёшку, и тот выведет коридорами наружу. С глазу на глаз проще договориться, чем с компанией. Варианты «договоров» окружали слесаря давно и повсюду: в ПТУ, на работе, в обычной жизни — когда нужно было «достать» дефицит, или получить «на лапу», или упростить сдачу экзамена. В этой стихии Игорю было комфортно и понятно, от этой понятности ближайшего будущего становилось спокойнее. Игорь высунулся, но увидел какое-то движение рядом. Похоже, у вагона стоял бас и ждал. Седкин тихонько подполз к скамейке, поднял сиденье и залез в ящик под ним. Ящик на удивление оказался пустым, хотя Игорь думал, что там должно лежать хоть что-нибудь, или запасная деталь, или аптечка. Темнота, негромкий низкочастотный гул, несколько минут неподвижности — и невыспавшегося слесаря сморило. Ему привиделись паровоз, и огромный машинист в старомодной форме, кепке и с огромными усами, завитыми вверх. Машинист сидел верхом на паровозе, добродушно посмеивался из-за столба дыма и дергал веревку гудка. Гудок стал громче и напряженнее, становясь сигналом воздушной тревоги. Машинист встал во весь рост на паровозе и стал тревожно рассматривать небо: не появились ли враги.       Что за враги в небе — непонятно, Германия давно разбита, а бандиты обитали только на земле, в тёмных переулках и в прокуренных кабаках. Но Игорь заволновался, тоже попытался встать, и больно ударился головой, прогнав остатки сна. Рёв сирены не стихал. Он начинался на высоких, почти неслышных нотах, неспешно понижался до утробного гула и опять полз сверху вниз, забивался в уши, дрожал под одеждой, выталкивал из уютного ящика. Загрохотало. Игорь откинул сидение изнутри, но что-то тут же с силой захлопнуло крышку обратно. Игорь забился рыбой на песке, пытаясь выбраться. Не хватало воздуха. Ящик трясло, скрежетал и гудел металл, бились стёкла, трещало дерево. Ящик под сидением, где лежал слесарь, ломался и гнулся внутрь, сдирая кожу и оставляя синяки. Неужели авария? Вагон будто сжимало огромной рукой ослепленного Циклопа, который распознал Одиссея под овечьей шкурой и громко радовался скорому возмездию. Обломки дерева и металла давили со всех сторон, блокировали движения, сжимали ребра, мешали дышать. Где-то очень близко закричали. Седкин почувствовал жидкость на руках, шее, лице, узнал запах крови и заорал, присоединяясь к жуткому ансамблю людей и сирены. С криком выдавился последний воздух из легких, перед глазами поплыли разноцветные пятна, и Игорь отключился.        Когда Седкин пришел в себя, ящика не было. Он лежал на спине на жестком холодном полу, одежда его была заляпана уже высохшей, побуревшей кровью. Вокруг кричали и громко топали люди в белых халатах, похожие на врачей, между ними неспешно ходили другие, в серых костюмах, один из них говорил по телефону на стене в дальнем углу. На краю платформы валялось битое стекло, крашеные изломанные доски узнаваемого цвета. Неподалеку на носилках одиноко лежал человек в форме метрополитеновца и истекал кровью, лежал странно и противоестественно, но потом Игорь понял: части тела в одежде сложили вперемешку с кусками мяса и кожи. Его замутило. Один из «врачей» бросил что-то еще на носилки, их накрыли простыней, сразу пропитавшейся кровью, и унесли. «Машинистка?» — подумал Игорь. Над ним склонился человек в сером костюме с унылым лицом, искусанными губами и паспортом Игоря в руках.        — Проснулись, значит, товарищ Седкин. Моя фамилия Сергеев. Особый отдел метрополитена имени Владимира Ильича Ленина. Вы стали свидетелем… — он помолчал, подбирая слова, — ужасной трагедии. Что-нибудь помните?       Игорь покачал головой. Он еле мог шевелить губами, все тело болело, будто его избили, под языком шатались несколько зубов.        — Авария… В нас врезался поезд, да? Я уснул в ночном вагоне… Машинистка… У неё приступ был, что ли… Это не она… Ее… На носилках? Но я… Почему я жив? Что случилось?        Седкин пытался разглядеть в Сергееве ответы на вопросы, но тот просто жевал губы и разглядывал слесаря. Наконец, он заговорил.       — Машинистке не так повезло, как вам. Вы, можно сказать, сегодня заново родились. — Сергеев неприятно, одним ртом, улыбнулся довольный шуткой. — Прощайте, товарищ Седкин. Вас отвезут в больницу. Больше не засыпайте в метро.       Причастие к тайне будоражило, и этот зуд было невозможно унять. Через пару недель Седкин с еще не прошедшими синяками, в форме сотрудника метро не по размеру и с чужим пропуском на груди уверенно шел по подземным коридорам, запоминая повороты. При немногих случайных встречах с работниками он неопределенно кивал и прятал лицо под козырьком кепки, удивляясь, что на него не обращают внимания занятые своими делами или разговорами люди. В новостях ничего не было про аварию и гибель машинистки. Ореол легкого героизма окутывал Седкина, который в мечтах шел возлагать свежие цветы на могилу неизвестной работницы подземки. Игорь твердо решил вернуться на место аварии, может, поговорить с кем-то на станции, может, даже найти виновного в трагедии, в смерти невинной женщины. Хотя бы узнать ее имя. Но после несчастного случая сотрудники намного тщательнее осматривали вагоны на конечных станциях всех линий, и повторить проникновение в депо с конечной уже не получалось.       — Найду дежурного по станции, может, машиниста, и хорошенько расспрошу. Если что, совру, что из газеты, — говорил Седкин самому себе.       Он разболтал в рюмочной метростроевца, узнал, где служебный вход в не очень-то и секретную станцию «Старт коммунистов», даже стащил пропуск болтуна. С пропуском оказалось очень легко пройти в раздевалку мимо зевающей охраны. И вот он уже около получаса отсчитывал шаги под землей, по тоннелям поездов, служебным проходам и тупикам, слегка мучаясь совестью, что пьянице может влететь, если его раскроют.       