Доктор и «Совёнок»

Тишина не та, что обволакивает — а та, что давит. Как ватное одеяло, наброшенное на уши после взрыва. Открыл глаза. Потолок. Знакомый, низкий, с трещиной, бегущей от угла к люстре-паутине. Домик. Алисы. Ульяны. Жар исходил отовсюду. От настырного солнца, пробивавшегося сквозь щели старых ставень полосами, где плясала пыль. От душного воздуха, застоявшегося за ночь, пахнущего древесной смолой, пылью и чем-то чуть-чуть... Лекарственным. И главное — от меня. От этого дурацкого белого халата. Грубая ткань, наглухо застегнутая, липла к спине, к груди, к сгибам локтей. Как будто меня запаковали в мешок из ваты и бросили под палящий зной. Капелька пота скатилась по виску, зудящей тропинкой. Недосып был не просто усталостью. Он был физической материей, залитой в кости и мышцы. Голова тяжелая, неподъемная. Не боль, а тупая, свинцовая полнота. Мысли двигались в ней, как мухи в патоке — медленно, бесцельно, натыкаясь друг на друга. Попытка вспомнить, «как я сюда попал?», вызвала лишь слабую рябь в этом мутном озере сознания. Будто кто-то на веки приклеил грузики. Каждое моргание требовало усилия. Свет резал — даже этот приглушенный, пыльный утренний свет. Мир казался чуть размытым, не в фокусе, как старый снимок. Тело, игнорируя могучую гору мышц, вареные макароны. Мышцы отказывались слушаться. Попытка приподняться на локте вызвала волну мелкой дрожи в руке, предательской слабости. Казалось, кости скрипят, как несмазанные петли этой старой двери. Внутри – пустота, выжженная усталостью, и странная, тягучая вязкость во всей телесной оболочке. Будто спал не час или два, а провалился в какую-то временную яму и вылез оттуда полуразложившимся. Внутри не тревога даже. Смутное недоумение. Глубокая, костная усталость, смешанная с ощущением, что что-то важное упущено, забыто там, в мутных водах неполноценного сна. Как будто проспал не часы, а некий поворотный момент. И теперь лежу в его последствиях — липких и необъяснимых. Застонал. Звук вышел хриплым, чужим, затерялся в тишине комнаты. Усилием воли, будто поднимая гирю, оторвал голову от подушки. Подушка была влажной от пота и горячей. Взгляд упал на руки — бледные, чуть дрожащие, торчащие из широких рукавов халата. Халат… Почему его не снял? Воспоминания ускользали, как караси в мутной воде. С трудом, преодолевая сопротивление собственного тела, сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули подо мной. Пол под босыми ногами был прохладным, шершавым от старых, крашеных досок. Контраст с жаром тела — острый, почти болезненный. Сидел, сгорбившись, чувствуя, как халат душит меня под горлом, как влажная ткань холодит спину там, где оторвалась от кожи. Остался один. В этом внезапно чуждом пространстве, в этом дурацком, нелепом халате, с головой, набитой ватой недосыпа и жаром, липнущим к коже. Один посреди остатков чужой, исчезнувшей жизни. И это одиночество, смешиваясь с физической немощью, с той самой тяжелой вязкостью недосыпа, накрывало волной абсолютной, беспомощной потерянности. Я поднялся. Не встал — именно поднялся, как очень старый, очень больной человек. Каждый сустав протестовал. Каждая мышца ныла. Халат тяжело повис на плечах. Шаг. Еще шаг. Скрип половицы под ногой прозвучал невыносимо громко в этой гнетущей тишине. Подошел к окну, к одной из тех щелей в ставнях. Прикоснулся лбом к прохладному дереву. Закрыл глаза. Запах старого дерева, пыли, своего пота… И все та же, едва уловимая, но навязчивая нота лекарств. Вопросы висели в пустом пространстве комнаты, не находя ответа. Только жар под халатом и свинцовая усталость недосыпа были реальны. И тишина. Такая громкая, что в ушах начинало звенеть. Стоял у окна, прислонившись к ставне, и чувствовал, как подкашиваются ноги, как тело требует одного — рухнуть обратно на ту влажную подушку, сдаться, провалиться обратно в тот беспамятный, тяжелый сон, из которого так трудно было выбраться. Но страх — смутный, неоформленный — удерживал на ногах. Страх этой пустоты. Стоял посреди комнаты, ощущая тяжесть век, как свинцовые шторы. Весь период пробуждения — вернее, эти бесконечные, выматывающие душу часы — висел на мне неподъемным грузом. В костях гудела усталость, в висках стучало тупое эхо напряжения. Картина из короткого сновидения все еще маячила на сетчатке, холодной пеленой. Но что поделать? Раннее утро. Комната. Кровать. Логика проста, как гвоздь в кедах Дружка. Пожал плечами. Жест получился каким-то небрежным, почти дерзким, будто сбрасывал с себя не только напряжение воротника рубашки, но и весь этот налипший кошмар. «Ну и что?» — будто сказали мои здоровенные, устало приподнятые ключицы. «Страшно? Да. Бежать хочется? Еще бы. Но кровать — вот она. И сон — единственное спасение». Это как похмелье, хе-хе… Сделал короткий, почти незаметный шаг назад, сгруппировался — не для прыжка в воду, а для прыжка в забвение. Мышцы бедер и икр напряглись на миг, пружиня. И — толчок! Не вверх, а скорее вперед-вниз, с легким разворотом корпуса. Не изящный дельфиний прыжок, а именно прыжок рыбки — резкий, немножко нелепый, рассчитанный не на красоту, а на попадание в цель. Воздух свистнул мимо ушей. И вот я — в полете. На мгновение тело стало невесомым, оторвавшись от скрипучих половиц. Руки инстинктивно прижались к бокам, спина выгнулась дугой, ноги, согнутые в коленях, были подтянуты. Мир — пыльный абажур, трещина на потолке, тень от комода — проплыл в перевернутом ракурсе. Полет длился долю секунды, но в ней уместилась странная свобода от земли, от тяжести, от всего этого. «Я балерина! Я балерина-а-а-а!» Затем — мягкое (и громкое) приземление. Матрас, старый, с просевшей серединой, но все еще упругий, встретил меня глухим «бух!» и облаком пылинок, поднявшихся в полоске лунного света из окна. «Вроде девчата живут, а следов уборки нет». Пружины под тонким слоем ватина и дерюги жалобно заскрипели, застонали, протестуя против внезапной нагрузки. Приземлился не на спину, а почти на бок, подогнув одну ногу, вытянув другую, рука застряла под грудью. Неудобно. Но неважно. Сразу же, не давая страхам или мыслям снова вцепиться в сознание когтями, завозился. Зарычал от натуги, как зверь, устраивающий логово. Забился в кучу одеяло — тяжелое, ватное, пахнущее пылью, затхлостью и едва уловимым ароматом давно забытого лавандового саше где-то в недрах шкафа. Выдернул из-под себя скрутившуюся простыню — грубый лен, потертый до мягкости в некоторых местах, все еще прохладный. Запутался в ней ногой, буркнул что-то нечленораздельное, выдернул конечность. Потом — подушка. Схватил ее обеими руками, сжал, ощущая под наволочкой упругость гусиного