Станцию «Старт коммунистов» Игорь узнал сразу, как только открыл очередную неприметную дверь. Она была все так же слабо освещена и безлюдна. У станции не было лестниц или эскалаторов для выхода в город, только несколько небольших дверей рядом с той, через которую он вошел. Слесарь стал осматриваться, чтобы понять, где может сидеть дежурный, и тут увидел на платформе, на скамье, небольшую фотокарточку в рамке, разрезанную траурной ленточкой. Рядом лежал цветок. Сердце чуть дернуло. Как завороженный, Игорь шагал к фотографии, уже зная, что это будет женский портрет. Он некоторое время смотрел на улыбающееся незнакомое приятное лицо. Потом вспомнил, в каком виде машинистку унесли со станции, и прослезился. Игорь подумал, что на обороте карточки может быть написано имя, и потянулся к ней, чтобы исполнить последний романтический долг и попробовать отыскать могилу, когда услышал шум со стороны дверей. Голоса и шаги приближались, судя по звуку — шла большая группа людей. К такой встрече Седкин был не готов. Когда дверь открылась, он успел отбежать.       Стоя за колонной, Игорь слушал, как колотится его сердце, заглушая громыхание чужих ног. Когда шаги затихли, Игорь осторожно выглянул и увидел очень странную процессию в больших противошумных наушниках. Трое в белых халатах стояли около дюжины обнаженных женщин и мужчин в ошейниках с лампочками. Голые из-за своих ошейников были похожи на рабов, как их рисовали в учебниках и показывали в кино, но все спокойно стояли, никто не пытался сбежать. Один из «халатов» носил очки, другой был лысым, третий выглядел заметно старше и держал планшет с пачкой бумаги. Он остановился у края платформы, повернулся и махнул рукой ближайшей женщине, та сняла наушники.       — Товарищ Володарская, вы готовы? Во имя Родины, возможно, придется принести в жертву свое будущее! — Та кивнула.       Лысый пару секунд изучал индикацию лампочек, что-то удовлетворенно пробурчал и снял с нее ошейник. Женщина улыбнулась «халатам», помахала остальным и спустилась на рельсы. Человек с планшетом достал секундомер. Остальные стояли у края платформы, почти спиной к Игорю, и он высунулся подальше, чтобы разглядеть все получше. Лысый достал секундомер и смотрел на него, все смотрели на бритоголового.       И тут женщина увидела Игоря. Ее глаза удивленно расширились, она собралась что-то сказать и стала поднимать руку, но не успела.       — Раз! Москва фазировочная! — крикнул лысый.       Женщина дернулась, рот ее закрылся, лицо расслабилось. Она перевела взгляд вперед, чуть покачивая головой. Затем опустилась на четвереньки, медленно растопырила руки и ноги и уперлась ими в рельсы. Человек с планшетом что-то записал.        — Два! Электрификация света!       Женщина опустила голову и замерла.       — Три! Контактный вперед!       Свет замигал по всей станции, наблюдающие сделали пару шагов назад. Зазвучала оглушительная сирена, как тогда, ночью, только тон не понижался, а наоборот, повышался от басов до дискантов, переходя в свист и резко начиная новое движение с низких нот, и Игорь зажал уши. Мышцы обнаженной напряглись и заходили буграми под кожей. Рот ее был открыт, лицо исказилось, но крика за сиреной не было слышно. Женщина раздувалась, ее били судороги, она изгибалась будто от ударов током, но продолжала касаться рельс. Тело темнело — становилось желтым и коричневым. Удлинившиеся пальцы ухватились за рельсы, побелев. Задергалась спина, полезли наружу, вверх, ребра, расползающиеся костяным зонтом, который обволакивал свою хозяйку, а она все расширялась и расширялась, приобретая форму параллелепипеда. На лезущем вперед огромном темени из-под волос выступило стекло, задавая очертания кабины; такие же стекла вылезали на боках, демонстрируя жуткую начинку — кожа обтягивала внутреннее убранство. Об рельсы зазвенел металл.        Наконец, свет перестал мигать и наступила тишина. Там, где еще недавно был человек, Игорь увидел новенький самоходный вагон с кабиной. Люди в наушниках кивали друг другу, человек с планшетом записывал новые данные, сверяясь с секундомером. Обнаженные переглядывались и переступали с ноги на ногу.       Игорь глубоко вдохнул и с легким свистом выдохнул, упав на колени. В его глазах потемнело и полетели серебряные мушки. Он вспомнил, как металл и дерево обнимали его тело полмесяца назад, и его стошнило. А через несколько секунд, когда зрение вернулось, люди молча стояли лицом к нему, и один из обнаженных мужчин указывал рукой на Игоря, держа наушники в другой руке. Игорь, не до конца отдавая себе отчет в том, что делает, встал, вытер слюни со рта рукавом, поднялся и спросил:       — Она же сейчас под вагоном, да?       Все-таки он плохо запомнил дорогу, а незнакомые двери все одинаковы, особенно когда за тобой бегут несколько кричащих голых человек, и Игорь заблудился. Он старался не сбавлять ходу, запертых дверей ему не попадалось, поэтому уже минут через десять Игорь бежал по давно заброшенным коридорам. В углах под потолком хлопьями висела паутина, где-то через дыры в стенах торчали траурными букетами пучки проводов. Скрипучие двери с осыпающейся краской, стеклянное крошево под ногами. Наконец, Игорь рванул очередную дверь и выскочил в огромный темный зал с высокими потолками. Когда глаза его привыкли к темноте, он увидел «это»:        Искореженные вагоны лежали разномастными грудами. Новенькие, с выбитыми стеклами. Древние модели, покрытые ржавчиной и плесенью. Бесформенные рамы без обшивки. Оторванные доски, кожезаменитель. И повсюду валялись колесные пары. Зал уходил в темноту, скрывая свои полные размеры, и там, на границе света и тьмы, лежали другие вагоны, бракованные, с ошибками перевоплощения: с огромной ногой вместо борта, с челюстью и зубами на фронтальной части, с торчащими из колёс руками, с какой-то крыши клочьями свисали огромные куски кожи с длинными плотными волосами. А вдалеке на горе металлолома, подсвеченный мигающим «желудем», возвышался силуэт вагона, из которого торчал позвоночник с черепом и двумя костяными плетьми рук. Зуд постигать новое исчез раз и навсегда. Игорь сидел у входа, уткнув голову в локти и колени, так что торчали только глаза, и разглядывал жуткое кладбище. Он пытался вспомнить какие-нибудь молитвы, слышанные им в детстве от бабки, но не мог. Через какое-то время дверь за его спиной проскрипела неприятный мотив, хлопнула. Игорь даже не повернулся. Вошедший откашлялся.       — Если погибший машинист успевает морфировать в человека полностью, то тело хоронят на Ваганьковском. Здесь только гибриды, — Сергеев все в том же сером костюме и с тем же унылым лицом стоял около двери. — Мне казалось, вы меня досконально поняли: вам нечего здесь делать. Но сегодня вы увидели слишком много: трансформацию, кладбище… Если вы умный человек, то должны понимать: Андрееву убили именно вы. И вы не свидетель, а непосредственный участник того чрезвычайного происшествия.       Игорь молчал. Сергеев тоже помолчал.       — Можете не пытаться бежать, этот зал — большая тупиковая ветвь, выход из нее только через эту дверь. Раньше тут были огромные… — Сергеев махнул рукой. — Раз уж вы здесь, придется открыть вам еще одну тайну. Открывайте.        Седкин с недоумением посмотрел на особиста, не понимая, кто и что должен открыть. Но тот уже указал левой рукой на дверь, через которую они оба зашли в зал. В правой был маузер.       Они шли по длинному коридору, Седкин впереди, Сергеев позади. Где-то журчала вода, вдалеке гудели механизмы, иногда подрагивал пол от проезжающих за стенами поездов.        — На вас также кровь Поликарпова. Ну, чтобы вы знали.        Седкин остановился, моргнул и прочитал фамилию на своем нагрудном пропуске.        — Прекратите эти ваши игры. Сотрудник, потерявший пропуск закрытого объекта, теряет доверие руководства, значит, должен потерять жизнь. Поликарпов уже расстрелян, даже не успел протрезветь. А ведь вы служили, младший офицер флота, нормы ГТО сдавали. В капстранах ни разу не были. Как же вы… — особист вздохнул, качая головой, и подтолкнул стволом пистолета Седкина в спину. — Вы можете еще послужить Родине, если сдадите своих хозяев.       — Вы… Как вы могли… — Игоря парализовало страхом. Его будто окатили из таза ледяной водой. Он понял ход мыслей сотрудника специальной службы. Но это же неправильно, где-то закралась ошибка! Нужно показать несовпадение, несоответствие… Но как? Мысли метались в его голове, как лисица в клетке зоопарка, а глаза беспорядочно скакали с предмета на предмет.       — Молчите. Я и не сомневался. Вы очень хорошо подготовлены. Интегрировались в общество, много лет работали слесарем. Не вызывали ни малейшего подозрения, вели себя как обычный гражданин, даже напивались. Мы не смогли найти, как и когда вы оказались в нашей стране, но это и неважно.        — Послушайте, вы… Вы ошибаетесь, товарищ Сергеев, если разрешите, я объясню…        — Ваши слова не имеют значения, вас дискредитируют ваши действия, товарищ Седкин. Очевидно, что эта вредительская деятельность является тщательно спланированной Западом операцией, которую мы чуть не проглядели. Мы передадим вашим хозяевам, что эти жалкие попытки причинить вред нашей огромной и мужественной Родине — как комариные укусы медведю. Мы непобедимы. Понимаете? Непобедимы. Это и есть последняя тайна, которую вы сегодня узнали, товарищ Седкин, или как вас там. Стойте уже.       Седкин оступился и поднял голову, впереди темнел проход. Сергеев поднял рубильник и одинокая яркая лампочка вспыхнула, осветив тупик с деревянным стендом. На стенде висел плакат, повторяющий сюжет мозаики на станции. Здесь он отлично просматривался: технологический кентавр, получеловек-полупаровоз, с торсом, руками и головой человека, вырастающими из кабины, взлетал в небо, к условным космическим далям в виде нескольких планет на фоне россыпи звезд. Игорь посмотрел на плавные линии того места, где металл переходил в человеческое тело, содрогнулся и опустил голову. Пол был покрыт бурыми пятнами, у стены валялась отстрелянная гильза. Игорь снова глянул на плакат — тот был прострелен в некоторых местах, созвездие из маленьких черных отверстий накладывалось на идеальную космологическую картину торжества технологий и человечества.       — Первый полупоезд, красиво? — Седкин тяжело сглотнул и кивнул. — Как человек, вижу, что вы запутались в сетях лжи. Возможно, готовы встать на путь исправления. Готовы же? — Седкин снова кивнул. Сергеев пожевал губы. — Ну, вы иначе и не сказали бы. Вы не могли убить машинистку Андрееву и обходчика путей Поликарпова случайно. Ваш умысел читается как открытая книга. Наша система защиты слишком хорошо продумана, чтобы ее взломал обычный человек, простой прохожий. И поэтому, как коммунист, вижу только два выхода из этого тупика. Один для меня, — Сергеев показал пистолетом себе за спину, — второй для вас, товарищ шпион.       Он брезгливо сморщил губы и поднял пистолет. Черный ствол нацелился Игорю в глаза и начал медленно расширяться, закрывая руку, Сергеева, его костюм, крашеные стены, фонари-«желуди», самого Седкина. Он даже не сразу понял, что голос особиста еще звучит.        — Что? Честно, я никогда…        — Я говорю, — перебил его Сергеев, — вы правда не помните деталей? Как оно ощущалось, когда… Когда молодая женская плоть натягивалась на вас? И правда, что слышно, как рвутся мышцы и хрустят кости?       Седкин медленно перевел взгляд с дула на человека, лицо которого ничего не выражало, и молчал. Из центра ствола также медленно потянулось пламя, будто белый пес подкрадывался, чтобы лизнуть человека в нос. Пес смотрел по сторонам, немного подергивался и подлетал все ближе.       — Это ошибка… — попытался еще раз объяснить Игорь, но что-то толкнуло его в лицо и он упал навзничь.       Беленый потолок стал темнеть по краям поля зрения, сужаясь и превращаясь в тоннель, и Игорь падал в него, отдаляясь от уменьшающегося пятна света, от Сергеева, от подземных тайн. И, когда особист опустил рубильник, свет погас для Седкина навсегда.