пуха, перемешанного с перьями, которые где-то кололись. Тряхнул ее энергично, будто хотел вытряхнуть из нее дурные мысли, и с силой шлепнул себе под голову. Облачко пыли снова танцевало в лунном свете. Зарылся лицом в прохладную ткань наволочки, вдохнул тот же знакомый, успокаивающе-затхлый запах ординаторской. Глубоко. Еще глубже. Повернулся на спину. Закрыл глаза. Сразу не получилось. Под веками все еще плясали тени — рваные очертания, темные провалы глазниц, отблески чего-то мокрого и черного. Нахмурился, стиснул веки сильнее, пока не появились цветные круги. Нет. Нет. Не сейчас. Сконцентрировался на ощущениях тела. Тяжесть в каждой мышце, приятная истома после прыжка-падения. Прохлада простыни под спиной, постепенно согреваемая теплом тела. Тепло, накапливающееся под ватным одеялом, натянутым до подбородка. Оно было как кокон, как щит. Давящий, но надежный. Вес век стал совсем невыносимым, будто к ним приклеили специальные утяжелители. Дыхание начало выравниваться, становиться глубже, медленнее. Недостаток сна за последние дни — этот хронический, изматывающий дефицит — наконец-то предъявил свои права в полной мере. Он навалился на меня всей своей невесомой, но неодолимой массой. Мысли, пытавшиеся цепляться за ужас вечерних страшилок, стали вязкими, как патока. Образы расплывались, теряли четкость, превращаясь в абстрактные пятна. Первородный страх не исчез — он был где-то там, на периферии, холодный и плотный, но он больше не мог пробиться сквозь нарастающую волну физического истощения. Сознание начало тонуть. — Разбудите, если умирать начнут, по пустякам не беспок… — зевнул. Сон пришел не как вкрадчивый гость, а как внезапный обвал. Одна секунда — еще смутно ощущал скрип пружины под бедром, слышал далекий вой ветра в трубе. Следующая — уже проваливался. Не в черноту, а в какую-то теплую, густую, бездонную пучину без мыслей и образов. Проваливался стремительно, без сопротивления. Последнее, что я успел зарегистрировать — это легкое подрагивание мышцы на ноге, нервный тик усталости. И потом — ничто. Глухое, безмятежное, спасительное ничто. Тело обмякло, рука, лежавшая поверх одеяла, соскользнула вниз. Дыхание стало совсем ровным, едва слышным. Сон, желанный и неумолимый, накрыл меня с головой, как то самое тяжелое, холодное одеяло. Сдался без боя. И это было блаженство. Сон был не черной бездной, а теплым, вязким янтарем, в котором сознание тонуло с блаженной беспомощностью. Качался на его плотных волнах, где время растягивалось, как жвачка, а мысли были лишь цветными пятнами без смысла. Где-то далеко, на границе восприятия, существовал мир — шум ветра в соснах за окном домика, далекие крики пионеров у реки, скрип кровати соседа по комнате. Но все это тонуло в густой сладости небытия. Пробуждение началось не со звука, а с ощущения. Сначала — легчайшее давление на левое плечо. Не толчок, не встряска. Скорее… Прикосновение. Как будто большая, теплая бабочка села на рубашку из дешевого ситца. Давление было осторожным, почти робким, но настойчивым. Оно пульсировало — раз, два, три, раз, два, три… Мое тело, погруженное в оцепенение, отреагировало с запозданием. Мышцы спины и плеча дрогнули, сигнализируя о вторжении в священное пространство сна. Издал нечленораздельный стон, что-то среднее между «мр-р-р» и «уа-а-а», пытаясь уткнуться лицом глубже в подушку, пахнущую потаенной солью и сном. Но бабочка не улетела. Прикосновение повторилось. Теперь чуть увереннее. Пальцы — да, это были точно пальцы, почувствовал их кончики сквозь тонкую ткань — легонько сжали мое плечо. — Эй, проснись, пожалуйста, — голос прозвучал прямо над ухом. Низкий, спокойный, но с той самой, неотъемлемой от Слави ноткой деловитой ответственности. Он врезался в мою сонную вселенную, как чистый луч фонарика в темный чулан. Заморгал. Веки казались свинцовыми ставнями, склеенными намертво. Сквозь щель ресниц мир предстал размытым, затянутым молочной пеленой. Свет еще держащегося утра (вот сука), пробивавшийся сквозь незавешенное окно, резал глаза, превращаясь в слепящее белое пятно. Снова зажмурился, пытаясь собрать осколки сознания. Где я? Кто? Зачем? Мысли плыли, как куски льда в теплой воде, никак не желая сложиться в понятную картину. Чувствовал каждую косточку в своем теле, каждую мышцу, отяжелевшую и непослушную после глубокого сна. Воздух в комнате был теплым, спертым, пахнущим деревом, пылью и чужими снами. — Славя?.. — выдавил хрипло, голос был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь. Снова попытался открыть глаза, на этот раз чуть шире. Пелена начала рассеиваться. Над кроватью, склонившись, заслоняя часть ослепительного окна, стояла она. Лучи солнца, падая сзади, окутывали ее фигуру золотистым нимбом, выхватывая из полумрака комнаты знакомые черты: аккуратно заплетенную, толстую русую косу, лежащую на плече, как плетеный канат; чистый, чуть широкий лоб; серьезные, внимательные голубые глаза, смотревшие на меня без осуждения, но с мягкой настойчивостью. На ней была ее неизменная, чуть мешковатая пионерская форма — белая рубашка, юбка до колен, галстук, аккуратно повязанный. Она казалась островком ясности и порядка в моем хаосе недосыпа. — Да, это я, — ее пухлые губы тронула едва заметная, ободряющая улыбка. — Извини, что разбудила. Очень нужно. Кряхтнул, пытаясь приподняться на локтях. Простыня, прохладная минуту назад, теперь казалась теплой и влажной от сна. Каждая мышца протестовала против движения. Потянулся, кости хрустнули в спине и плечах. — М-м? Что… Что случилось? — спросил, все еще находясь во власти сонной дурмани. Мир вокруг плыл, звуки доносились приглушенно, как из-под воды. Ее лицо было близко, необычайно четким на фоне размытого фона. Видел мельчайшие детали: загорелую кожу, прекрасные глаза, изящные брови, а ещё… А ещё… Ладно, извращенцы, довели своего руководителя, у нее очень красивый бюст, довольны? Видел, как ее зрачки расширяются в плохо освещённой комнате, улавливая мой сонный взгляд. — Ключи, — сказала Славя тихо, но очень внятно. Ее голос был как якорь, за который инстинктивно ухватился сознанием. — Ключи от медпункта. Ты не видел их? Виола сказала, что вчера вечером они были у тебя. К нам приехал еще один практикант, а он со вчерашнего дня не может попасть в медпункт. Ключи? Медпункт? Виола? Слова долетали до меня, но смысл их проваливался сквозь ватную прослойку недосыпа, как камешки в болото. Мой мозг, лишенный утреннего кофе (э-э-э-эх, ща бы бахнуть «Vasty Coffee», единственное нормальное кофе во всём мире и, возможно, во всей Вселенной) и утреннего курения (вроде хозяин тела грешит этим делом, у него в рюкзаке были пачки с «MW») и времени на раскачку, работал на уровне базовых инстинктов. Где ключи? Вопрос висел в воздухе. Почувствовал на себе ее взгляд — внимательный, ожидающий, чуть тревожный. Мне нужно было дать ответ. Любой ответ. Тело действовало само. — Карманы… — прошептал хрипло, голос был глухим и сиплым от сна. Не думал о том, что на мне надето. Сонная логика была примитивной: ключи обычно в карманах. Всё обычно в карманах. Машинально потянулся рукой к груди, но рука была тяжелой и неповоротливой. Она лишь дернулась и упала обратно на одеяло. — В карманы… Халата… Посмотри… Там… Там всё есть… — Буркнул это, уже закрывая глаза, готовый нырнуть обратно в теплый омут небытия. Халат? Я же снимал себя халат? Да? Нет? Гойда? Мне было все равно. Главное, ответить и отвязаться. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а напряженная тишина. Ее пальцы, все еще лежащие на моем плече, слегка замерли. Ее дыхание, ровное и спокойное секунду назад, едва заметно сбилось. Открыл глаза на щелочку. Выражение на лице Слави было ошеломляющим. Легкая краска прилила к ее щекам, обычно таким сдержанным. Ее брови удивленно поползли вверх, а губы слегка приоткрылись. Она явно не ожидала такой откровенности. Такого прямого указания к действию. Секунда замешательства — и в ее взгляде мелькнула решимость. Дело важнее условностей. Ребенку плохо. — Ладно… — тихо сказала она, больше себе, чем мне. Ее рука с моего плеча скользнула вниз, к вороту того самого халата, который сбросил на спинку кровати перед сном. Халат висел там, смятый, из грубой советский ткани. Славя взяла его за ворот, осторожно приподняла. Пальцы ее другой руки — аккуратные, с коротко подстриженными ногтями — на мгновение замерли у края глубокого накладного кармана на груди. Сквозь сонную дымку видел легкое дрожание ее кончиков пальцев. Затем она решительно сунула руку в карман. Карман оказался бездонным. Не в переносном смысле. Буквально. Славя погрузила руку почти по локоть в его недра. И началось ззвлечение. Она вытащила: Клубок пыльных ниток, запутавшихся вокруг старого ключа неизвестного предназначения. Две смятые обертки от «Белочки» (орешки были съедены позавчера). Обломок цветного карандаша (охристый, если быть точным). Проржавевший перочинный ножик с отломанным лезвием. Это откуда? Скомканную записку с неразборчивым телефонным номером. Без комментариев. Алексея Шевц-... Я пошутил. Сушеный стручок акации (зачем?). И только потом — тяжелую связку ключей, громко брякнувшую, когда Славя, наконец, извлекла ее из карманных глубин. Они были на большом, затертом стальном кольце — ключи разной величины, от крошечных до внушительных, похожих на тюремные. Славя держала связку в руке, оглядывая «добычу», разложившуюся на краю моей кровати рядом с халатом. На ее лице было смешанное выражение — облегчение от находки ключей и немой ужас перед содержимым кармана. Она покачала головой, коротко вздохнув — звук был одновременно и укоризненным, и каким-то умиротворенным? Словно хаос моего кармана лишь подтверждал ее представление о мире. — Нашла, — сказала она просто, поднимая связку. Ключи звякнули весело. — Спасибо за содействие, — голос ее снова стал мягким, теплым. Она посмотрела на меня. Лежал, уткнувшись щекой в подушку, наблюдая за ней сквозь слипающиеся ресницы, все еще на грани сна и яви, лишь смутно осознавая масштаб произведенного в моем кармане разгрома. И тут она наклонилась. Быстро, легко, без лишнего пафоса. Почувствовал легчайшее дуновение воздуха, смешанного с запахом чистого хлопка от ее формы и едва уловимым ароматом детского мыла. Ее губы — мягкие, теплые и удивительно нежные — коснулись моей щеки, чуть ниже виска. Прикосновение было мимолетным, как приземление мотылька, но оно оставило после себя отчетливое, горячее пятно на коже. Поцелуй помощницы вожатой. Неформальный. Благодарный. — Спи дальше, ты заслужил, — прошептала она уже у самой двери, и в ее голосе снова зазвучала привычная, но сейчас особенно ласковая, материнская нотка. — И наведи порядок в карманах. Дверь скрипнула и мягко закрылась. Щелчок защелки прозвучал как точка в этом странном утреннем эпизоде. Я лежал неподвижно. Пятно от поцелуя на щеке пылало, контрастируя с прохладой простыни. Запахи — мыла, пыли, дерева – смешались с новым, неуловимым оттенком нежности? В голове гудело. Карманный апокалипсис. Ключи. Славя. Поцелуй. Фрагменты реальности медленно сползались, как куски разбитого стекла, складываясь в картину, от которой сон окончательно отступил. Осторожно прикоснулся пальцами к тому месту на щеке, где еще секунду назад были ее губы. Мир за окном — шум сосен, крики пионеров — внезапно обрел четкость и громкость. Я больше не спал. Почти. Посто лежал, глядя в потолок дома, чувствуя, как по щеке расползается странное, смущенное, но приятное тепло, а рядом на одеяле лежит материальное доказательство моего утреннего кошмара и чуда: клубок ниток, обертка от «Белочки» и связка ключей от медпункта. Плечи поднялись в слабой, почти бессмысленной пожимке, костным движением, лишенным всякой убежденности. Что оставалось? Стоять у окна, прислушиваться к звенящей тишине и чувствовать, как ноги подкашиваются от свинцовой усталости? Нет. Разум, затуманенный недосыпом, выдал единственное внятное решение, примитивное, как инстинкт животного: спа-а-а-а-а-ать. Вернуться туда, откуда только что с таким трудом выбрался. Обратно в небытие. Оттолкнулся от прохладной ставни. Поворот был неуклюжим, тело повиновалось с задержкой, будто сигналы из мозга шли по оборванным проводам. Несколько шагов назад, к кровати. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, эхом в пустой черепной коробке. Пружины под тонким матрасом заскрипели жалобно и предательски громко, когда просто рухнул на бок, не пытаясь лечь аккуратно. Не до изящества. Лицо вонзилось в подушку – все ту же, влажную от предыдущего пота, теплую, пахнущую, старым пером и чем-то кисловатым, своим собственным дыханием. Запах был густым, навязчивым, заполнял ноздри, смешиваясь с лекарственным шлейфом, витавшим в комнате. Легендарный белый халат. Он был повсюду. Душил под горлом, несмотря на расстегнутый воротник — ткань все равно впивалась в кожу. Лип к спине, к бокам, обволакивал ноги тяжелой, недышащей пеленой. Попытался дернуться, сбросить его, но движение требовало слишком много сил. Рука лишь беспомощно дернулась, пальцы скользнули по скользкой ткани на груди и замерли. Ладно. Пусть будет. Пусть этот дурацкий саван останется на мне. Лишь бы… Лишь бы сон. Он накатывал не волной, а медленным, неотвратимым подъемом темной воды. Сначала