Достижение разблокировано: «Нижний в паровозике»

       Алиса завершает свой рассказ. Её голос постепенно затихал, а в комнате воцарилась тишина. Внимание всех присутствующих сосредоточено на ней, и в этот момент мне не оставалось ничего, кроме как произнести что-то ободряющее.        — Ну что ж, Алиса, — старался придать своему голосу уверенность. — Страшилка, конечно, неплохая… Зашла.       Слова давались мне с трудом. На самом деле, не проникся атмосферой ее истории, она была слишком простой и невыразительной для моего вкуса, но сейчас не время для откровений. Я мог бы изображать ресторанного критика Кита Ли, но исчерпывающим комментарием на мои впечатления станет боксерский кулачок в нос. Заметил, как Электроник и Шурик обменялись взглядами, пытаясь скрыть свои эмоции. Мог видеть, что они тоже не были в восторге от рассказа, но старались не разозлить Алису.        Ульяна, сидевшая рядом, с лёгким недоумением кивнула:        — Пасиб, страшилка вышло классной.        Её безразличие к содержанию было очевидным, но она всё равно пыталась поддержать подругу. Лена же смотрела на Алису с теплой улыбкой, ее глаза светились добротой, хотя примерно понимал, что у неё не хватает слов для того, чтобы выразить свои чувства по поводу рассказа. Она просто сказала:       — Концовка вышла весьма печальной для главного героя…        В этот момент Микуся, не подозревая о скрытых чувствах остальных, с энтузиазмом добавила:        — Мне понравилась идея с паровозом-монстром, это действительно оригинально!        Знавал одного такого «монстра-паровозика», жаждущий всеми силами разыскать желанного машиниста. Хе-хе-хе…        Алиса расправила плечи, ее лицо озарилось лисьей радостью от похвалы. Неловкость в комнате немного ослабло. Но тут… Нет, не так, НО ТУТ Саша, сидя чуть в стороне, не удержалась:        — Ой, да ладно, я слышала истории пострашнее от ребят помладше.       Гром среди звёздного неба, её слова повисли в воздухе. Улыбка на лице Алисы мгновенно исчезла, а глаза наполнились недовольством.        — Что-то не нравится? Выход знаешь где.       Саша лишь пожала плечами:        — Ну и ну, чего так взъелась? Я поделился своим мнением, вот и все.        Напряжение вновь нарастает. Шурик и Электроник обменялись тревожными взглядами и одновременно произнесли:        — Эй, ребята, давайте без ссор.        Но это не сработало, прогрев гоев уже пошёл, нужно вмешаться, бабского MMA мне ещё не хватало.        — Слушайте, — сказал я, поднимая руку. — Может быть, вместо того чтобы спорить, мы послушаем историю зелёнки? И решим, кому удалось лучше справиться с ролью рассказчика.       Саша скривилась от интерпретации имени.       Шурик кивнул в знак согласия на мой тейк:        — Да, это будет интереснее.       Электроник поддержал его:       — И у каждого из нас есть право на свое мнение, давайте проявлять вежливость друг другу. Заметьте, ни слова не сказал про уважение.       Да, кстати, Эл красава.       Постепенно конфликт начало спадать. Саша и Алиса обменялись взглядами, и я заметил, как недовольство на их лицах стало смягчаться.        — Ладно, — произнесла Алиса с лёгким вздохом. — Может быть, ты и прав.       Вздохнул с облегчением — иногда нужно просто найти правильные слова для разрядки обстановки. В конце концов, все мы здесь были товарищами и должны были поддерживать друг друга, даже если мнения расходились.       Саша чуть прикусила губу и кивнула:       — Хорошо, я начинаю.        Рина Грушева умерла 12 марта 1986 года в районной больнице небольшого дальневосточного городка от острого лейкоза в возрасте 18 лет. Патологоанатомическое исследование подтвердило диагноз, выставленный лечащими врачами. Летальная комиссия, возглавляемая приглашенным из краевого центра профессором, признала действия медиков по спасению Рины правильными.       Рину похоронили 16 марта на кладбище, расположившемся на самой большой сопке, откуда в ясный день хорошо виден весь город.       Грушевы приехали на Дальний Восток год назад, и в городе их почти не знали. И все же смерть Рины всколыхнула город, и поползли разные слухи о СПИДе, о наркотиках и, конечно, о несчастной любви.       К концу месяца в городе сложилась явно нездоровая атмосфера вокруг смерти Рины. Масло в огонь подлили местная печать и радио, выступившие одновременно по теме «Все ли у нас благополучно в здравоохранении?», где в качестве примера «явного неблагополучия» упоминалась смерть Рины Грушевой. Грушевы оказались в центре внимания. Только необыкновенное мужество и выдержка этих людей, молчаливо переживавших свое горе, — сдерживали готовые к выплеску людские эмоции. На стенах домов появилось имя Рины на английском языке. Пятнадцатилетние девчонки стали носить прическу «а-ля Рина» и красить волосы в ярко-рыжий цвет (как у Рины). Смерть Рины будоражила людей до начала июня гораздо больше, чем свежий номер «Огонька», отсутствие сахара, стирального порошка, мыла и пр., и пр., и пр. Но пришло лето, в городе стало жарко, и о Рине забыли.       10 июля к прокурору города пришел отец Рины, Альберт Владимирович (40 лет, слесарь-сантехник), и положил на стол заявление с просьбой произвести судебно-медицинскую экспертизу в связи со смертью дочери, ибо, как было написано в заявлении, «Рина умерла не от лейкоза, а была задушена». Оставив заявление без дополнительных разъяснений, Грушев ушел, сказав только, что «в случае отказа обратится к прокурору края, а будет нужно, и республики».       Прокурор поостерегся принять решение самолично: позвонил секретарю горкома. Через час у последнего в кабинете собралась экстренная комиссия в составе секретаря горкома, прокурора, заместителя председателя горисполкома, начальника милиции и главного врача центральной районной больницы. Решение было принято единогласно: назначить судебно-медицинское исследование, пригласив эксперта из краевого бюро, а также профессора, возглавлявшего летальную комиссию. Эксгумацию решили осуществить 12 июля. Грушеву позвонил сам секретарь, долго разговаривал с ним по телефону, сообщил, что «просьба его будет удовлетворена», и взял с него слово, что «в интересах следствия Грушевы будут молчать».       12 июля сопка была оцеплена отрядом милиции, могилу разрыли, гроб вынули и перевезли в морг — небольшое здание, дверь которого закрывается на висячий замок. Вскрытие трупа было назначено на 13 июля. Все это произвели оперативно и тихо — город ничего не узнал. Был составлен акт исследования и заключение: «Смерть Рины Грушевой, 1968 года рождения, наступила в результате острого лейкоза». Никаких признаков удушения найдено не было. В 10 часов Рину вновь похоронили. Грушевых пригласили в прокуратуру и зачитали заключение эксперта. Мать тихо плакала, Альберт Владимирович выслушал молча. На вопрос прокурора, «удовлетворен ли он результатом экспертизы?», ответил «да» и пообещал, что «больше следственные органы беспокоить не будет». На этом и разошлись.       20 июля, вечером, жительница города Кирина Мария Петровна понесла мусор во двор. Как она потом рассказывала, у нее закружилась голова, минут пять она постояла в подъезде, затем подошла к мусорному ящику, подняла крышку и… «О, господи, в ящике, на груде мусора, лежала голая девушка… как большая кукла!.. Тело ее было сплошь в синих пятнах, а в руках зажата иконка…» Мария Петровна бросила ведро, закричала и рванулась бежать. На лестничной площадке ее остановил соседский парнишка, Виктор, 16 лет, учащийся СПТУ. С трудом разобрав, что напугало бабку Марью, он выскочил во двор. В мусорном ящике, как он потом рассказывал, никакой «голой девчонки и куклы не было». Врач, вызванный соседями к Марии Петровне, кроме испуга, никаких расстройств у нее не обнаружил, но на всякий случай велел два дня полежать в постели и попринимать успокаивающее.       На Другой день Виктор рассказал друзьям, что у его соседки «крыша поехала — голую девчонку в мусорном ящике видела». Проходивший мимо Василий Петрович, водитель автобуса, спросил: «И красивая была та девчонка?» Виктор, не задумываясь, ответил: «Как Рина Грушева!»        22 июля Виктор пришел с работы (он проходил практику на цементном заводе) уставший и разбитый. Было около 18 часов. Плюхнулся, не переодеваясь, на кушетку в прихожей и тут же уснул. Сколько спал — не знает. Проснулся от сильного хохота. Преодолевая свинцовую тяжесть в теле, открыл глаза — смеялись в большой комнате, дверь в которую была открыта настежь. По комнате гулял сквозняк, ветер трепал тюль на окне. Витя приподнялся: в проеме балконной двери, за колыхающимся тюлем, стояла высокая стройная девушка. Расчесанные в беспорядке волосы были одного цвета с закатным солнцем. Она хохотала. «Ты — Рина Грушева?» — спросил Витя. «А ты алкоголик, сын алкоголика, — прохохотала в ответ девушка, — и неделю назад нюхал бензин в подвале». «Ты — Рина, я видел тебя на дискотеке, но ты… ты ведь мертвая!» Хохот прекратился. «Мертвая… мертвая…» — тихо повторяла девушка, пятясь к балкону. «Мертвая», — еще раз услышал Витя, прежде чем она исчезла.       Об этом видении Витя никому не рассказал. Пить прекратил, стал задумчив. Изменилось его отношение к родителям: стал мягким, внимательным, заботливым и даже нежным. С тех пор спать днем никогда не ложится. Ночью спит со светом.       На следующий день после встречи с ребятами, от которых услышал о голой девчонке в мусорном ящике, Василий Петрович вел свой автобус по маршруту «Аэропорт — центр — морской порт». Остановившись на «Стрелковой» и объявляя остановку, он вдруг неожиданно для себя произнес: «В ста метрах отсюда проживает Рина Грушева». Сказав это, испугался и оглянулся в салон — несколько пассажиров дремали на своих сиденьях, жара сморила. Автобус был почти пуст. «Чертовщина какая-то, — подумал Василий Петрович. — Слава богу, что никто не услышал. Ну, ладно, в голову всякая всячина лезет… Но за язык-то кто дернул?» Василий Петрович тяжело вздохнул: «В отпуск пора». Мысли его перенеслись на озеро, где он увидел себя с удочкой в камышах, и о своей «оплошности» тут же навсегда забыл.       Оля Шушина, 16 лет, ничем не отличалась от своих сверстниц. Она перешла в 10-й класс и в июле проходила школьную практику на хлебокомбинате. Вставала на работу в 7 часов, с трудом поднималась с постели, как сомнамбула брела в ванную и только там просыпалась. Так и сегодня, 23 июля. Расчесывая свои густые черные волосы и позевывая перед зеркалом, она вдруг опешила: из зеркала на нее глядела красивая девушка с огненно-рыжими волосами. Оля стала судорожно протирать глаза — девушка из зеркала повторила ее движения. Она опустила руки — то же самое проделала одновременно с ней и девушка. Оля высунула язык. «Отражение» сделало то же самое. Язык у «отражения» был длинный, узкий, сухой, с прикушенным кончиком. Оля убрала язык, закрыла рот и улыбнулась. «Отражение» ее скопировало.       Сколько простояла Оля у зеркала, она не помнит. Очнулась от наваждения, услышав нервный стук в дверь и голос мамы: «Поторопись, Оля, опаздываешь на работу!» «Прощай, подруга», — бросила Оля своему «отражению» и вышла из ванной.       