это было просто физическое ощущение — невыносимая тяжесть век. Они слипались, будто склеенные сладким, липким сиропом. Каждое моргание становилось все медленнее, все труднее. Свет из щелей ставень, еще недавно режущий, теперь расплывался в мутные, желтоватые пятна за закрытыми веками. Звуки… Тишина комнаты не была абсолютной. Где-то очень далеко, за пределами сознания, может, за стенами домика, может, внутри моей собственной головы, гудел низкий, монотонный фон. Как шум моря в раковине, приложенной к уху. Или как собственный ток крови, усиленный в тысячу раз усталостью. Опять лежал на боку, как Обломов, подогнув одну ногу, вторая вытянута, неудобно, колено упиралось во что-то твердое под матрасом. Рука была зажата под грудью, начинала неметь, покалывать иголочками. Но двигать ее было невозможно. Мышечная слабость превратилась в полный паралич воли. Тело больше не принадлежало мне. Оно было тяжелым, чужим, пригвожденным к скрипучей койке. Жар от халата теперь ощущался иначе — не как внешний дискомфорт, а как внутреннее пекло, разлитое по венам, пульсирующее в такт замедляющемуся сердцебиению. Тук… Тук… Тук… Удары отдавались где-то в основании горла, тяжелые, редкие. Попытка ухватиться за нить рассуждения, за внятный вопрос — и провал. Разум скользил вниз, по наклонной, в темноту. Сопротивляться было бессмысленно. Да и не хотелось. Эта темнота манила. Она обещала не забвение даже, а просто отсутствие. Отсутствие жара, отсутствие тяжести, отсутствие этих неотвеченных, мучительных вопросов, висящих в пустом домике. Дыхание становилось глубже, реже. Воздух входил и выходил сам по себе, без моего участия. Лишь смутно регистрировал движение грудной клетки — вверх, медленно, с усилием, словно поднимали тяжелую плиту, потом вниз — падение. В горле пересохло, но глотать было лень. Язык, тяжелый, ватный, лежал во рту. Губы слегка приоткрылись. Слюна собралась в уголке рта, теплая капля. Не стал ее убирать. Оставалась только навязчивая, властная потребность в небытии. И оно приходило. Не сном, а поглощением. Темная, теплая, вязкая смола заливала сознание снизу вверх, неспешно, неотвратимо. Последняя внятная мысль, скользнувшая, как тень: «А что, если…» — оборвалась на полуслове. Не дополнена. Забыта. Мыслительный процесс остановился. Остался только ритм (ритм, ритм и ещё раз ритм) дыхания, сердца, тиканья невидимых часов в глубине черепа. Тише, тише… Грань стерлась незаметно. Одно мгновение — еще смутное ощущение собственного маленького «я», придавленного к кровати, закутанного в белый саван жара. Следующее — ничего. Абсолютная, безмолвная, лишенная даже сновидений тьма. Сон пришел. Быстро? Нет. Неотвратимо. Как падение в глубокий, бездонный колодец, где нет ни света, ни звука, ни самого падающего. Только поглощение.

«…»

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным просачиванием чернил сквозь промокашку. Открыл глаза. Потолок. Та же трещина, та же картина, тот же паук, плетущий сети из пыли в солнечных львах. Но что-то сдвинулось. Сдвинулось внутри. Недосып, вчерашний свинец, расплавленный в костях, не исчез — он кристаллизовался. Осел тяжелой, мутной солью в суставах, натянул кожу лица болезненной маской. Я был не выспавшимся. Я был выщелоченным. Пустым сосудом, в котором гулял лишь ветер усталости да осадок тревоги. «Разминочка». Это слово прозвучало в черепной коробке с издевательской фальшью. Как приглашение на бал к парализованному. Но инстинкт выживания, тот самый, что заставляет червяка извиваться на крючке, сработал. Надо было двигать окаменелостью, именуемой телом. Сначала пальчики. Они лежали на груди, холодные и чужие, как морские звезды, выброшенные на берег. Заставил их сжаться в кулаки. Суставы скрипели протестом, словно ржавые шестеренки в часах, остановившихся сто лет назад. Боль — острая, игольчатая — пронзила костяшки. Разжал. Повторил. Пальцы оживали мучительно, медленно, наполняясь покалывающей жизнью, похожей на уколы булавок. Тело — не храм. Тело — заброшенная мастерская, где инструменты покрыты патиной неупотребления. Запястья, поворот вправо, скрип, как у несмазанной двери в склепе. Влево — тот же скрежет, тот же укор стареющей плоти. Круги. Малые, жалкие. Казалось, кости вот-вот протрут себе дорогу сквозь тонкую кожу. Жар под халатом усиливался от микроскопических усилий. Капля пота скатилась по виску — солёная слеза без причины. Слёзы без видимой причины — признак… Теперь разомнем шею, это храм скованности! Поворот головы вправо — мир поплыл, закружился в мутном водовороте. Боль в мышцах шеи была тупой, глубокой, как старый зубной нерв. Влево — тоже самое, только с привкусом тошноты где-то в подложечке. Запрокидывание головы назад — потолок навис грязно-белой плитой, трещина превратилась в бездонный каньон. Опускание вниз — взгляд уперся в грубую ткань халата на груди, в складки, казавшиеся сейчас рельефом чужой, незнакомой планеты. Голова — шар на ржавой оси. Каждый поворот — пытка для металла, утратившего гибкость. Плечики, пожим. Поднять их к ушам — будто тащишь на себе невидимые кандалы, налитые расплавленным оловом. Задержать на секунду — мышцы дрожали мелкой дрожью загнанного зверька. Опустить — тяжесть рухнула вниз, отозвавшись ноющей болью в лопатках. Еще раз. И ещё. Скрип сухожилий, хруст позвонков — звуковая дорожка к фильму ужасов под названием «Моё Утро». Спина… Арка. Попытка прогнуться назад, сидя на краю кровати. Позвоночник ответил резкой, стреляющей болью где-то между лопаток. Как будто кто-то вогнал туда ледяной клин. Сгорбиться вперёд — боль сменилась давящим, тупым ощущением в пояснице, словно там застрял камень. Гибкость — привилегия юности и змей. Мне же, не занося в этот список богатырское тело, достался позвоночник старика, собранный из обломков недавнего падения. Поднять правую ногу, согнутую в колене. Бедро горело огнём неподвижности. Коленный сустав хрустнул громко, зловеще, как сломанная ветка в тишине леса. Поставить на пол. То же с левой. Больше походило на установку монумента, чем на движение. Встать. О, этот момент! Перенос веса на ноги. Пол под босыми ступнями — шершавый, прохладный якорь реальности. Но ноги дрожали. Дрожали мелко, как лист осины на ветру, едва удерживая тело – эту неуклюжую баржу, груженную усталостью. Постоял так, дыша ртом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. «Встать — значит бросить вызов гравитации собственного бессилия». Дверь. Знакомая, деревянная, с потертой ручкой. Взялся за неё. Дерево было шершавым, прохладным. Поворот ручки — скрип, громче, чем в моих суставах. Толчок. Дверь открылась, пропустив поток свежего