Она никому не рассказывала о своем видении и была почти счастлива, ибо почувствовала в себе что-то новое, значительное, настоящее. День прошел, как обычно. К вечеру Оля была уже прежней Олей, уставшей и недовольной всем на свете. Подергалась в дискотеке, выкурила сигарету «для гадости» и к часу вернулась домой. Утром встала как всегда в 7 часов, побрела в ванную и нисколько не удивилась, когда опять увидела в зеркале свое «отражение». Так Оля стала жить в двух лицах: одно, наружное, знали все окружающие, другое, внутреннее, видела только она, да и то лишь по утрам, когда причесывалась. А чувство нового в себе Оля оберегала, как маленький хрупкий росточек, набиравший с каждым днем силу. Мама тоже заметила в Оле некоторую перемену: походка стала более уверенной и женственной, жесты плавнее, голос глубже и мягче. «В женщину превращается подросток, — вздыхала она понимающе, — годы… Быстро летят годы, когда дети взрослеют!»        Однажды, возвращаясь домой из дискотеки; Оля услышала, как кто-то бежит за ней и кричит: «Рина! Подожди, Рина!» Она остановилась, оглянулась и увидела незнакомого мужчину. Тот тоже остановился как вкопанный, глядя на нее в упор. Затем, сняв и протерев очки, сказал: «Извините, ошибся!».       Эта встреча вызвала у Оли беспокойство. Она сразу вспомнила о Рине Грушевой, недавно умершей, которую никогда не видела. Вспомнила слухи, ходившие о ее смерти. Оле страшно, захотелось увидеть, как выглядела Рина. Но как это сделать? К Грушевым идти неловко, да и под каким предлогом? «Кстати, — подумала Оля, — а где Рина похоронена?» Она прикусила губу: «Наверное, на сопке, где хоронят молодых и приезжих». И Оля решила пойти на кладбище.       На другой день, встав, как обычно, и пообщавшись со своим «отражением», Оля, вместо того чтобы идти на работу, пошла на сопку. День начинался жаркий. Зной еще только поднимался с земли, еще стелился теплым густым туманом. Громко звенели цикады. От травяного запаха кружилась голова, на душе было легко и чисто.       Могилу Рины Оля нашла быстро, еще издали увидела огромный портрет вместо памятника. Подошла и замерла — это было ее «отражение»! Лицо Рины на фотографии было строгое и очень сосредоточенное, не то что в зеркале в ванной. Платье — скромное, с большим накладным воротником и длинными рукавами. Косые лучи восходящего солнца упали на стекло, и в нем Оля увидела свое настоящее отражение. «Как мы не похожи», — подумала она печально. Затем сорвала несколько ромашек, растущих рядом с могилой, и положила к портрету Рины. Обратила внимание на то, что могила свежевырытая, даже глина еще не высохла. «Странно, — подумала Оля, — ведь Рину похоронили весной». Но больше ей ни о чем не хотелось думать. Так, без мыслей, просидела она у могилы минут 10-15, затем встала и медленно, не оглядываясь, пошла домой. «Ну и что, будем жить вместе, Рина», — сказала она шепотом, закрывая калитку кладбищенской ограды.       Город, в котором умерла Рина Грушева, не имел достопримечательностей, хотя ему было несколько сот лет. Туристы посещали его редко. Летом один раз в месяц они приплывали на большом теплоходе с верховья реки. Прямо на причале они, как правило, делились на две группы: одна оставалась в городе, другая пересаживалась на маленькие тихоходные катера и уносилась к Лесному Озеру, где недавно была построена турбаза.       Владимир Николаевич Прокудин, бывший дальневосточник, ныне проживающий в Москве, всегда путешествовал один. Он выбрал, конечно, Лесное Озеро. Едва устроившись поудобнее на корме катерка, Владимир Николаевич увидел красивую девушку, сидевшую напротив, вытянув стройные ноги. Среди туристов, приехавших на теплоходе, Владимир Николаевич ее не видел. «Такую нельзя не заметить и в столичной толпе, — подумал он. — Какие удивительно огненные волосы, какая артистическая небрежность в прическе… Точеный высокий лоб, тонкий греческий носик с трепещущими ноздрями, огромные синие глаза… — Он загляделся на девушку. — Вот только губы жуткие, словно со следами запекшейся крови, а сами обескровлены, мертвы… Как у вампира». Владимир Николаевич поежился. Была жара, все 30°, а девушка была одета в длинную зеленую юбку и такого же цвета блузку без рукавов, но с прямым, по самое горлышко, воротником. На тонкой изящной шее было массивное ожерелье из красных индийских камней. «Уж не Хозяйка ли это Медной горы?» — подумал с восхищением Владимир Николаевич. Девушка, заметив, что он рассматривает ее, посмотрела Владимиру Николаевичу прямо в глаза. Ему стало неловко за свою бесцеремонность, и он попытался что-то сказать, но девушка опередила: «Вместе, значит, к Лесному?» Затем, улыбнувшись одними глазами, добавила: «Там хорошо, там воздух чистый». Они разговорились, как могут говорить случайные попутчики, плывущие к Лесному Озеру. Владимиру Николаевичу было легко с девушкой; возникало ощущение, что, разговаривая с ней, разговариваешь сам с собой, так быстро и свободно проникала она в душу, в самые затаенные ее уголки. От этого ощущения было приятно. Но спокойно не было. Что-то мешало, присутствовал какой-то дискомфорт. Чувства раздваивались. Когда катер пришвартовался к причалу Лесного Озера, Владимир Николаевич понял, что мешало ему в общении с Ксенией, — от нее веяло холодом, не приятной прохладой, а именно холодом. Осознав это, он тут же нашел подходящее объяснение: «Девушка умна и нрава строгого», — хотя это никак не укладывалось в образ, рожденный от общения с ней.       