утреннего воздуха. Он ударил в лицо – чистый, холодный, пахнущий деревьями, сырой землёй и чем-то горьковатым, возможно, увядающей травой. После спертой духоты домика это было как глоток ледяной воды. И как пощёчина. Воздух обжигал лёгкие, заставлял вздрогнуть всем телом. «Совёнок». Знакомый пейзаж, ставший чужим. Солнце уже поднялось достаточно высоко, бросая длинные, резкие тени от сосен и домов-бочонков. Трава, ярко-зеленая, местами примятая, сверкала росой, как рассыпанные бриллианты. Но красота эта была безжизненной, как картина в музее. Тишина. Та же гнетущая, абсолютная тишина, что царила в домике, но здесь, на просторе, она казалась ещё громче, ещё невыносимее. Ни криков детей, ни смеха, ни звяканья посуды из столовой. Ничего. Только шелест листвы где-то высоко да отдаленное, монотонное жужжание мухи. Тишина после битвы – это не покой. Это вакуум, высасывающий душу. Ступил на тропинку. Мелкий гравий хрустнул под ногами, неприятно колол подошвы. Халат, этот белый саван, развевался на утреннем ветерке, цепляясь за колючие ветки кустарника. Он напоминал о своей нелепости, о своём происхождении. Медпункт. Вот куда надо. Туда, где витал этот лекарственный запах, прилипший к халату, к воспоминаниям. Туда, где, возможно, были ответы. Или новые вопросы. Я пошёл. Шаг, шаг, шаг, ещё шаг, ещё, ещё, ещё, ещё. Ноги всё ещё были ватными, но движение, хоть и медленное, хоть и дающееся с усилием, начало разгонять кровь. Жар под халатом немного спал, сменившись прохладой утра на коже. Но внутри оставалась дрожь — не от холода, а от напряжения, от ожидания. Каждый барак, мимо которого проходил, казался спящим чудовищем с закрытыми ставнями-глазами. Пустые качели качались сами по себе, скрипя жалобно, как привидения забытых игр. Идти по знакомому миру, превратившемуся в декорацию апокалипсиса — значит ощущать себя последним зрителем на спектакле, где актёры исчезли, а пьеса продолжается. Тропинка вилась между сосен. Солнечные пятна дрожали на земле. Воздух был чист и пронзителен. И всё это – сосны, солнце, чистота – казалось насмешкой. Контраст между внешней идиллией и внутренней пустотой, между свежестью утра и гнетущей усталостью, между яркой зеленью и белым саваном халата — был невыносим. Красота мира меркнет, когда ты в нём один. Она становится не утешением, а обвинением в твоей ненужности. Впереди показалось здание. Невысокое, миниатюрное, с тёмной вывеской. Окна были закрыты ставнями. Дверь — массивная, деревянная. Казалось, оно дышало тем самым лекарственным холодком, что преследовал меня. Это была не точка назначения. Это была новая дверь в неизвестность. Остановился в нескольких шагах. Сердце снова забилось чаще, но теперь не от усилия, а от чего-то иного. От предчувствия? От страха? От надежды? Иногда цель пути страшнее самой дороги. Потому что за дверью может быть как спасение, так и пропасть. Подошёл ближе. Вдохнул полной грудью. Воздух пахнул сосной, землёй и да, тем самым. Антисептиком. Йодом. Чем-то ещё, химически-острым. Рука сама потянулась к холодной железной скобе дверной ручки. Прикосновение металла обожгло кожу ледяным укусом. Сжал скобу. Готовность была нулевой. Уверенность — ниже плинтуса. Но назад пути не было. Только вперёд. В прохладный полумрак, пахнущий тайной и болью. Жизнь — это череда дверей. Некоторые открываешь с надеждой. К этой прикоснулся с ощущением, что за ней — разбитая склянка моей вчерашней реальности. Я нажал. Дверь медленно, со скрипом, поддалась. Тишина медпункта встретила меня не просто прохладой — ледяным дыханием заброшенного склепа с аптечным запахом. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, отрезая яркий мир «Совёнка». Внутри царил полумрак. Ставни плотно закрыты, лишь узкие лучи солнца пробивались сквозь щели, выхватывая из темноты пыльные столы, стеклянные шкафы с рядами склянок, тени которых тянулись по стенам, как длинные, тонкие пальцы. Воздух густой, насыщенный — формалин, спирт, пыль и под ним что-то сладковатое, приторное, как испорченный сироп. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. И тогда увидел его. Нет, не легендарного актёра канадских фильмов для взрослых с татуировкам. Этот был с выразительными чертами лица и утонченной внешностью. Его волосы темные, с легким фиолетовым оттенком, аккуратно уложены, но при этом сохраняют естественную небрежность, что придает ему особый шарм. Глаза большие, с длинными ресницами, и имеют глубокий фиолетовый цвет, который притягивает взгляд и подчеркивает его красоту. Он носит очки с тонкой оправой, что добавляет «интеллектуальности» его образу. Он сидел за самым дальним столом, склонившись над толстой, потрепанной книгой в коленкоровом переплете. Свет от настольной лампы с зеленым абажуром падал узким конусом, освещая его руки, страницы и часть лица. Молодой. Очень. Лет девятнадцати, от силы двадцати. Лицо бледное, почти прозрачное в этом свете, с характерным подбородком и губами. На носу — очки в тонкой металлической оправе, которые он нервно поправлял указательным пальцем. И атрибут каждого уважающего себя доктора или ученого — белый халат. Почти истый, наглухо застегнутый, чуть великоватый, с рукавами, закрывающими кисти рук. Он выглядел в нем как школьник, нарядившийся во взрослого. Или как призрак медицины, застрявший здесь по ошибке. Сделал гигачадовский шаг вперед. Скрип половицы под босой ногой прозвучал, как «выстрел в тишине собора». Он вздрогнул так сильно, что чуть не уронил книгу. Глаза, большие и фиолетовые за стеклами очков, метнулись ко мне, полные внезапного, животного испуга. Он вскочил, стул отодвинулся с пронзительным скрежетом по полу. На его манжете — крошечное пятнышко от чернил, фиолетовое, как синяк. Он пытается прикрыть его рукой — З-здравствуйте! – выдохнул он, голос его был выше, чем можно было ожидать, слегка дребезжащий, словно не настроенная струна. Он сглотнул, попытался выпрямиться в своем мешковатом халате, но выглядел это скорее как попытка соломинки стать дубом. — Ч-чем могу помочь? Тонкая нота йода под формалином, пыль на страницах его книги пахнет старыми библиотеками и чужими пальцами. «Брат, мы как ниггеры из одного гетто — должны друг друга за миллионы миль чуять». Подошел ближе, медленно, давая ему время собраться. Жар под моим собственным халатом сменился внутренним холодком наблюдения. Детали складывались в картину: дрожащие кончики пальцев пианиста (в смысле тоненькие и бледные), лежавших на книге; слишком быстрый взгляд, скользящий по мне и тут же отводящийся в сторону, к пыльной полке с банками; легкая сутулость, как будто он хотел стать меньше, незаметнее. «Да-а-а, худоват