Высадившись на берег Лесного Озера, они сразу же оторвались от группы. Владимир Николаевич повел Ксению на сопку с веселым названием «Дунькин пуп». У подножия сопки протекал довольно широкий и очень глубокий ручей с темной прозрачной водой, которая была вкусна и ароматна от настоя трав и сброшенной прибрежными кустами черной смородины. Добравшись до ручья, Владимир Николаевич предложил Ксении разуться и окунуть в него ноги. Сам расстегнул рубашку и начал протираться, жмурясь то ли от удовольствия, то ли от лучей солнца, пробивающихся сквозь листву и хвою. Ксения села на огромный камень и начала болтать голыми ногами. Кругом стояла тишина. Наконец Владимир Николаевич промолвил: «Жаль, что у вас такая блузка и такое тяжелое ожерелье. Вода действительно восхитительна!» При этих словах лицо Ксении помрачнело и стало какое-то сухое. Она резко встала и сказала с нескрываемым раздражением: «Так мы идем на сопку?» Владимир Николаевич растерялся от такого оборота. Затем, не застегивая рубашку, взял Ксению за руку и стал подниматься на сопку. Ладошка ее была холодна, как лед. Поднимались медленно, раздвигая ветки кустарника, густо поросшего на склоне сопки. Не успели сделать и десяти шагов, как Ксения вскрикнула. Владимир Николаевич увидел, что ожерелье оборвалось, и Ксения, едва успев подхватить рассыпающиеся камни, крепко прижимала их к шее. Владимир Николаевич протянул к ней руки. Она резко повернулась и побежала вниз. Он растерялся и, ничего не понимая, закричал: «Ксения, куда вы? Куда же вы, подождите!» Но девушка уже скрылась в кустах. Постояв так несколько минут, Владимир Николаевич стал медленно спускаться к ручью. Там, где только что была Ксения, на ветке орешника, за которую зацепилось ожерелье, висел длинный кусок скомканного бинта, пропитанный давно засохшей кровью…       Владимир Николаевич больше никогда не видел Ксению.        Несколько ночей подряд жители окраины видели из окон яркое пламя костра на вершине сопки, где размещалось кладбище. Об этом, естественно, узнали в ГОВД, но, наученные горьким опытом собственного бессилия перед «непонятными явлениями крайнего людского беспокойства», решили действовать осторожно. Ночью капитан милиции, оперуполномоченный уголовного розыска Спирин П. А., вооруженный японской кинокамерой с инфракрасным подсветом, прячась за могильные плиты и кресты, притаился невдалеке от могилы Рины Грушевой. Да, костер пылал именно на ее могиле! Вокруг костра прямо на земле тихо сидели 14 человек, медленно раскачиваясь с вытянутыми в сторону пламени руками. Губы шевелились. но слов не было слышно. «Молитву, что ли, творят?» — подумал оперуполномоченный и покрутил зачем-то огромный ус. Он не сразу заметил, что руки у «кружковцев» (как он успел их окрестить) были окровавлены (подтеки крови были потом хорошо видны при просмотре этой кладбищенской кинохроники, добытой капитаном милиции Спириным П. А.).       Оперуполномоченный сильно испугался, рука потянулась к кобуре пистолета, но тут он с досадой вспомнил, что брать оружие ему было запрещено. Мелькнула мысль: «Где жертва?» Рискнул и, оставив кинокамеру, подполз поближе к костру. Теперь, лежа за соседней надгробной плитой, он мог хорошо разглядеть лица «кружковцев». Несмотря на отблески пламени, они поражали своей мертвенной белизной. Он разобрал произносимые слова: «Рина! Возьми нашу кровь. Встань, Рина. Настал срок. Пусть будет так!» Покачиваясь в такт словам, «кружковцы» сжимали и разжимали кулаки, а из порезанных жил по вытянутым рукам вытекала к земле кровь.       Большинство «кружковцев» были подростками 15-16 лет. но среди них были юноша и девушка лет двадцати. Двоих Спирин узнал сразу: Витьку Матвеева, учащегося СПТУ, знакомого еще по детской комнате милиции, и Олю Шушину, свою соседку. «А она как здесь оказалась?» — искренне удивился капитан милиции. Он решил проследить до конца, чем все кончится, не вмешиваясь и не раскрывая себя. Кровь выпускали около получаса, затем движения тел и кулаков прекратились. Спирину стало не по себе, когда, повернувшись лицом к портрету Рины, «кружковцы» жалобно завыли, как молодые волчата. Наконец, они замолчали. Дружно разбившись на пары и повернувшись лицом друг к другу, они вынули из карманов бинты и начали перевязывать израненные руки. По окончании процедуры все поднялись, затушили костер, выстроились в цепочку и не спеша ушли с кладбища. Странное это было зрелище! Темная цепочка медленно двигающихся людей с опущенными головами, едва волочивших ноги под ясной луной и яркими звездами, между залитыми лунным светом крестами и надгробными глыбами.        В горотделе милиции при просмотре заснятой Спириным кинопленки быстро идентифицировали 12 человек. Все они были местные: учащиеся школ, СПТУ, техникумов, двое рабочих. Только двоих, парня лет 22 и девушку, опознать не могли.       На следующую ночь в засаде находилась опергруппа из пяти человек. Костер обычно вспыхивал около часа. На сей раз и в 3 часа никто на могиле Рины Грушевой не появился. Поняли, что засада провалилась.       4 сентября в горисполком обратилась группа граждан, попросившая зарегистрировать их как «дальневосточный комитет». Устав и программу этого комитета представил его лидер, Борис Яковлев. Несмотря на то, что Борис только начинал свой трудовой путь в качестве нарколога города, он был хорошо известен: семьянин, общественник. В частной беседе с работниками горисполкома он, между прочим, сказал: «Основная наша задача — перекрыть пути на Дальний Восток ринам грушевым». В этот же день в горком комсомола явились… «кружковцы», все 12 человек. Они заявили, что сформировали «альтернативный комсомол» и назвали его «Фронт Рины Грушевой». Устав и программу «Фронта» изложил лидер кружковцев, студент автодорожного техникума Юрий Новокрещенов. Инструктор горкома, принимая ребят, обратил внимание, что, несмотря на жару, все они были одеты в рубашки и блузки с длинными рукавами.       