будет, но не совсем дрищ, есть куда расти». — Добрый день, — начал я, голос нарочито ровный, бархатистый, контрастирующий с его вибрацией. — Простите за беспокойство, не могли бы просветить меня? — Мягко указал на свой белый халат — его двойника, но в более потрепанном, застиранном виде. — Обнаружил себя в этом специфическом облачении. Память, знаете ли, подводит после слишком крепкого сна. Или чего-то еще. Позволил легкой, едва уловимой улыбке тронуть уголки губ, намекая на абсурдность ситуации. Он моргнул несколько раз, словно пытаясь расшифровать мой тон. — А-а... Да. Халат. Конечно, — он кивнул слишком резко. — Это... Это наши. Лагерные. Медпунктовские, — он сделал паузу, снова сглотнул. — Вы… Вы его нашли здесь? Надели? — Судя по всему, он сам нашел меня, — парировал легко, подходя к его столу и небрежно опираясь рукой о край. Мой взгляд скользнул по корешку книги — «Основы хирургии. Том 1». Интересно. — Проснулся — и вот он, мой новый стиль. Несколько занимательный, но очень гигиеничный. Он фыркнул — короткий, сдавленный звук, тут же подавленный. На щеках выступил легкий румянец. — Э-это... да. Гигиена — это важно. Очень, — он заерзал. — Э-э-э, я… Я могу его принять. Халат. Если вы... Не хотите его носить, конечно. — О, ношение — это полдела, — возразил с мнимой серьезностью. — Главное — понимать, почему его носишь. Имею ли я, к примеру, честь находиться в присутствии светила местной медицины? Доктора...? — Намеренно не закончил, поднимая вопросительную бровь. Он покраснел еще сильнее, чуть ли не до корней волос. — Нет! То есть... Я не доктор. Я... практикант! — Он произнес это слово тихо, как признание в некоем преступлении. — Студент. Третьего курса. Медицинского института, — он нервно поправил очки. — Меня направили сюда н летнюю практику в лагерь… — Практикант! — воскликнул я с нарочито теплым восхищением, наблюдая, как он напрягается от моего тона. — Вот оно как. Значит, наше здоровье — в надежных, пусть и еще обучающихся, руках? — Мягко подчеркнул «обучающихся». Он кивнул, избегая моего взгляда. Рука его потянулась к переносице очков снова, привычный нервный жест. — Да. Я... Стараюсь. К-как могу… Его взгляд уперся в стол, в раскрытую страницу с анатомическим рисунком. Он казался отстраненным, даже когда говорил, будто часть его сознания все еще витала среди схем и латинских терминов. Застенчивый до болезненности, робкий, словно боящийся собственной тени, и в то же время — отчужденный. Как будто между ним и миром, включая меня в этом халате, стояло толстое, невидимое стекло учебника. Он был здесь, но мыслями — там, в безопасном мире теорий и правильных ответов. — «Совёнок» — место для практики... необычное, — заметил небрежно, разглядывая пыльную спиртовку на полке рядом. — Особенно сейчас. Такой вакуум, как будто весь лагерь вымер. Не находите? — Бросил эту фразу как небрежное наблюдение, но внимательно следил за его реакцией. Он снова вздрогнул, почти незаметно. Его пальцы сжали край книги. — Да… Тихо. Очень, — он быстро поднял на меня взгляд и так же быстро отвел. — Каникулы... Дети в-веселятся. В-вожатые... Тоже, н-наверное… Почти все, — он говорил отрывисто, словно выдавливал слова. — Персонал, повара, э-э-э, м-м, я, — пауза, — вы… — он произнес это с легким удивлением, как будто мое существование было для него небольшим научным феноменом. — Неожиданное пополнение, — согласился, улыбаясь уже искреннее, поймав его растерянность. — В белом халате, как и вы. Почти коллеги, — слегка распахнул полы своего халата, демонстрируя обычную рубашку под ним. — Хотя моя практика, боюсь, ограничивалась лишь умением отличить аспирин от валидола. И то не всегда успешно, — колкость была завуалирована самоиронией. На его губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Мимолетная, робкая тень. — Это тоже полезное умение, — пробормотал он, снова утыкаясь взглядом в книгу, но уже менее напряженно. Он казался немного растерянным моей неформальностью? Легкостью? Иронией, которую он, возможно, чувствовал, но не мог точно расшифровать. — Я... Я могу взять ваш халат? Для... Стирки. Или учета, — он снова заговорил о деле, о конкретике, как о спасительном плоту в разговоре. — Пожалуйста, — начал расстегивать пуговицы. — Хотя, признаться, он уже стал мне почти родным за эти… Сколько там? Дни? Часы? — Снял халат, ощущая мгновенное облегчение от прохлады воздуха. Сложил его небрежно. — Вот. Возвращаю в лоно профессиональной медицины, — протянул ему сверток. — Надеюсь, вы, как будущее светило, найдете ему достойное применение. Или хотя бы объясните, как он оказался на мне. Он взял халат осторожно, как хрупкий артефакт, держа его кончиками пальцев. — Я... Постараюсь узнать. Может... В журнале что-то есть, — он кивнул в сторону старого журнала на столе, покрытого слоем пыли. Он выглядел одновременно смущенным моей просьбой и облегченным тем, что разговор возвращается в безопасное русло регистратуры. Робкий, стеснительный, интеллигентно-отстраненный студентик в слишком большом халате и с книгой по хирургии в руках — странный страж этой пустоты. И в его глазах, мельком на меня брошенных, читалась не просто застенчивость, а какая-то глубокая, почти болезненная отчужденность от происходящего, словно он и сам был лишь практикантом не только в медицине, но и в самой этой реальности. Отлично, коллега! Цирк закрыт, гвоздь программы, то бишь я, удалился за кулисы реальности, а передо мной, как воплощение студенческой невинности, стоит этот, ну, практикант. В очках. Которые сейчас, кажется, пытаются сползти по носу от смущения. Классика жанра. Глубокий вдох, разминаю плечи, принимаю позу оратора, но с легким налетом циркового шпагоглотателя после тяжелого номера. — Ну что, дружище недопеченный? — начинаю, голосом, в котором смешались громкость медного таза и усталость человека, перевидавшего слишком много студенческих казусов. — Шапито, как видишь, свернуто. Фокусы показаны, публика, в лице начальства отряда, разбежалась, довольная или не очень — не суть. А мы с тобой остались. Два островка разбитых надежд на медицинском Олимпе, выброшенные волной академического невезения на этот благословенный пляж практики. Ха! Практики! Звучит почти как «каникулы», да? Только вместо мороженого — бинты, вместо волейбола — измерение давления у сонных вожатых, а вместо романтических вечеров — заполнение километровых журналов почерком, больше похожим на следы нервного тика. Подхожу ближе, практикант слегка отшатывается, поправляет очки. Снижаю тон, переходя на конфиденциальное рычание. — Так вот, насчет тебя, очкарик. — Пауза для драматизма. — Ты же, как и я, не просто случайный прохожий в белом халате, на который умудрился посадить пятно от йода еще до завтрака? Ты — практикант. Да-да, не смейся, хотя у тебя, судя по выражению лица, сейчас смеховая истерика маловероятна. Практикант. Это не диагноз, хотя звучит как редкая форма профессиональной деформации. Это — статус. Почетное звание изгоя от медицины! Практикант + пара... паразит? Параноик? Парадокс? Все сразу! Ты, голубчик, как и я, был мягко, но неумолимо выдворен из стен альма-матер с напутствием: «Иди, чадо, набирайся опыта где-нибудь подальше». Вот мы и здесь. Угу, «пара» на одном берегу. Две жертвы образовательной системы, выброшенные на практические рифы этого детского царства-государства! Замечаю, как он напрягся при слове «выдворен», и щедро разбавляю горечь сарказма шуткой. — Не кисни, родной! — Хлопаю его по плечу так, что он чуть не подпрыгивает. — Смотри на это как на полевые испытания! Если выживешь здесь, среди сопливых орд и вечно голодных комаров размером с вертолет, то любая больничная палата покажется тебе курортом в Баден-Бадене! А твоя застенчивость... — Прищуриваюсь, разглядывая его, как редкий экспонат. — О, это наш козырь! Врач должен быть немного загадкой. Как Шерлок Холмс, только в очках и с дрожащими руками при виде собственного отражения в лоснящемся лбу начальника смены. Пациенты, читай — дети, будут тебя обожать! Ты для них — большой, умный, но безобидный жучок в очках. Идеально! Он пытается что-то промямлить, но я уже вошел во вкус. — И запомни, Вася! — Решил, что его зовут Вася. Подходит. — Никаких «вы» между нами. Мы с тобой — ровесники. Два сапога, нет, два скальпеля, затупившихся об гранит науки, но еще способных на подвиги вроде грамотной обработки ссадины от неудачного прыжка через «козла». Говори мне «ты». Или не говори вообще — кивай, как милый пингвиненок. Я пойму. «Вы» — это для начальства, для профессоров, которые нас любезно попросили расширить горизонты практического опыта за пределами университетских стен. Для них — «вы», с придыханием и замиранием пульса. А между собой, братья по несчастью и перекиси водорода, — только «ты»! Понял, Васек? Практикант — Вася — кивает так усердно, что очки вот-вот слетят. Он покраснел до корней волос, но в уголках губ дрожит подобие улыбки. Успех! — Вот и славненько! — Заключаю, довольный собой и миром. — А теперь, товарищ практикант, отбросим ложную скромность и направим стопы в сторону столовой. Там, если повезет, нас ждет подобие компота и котлета, чей возраст и происхождение — тайна, покрытая мраком кулинарного колдовства. Но мы же будущие врачи! Наш желудок — сталь, нервы — канаты, а любопытство, — бросаю на него игривый взгляд, — о, наше любопытство должно быть ненасытным! Вперед, на разведку боем! Авось, и практический опыт гастрономических рисков пригодится. Кто знает, что ждет нас завтра? Может, массовое отравление недозрелыми яблоками? Или эпидемия страшной болезни «нехочуха»? Мы должны быть готовы ко всему, Вася! Как сказал один мудрец, точнее, как сказал «я» только что: «Практикант, познай тайну лагерной котлеты — и ты познаешь всю глубину медицинской практики!» Пошли, а то опоздаем, и нам достанется только философский камень, то есть, прости, камень из компота. Подхватив под локоть все еще слегка ошалевшего, но уже не сопротивляющегося Васю, поволок его в сторону общепита, мысленно уже сочиняя эпический отчет о первом дне совместного практикантского выживания. Главное — не отпускать напор, сыпать шутками как горохом из дырявого мешка, и помнить: даже самый тихий очкарик рядом с тобой — уже не одинок в этом безумном, веселом, слегка воняющем йодом и детскими слезами, мире летней медицинской авантюры. А там, глядишь, и до настоящих покойников дослужимся, то есть до нормальной практики! Мечтать-то не вредно. Шаг в сторону столовой — это не просто перемещение в пространстве, это сага! Эпос в кроссовках! И я, как Гомер этой лагерной «Одиссеи», только вместо кифары — сарказм, а вместо циклопа — отсутствующая Ольга Дмитриевна, поведу нашего тихоню-практиканта сквозь бурлящие воды пионерского бытия. Движение начинается. Широко шагаю, размахиваю руками, словно дирижирую невидимым оркестром из пионерских криков и стрекота кузнечиков. Василий семенит рядом, стараясь держаться в моей тени, как мелкая рыбёшка у кита. Воздух гудит от жизни: где-то визжат в догонялках, где-то мячик цокает о асфальт, а старшие отряды, томно развалясь на скамейках, решают мировые проблемы с видом древнегреческих философов у фонтана. — Так-так-так, Васенька, — завожу я, не снижая темпа, голос мой льется, как тот самый компот, к которому мы держим путь, — только что мы установили базовые принципы практикантского сосуществования! «Ты» вместо «вы», взаимопомощь в деле уклонения от особо каверзных поручений Панамки и Виолетты Церновны Коллайдер, а также священный ужас перед котлетой неясного происхождения. Фундамент заложен! Теперь, брат мой по несчастью и перекиси водорода, углубимся в детали! — Бросаю на него лукавый взгляд. — Откуда ветер дует? Какие пенаты тебя, бедолагу, породили и выплюнули на берега нашего милого «Совёнка»? Родители кто? Не потомственные ли гинекологи? Или, может, мамаша — светило проктологии? — Подмигиваю. — Гены, знаешь ли, штука коварная! Может, у тебя тайный дар к ректальным исследованиям просыпается? А? Евгений вздрагивает, будто его ткнули в бок. Его очки нервно подпрыгивают на переносице. Он косится на шумную ватагу малышни, проносящуюся мимо с воплями «Салочки!». — Эм… — он мямлит, запинаясь, — меня, вообще-то, Евгений зовут… И родители… Они… Обычные… Инженеры… Но все остальные родственники — врачи высшей категории и многопрофильные специалисты. — Евгений! — перебиваю с театральным изумлением, хлопая себя по лбу ладонью так, что эхо разносится по аллее. — Батюшки светы! Да это ж имя с корнями! С историей! Евгений Онегин, понимаешь? «Мой дядя самых честных правил…» — начинаю декламировать с пафосом, но тут же сбиваюсь. — Хотя, честно говоря, больше в тебе Онегина не вижу. Скорее, Ленского — такой же нежный, робкий, стихи, наверное, пишешь тайком в тетрадочку? Про тополиный пух и девочку-пионервожатую с косичками? Ха! Не отпирайся, вижу по глазам! Глаза — зеркало души, а твои — как два растерянных омутка в оправе! Так вот, Женя-Васенька, инженеры — это солидно! Надежные люди! Гаечные ключи, чертежи, наверное, и тебя к порядку приучили? Ага! Вот почему ты так аккуратно бинты складываешь — инженерная точность! Чудесно! Значит, медицинская стезя — бунт? Вызов семейным традициям? Романтический порыв спасать человечество от