Бабка Марья чувствовала себя обделенной. Ведь после того, как она увидела голую девушку в мусорном ящике, внимания разных людей было ей предостаточно. Ее «интервью» по этому поводу было опубликовано в заводской многотиражке, приходил корреспондент из радио, записал ее рассказ на магнитофон. обещал сообщить, когда передача «выйдет в эфир», но куда-то исчез, а фамилию его она не запомнила. Да, еще совсем недавно бабку Марью все уважали. Обидно, как быстро о ней забыли. Но куда обиднее, что народ потянулся в соседний двор к ее старой сопернице, «этой дурочке Катьке». Вот чем завлекала людей Екатерина Александровна Машкова, пенсионерка, подруга-соперница и одногодка бабки Марьи.       25 июля Екатерина Александровна случайно оказалась на площади Ленина, где увидела «надвигающуюся, как черная туча, толпу». Она быстро сообразила, что к чему, и юркнула в подъезд горкома, пробежала мимо оторопевшего милиционера, поднялась на последний шестой этаж и стала наблюдать за происходившими на площади событиями. От Екатерины Александровны все, кто хотел, могли узнать следующее. Она «своими глазами видела, как впереди толпы бежала Рина Грушева… Волосы ее были, как пламя на голове, одета была в зеленое платье, расстегнутое на обнаженной груди… Рина махала рукой, увлекая за собой толпу, и кричала неземным голосом: «Волю даю, люди! Берите!»       Именно от этого видения у Екатерины Александровны потемнело в глазах, и она потеряла сознание. Очнулась в больнице, но не согласна с врачами, что перенесла сотрясение мозга.       Слушают «дурочку Катьку» и стар, и мал, и штатский, и служивый, и завидно, тяжко на душе у бабки Марьи. «Совсем испортился народ, — вздыхает она, — и далась им эта голая Ринка… Да и не в зеленом она была, а голая и синяками покрытая… Катька-дурочка сослепу не разглядела. Вот двадцать лет назад в городе тоже ужасные дела творились. Один злодей, решив за что-то отомстить Советской власти, принялся душить детей больших начальников… Сынка секретаря горкома задушил, дочку председателя горисполкома, Танюшку, племянницу начальника милиции… Подкараулит, выследит и задушит… Душил, чем попало, — чулком, полотенцем, подушкой… На суде сказал — «из-за мести». Месяц город жил в ужасе, но верили, что не уйдет он от праведного народного суда. Судили на площади Ленина, прямо под открытым небом, и никаких беспорядков в городе не было. Другие времена, другие люди!..»       Выступление профессора Шевелева на советско-американском симпозиуме психиатров, проходившем в Москве весной 1987 года, привлекло всеобщее внимание. Он говорил о психических эпидемиях — явлениях массового безумия, хорошо известных с древних времен. Он привел развернутую историческую справку о наиболее значительных и известных психических эпидемиях, захватывающих города, страны, даже целые континенты (Фивы — 10 — 8 вв. до н. э., древнегреческий Тиринф в начале второго тысячелетия до н. э., библейские Содом и Гоморра, ведовские процессы в средние века, охватившие Англию и европейские страны, «чумной бунт» 1771 года в Москве, «картофельный бунт» на Урале, шпиономания в 30-х годах и т. д…). Геннадий Иванович подчеркнул, что «причины психических эпидемий всегда объективны, но было бы ошибкой ограничивать их лишь социально-экономическими условиями… пора принять во внимание, что космос может вести с нами необъявленные метеорологические войны, вызывая, в частности, психические эпидемии».       Он раскрыл некоторые механизмы безумия и рассказал о путях воздействия на них и о клинике психической эпидемии: «…Зигмунд Фрейд, известный австрийский психотерапевт, раскрыл в нашей душе бессознательное и изучил способы воздействия на него. Он одним из первых серьезно заговорил о психопатологии обыденной жизни, проявляющейся в оговорках, описках, обмолвках. Это его заслуга. Но психические эпидемии — это тотальное проявление других «Я» в человеке — «призрака», «мертвеца», «зомби». При психических эпидемиях работают все три механизма чуж…       А?.. Я что-то пропустил?..       Давно лежал на кровати Алисы. В комнате звуки почему-то стали приглушаться. Пытался сосредоточиться на рассказе зелёнки, но мысли ускользали, как вода сквозь пальцы. Сначала меня слегка клонило в сон — глаза начинали слипаться, невольно моргал чаще, пытаясь прогнать наваждение усталости.       В ответ на мои усилия, лунный свет в комнате начал серьезно тускнеть. Мое тяжелое тело становится неподъемным. Попытался встать, но ноги приросли к полу.       «Всего лишь немного отдохну», — подумал, откинувшись назад. В этот момент мир вокруг начал расплываться.       Прошло еще несколько секунд, сон стал навязчивым. Уже не мог игнорировать его зов. Голова и веки тяжелеют, сознание уходит в туман. Время от времени ловил себя на том, что мысли размывались, как краски на палитре.       Закрыл глаза на короткий промежуток времени, это сладкое мгновение растянулось. Теперь сон был сильнее — он обвивал меня, как теплый плед. Слышал, как сердце бьётся в унисон с тихим дыханием комнаты. Каждый вдох становился всё более глубоким, а каждый выдох — всё более расслабляющим. Мышцы постепенно ослабевают, а голова наклоняется все ниже.       Вдруг понял, уже не могу бороться с этим состоянием. Сон заползал ко мне с такой силой, что не мог сдержаться. Попытался открыть глаза, но они были тяжёлые, как будто их придавило чем-то невидимым. Вокруг меня всё расплывалось в мягкие оттенки серого и синего. Мир уходит из-под ног, только лёгкий шум ветра оставался единственным напоминанием о реальности.       И вот в последний момент, когда уже почти провалился в бездну сна, что-то внутри меня вдруг дернулось. Резко открыл глаза, но не успел даже осознать происходящее — сон накрыл меня с головой. На пионеров в домике было плевать, как ZXC-игроку на «Shadow Fiend» с тридцатым тиром, проигравший катку по глупости тиммейтов. Никаких мыслей больше не осталось; только тишина и покой охватили меня. Я провалился в темноту, она приняла меня в свои теплые объятия.       ZZZ…. ZZZ… ZZZ…