аппендицитов и сбитых коленок? Говори, не таись! Мы проходим мимо памятника Генде. Парочка старшеклассников лениво перебрасывается словами у подножия. Евгений бросает на них быстрый, почти завистливый взгляд — вот, мол, как просто общаться. — Ну… — он мнется, ковыряет кроссовком трещинку в асфальте, — не совсем бунт… Просто… Показалось интересным… А вы… То есть ты… Сам откуда? — Ага! Переводишь стрелки, хитрюга! — весело хлопаю его по спине, отчего он кашляет. — Старая тактика! Но Погуляйкина, голубчик, так просто не проведешь! Я — дитя улиц! Нет, не трущоб, не подумай! Дитя широких проспектов и узких коридоров городской поликлиники номер, скажем так, номер неважно! Отец мой, — понижаю голос до конспиративного шепота, — легендарный человек! Фельдшер скорой помощи! — Нагло вру ему. — Человек, который мог одной левой поставить капельницу пьяному десантнику в движущейся «буханке», а правой — написать эпический отчет так, что у начальства слеза умиления катилась! Мать — медсестра-анестезистка, женщина с руками золотыми и взглядом, способным усыпить бегемота! — Снова ложь. — Я вырос среди запаха антисептиков и звуков сирен! Медицина — не профессия, Вася, это судьба! Как родинка! Как… Как привычка грызть ногти! — Замечаю его скептический взгляд. — Ладно, может не совсем. Но факт остается фактом: я здесь, как рыба в воде! А ты, Васек, — ты пока малек в аквариуме. Но ничего, подрастешь! Под моим чутким руководством! Так что, насчет девочек? Есть на горизонте? Какая-нибудь сокурсница с горящими глазами и стетоскопом на шее? Или, может, тут, в «Совёнке», сердце ёкнуло при виде строгой вожатой старшего отряда? О, вижу, покраснел! Значит, есть объект! Говори, кто она? Неужели та самая, что с косичками и взглядом, как у молодой совы? Хищница! Евгений пунцовеет до корней волос. Он кажется готовым провалиться сквозь землю. Его ответ — едва слышное бормотание. — Да нет… Ничего такого… Просто… Знакомые… И вообще, неудобно… — Неудобно! — восклицаю я, останавливаясь посреди дорожки и широко раскинув руки, так что пара пробегающих пионеров вынуждена меня обойти. — Да в любви и на войне все средства хороши! А медицина, Вася, это и любовь, и война одновременно! Война с хворью, любовь к страждущему! Так что осваивайся! Присматривайся! А пока, — снова беру его под локоть и тащу вперед, — пока удовлетворимся твоей красноречивой краснотой щек! Интрига! Загадка! Шифр, который мне, Погуляйкину, еще предстоит взломать! Мне нравится! Недосказанность — двигатель прогресса и источник величайших анекдотов! Помню, как у нас на третьем курсе Петров… Спускаюсь в пространный, слегка приукрашенный рассказ о романтическом провале сокурсника, щедро сдабривая его медицинским жаргоном и собственными философскими отступлениями о природе любви в условиях дефицита спальных мест и избытка формалина. Евгений слушает, изредка кивая, поглядывая то на меня с осторожным любопытством, то по сторонам. Он ловит обрывки пионерских разговоров: «А Славка сказал…», «Дай до домика добегу!», «Не дерись!». Его лицо понемногу расслабляется. Он даже улыбнулся паре раз в самых неожиданных местах моего повествования — видимо, мой фирменный абсурд его потихоньку покоряет. Это расстраивает. — …вот так-то, Васек! — завершаю сагу о Петрове, подходя к желанной цели. — Любовь — диагноз сложный, рецидивирующий, но в большинстве случаев не смертельный! Главное, правильный подход и, — нюхаю воздух с преувеличенным смаком, — и своевременная подпитка! Чую? Чую! Аромат нашей святой святых! Запах надежды и потенциального пищевого отравления! Столовая, брат мой практикантский, приветствует страждущих! Перед нами открывается живописный уголок природы, где природа и рукотворные объекты гармонично переплетаются. В центре композиции находится дом, который, кажется, вырос из самой земли, словно часть леса. Его стены, покрытые патиной времени, отражают историю и уют, который он хранит внутри. Окна, словно глаза, смотрят на окружающий мир, приглашая заглянуть внутрь. Дом окружен высокими деревьями, которые тянутся к небу, создавая ощущение уединения и защищенности. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву, освещая пространство мягким, теплым светом. Трава под ногами свежая и зеленая, а тропинка, ведущая к дому, выложена плиткой, которая кажется частью ландшафта. На заднем плане виднеется автомобиль, который, кажется, тоже стал частью этого пейзажа, словно он здесь уже много лет. В целом, изображение передает атмосферу спокойствия и умиротворения, приглашая зрителя остановиться и насладиться моментом. На деле перед нами открывается вид на неказистое, но шумное здание столовой. Из распахнутых дверей несется гул голосов, звон посуды и тот самый, ни с чем не сравнимый лагерный запах — тушеная капуста, компот и что-то жареное, возможно, те самые котлеты-мученики. Евгений вздыхает — то ли с облегчением, что доплелись, то ли с предчувствием гастрономических испытаний. Он поправляет очки, пытается придать лицу выражение решимости. — Так вот, Вась, — хлопаю его по плечу в последний раз перед входом в этот храм общепита, — запомни главное правило выживания в «Совёнке»: улыбайся, кивай и будь готов ко всему! Как к романтическим терзаниям, так и к загадкам лагерной кулинарии! А личные тайны, — подмигиваю ему, — они пока подождут. Как и твое настоящее имя. Вася — имя сильное! Мужицкое! Подходит! Не расстраивайся! Вперед, практикант! На амбразуру котлетного котла! И помни: что бы ни лежало на тарелке — это бесценный опыт! И потенциальный повод для нового эпического рассказа завтра утром в медпункте! Пошли, а то все сливки с компота снимут! Подталкивая слегка ошалевшего от моего словесного потока, но уже не сопротивляющегося Евгения-Васю в гостеприимно зияющий провал двери столовой, вступаю в новый акт нашей лагерной саги, уже предвкушая, какие невероятные истории родит сегодняшний обед под аккомпанемент пионерского гама и вечного вопроса: «А что это было зеленое в каше?». Главное, не останавливаться, не молчать, и превратить каждый шаг, даже к котлете, в приключение. Ведь в «Совёнке» даже поход за едой — это практика. Практика выживания, юмора и искусства быть топовым челиком. Пространство столовой «Совёнка» обрушилось на нас гулом, сравнимый разве что с взлетом эскадрильи реактивных кузнечиков. Воздух, густой от пара подносов, аромата тушеной капусты, переходящего в подгоревший, и вечного компотного духа, вибрировал от криков, звонов ложек и топота сотен ног по линолеуму. Мы замерли на пороге, держа в руках подносы с тем самым «угощением»: мутной похлебкой с плавающими островами жира, котлетой, напоминающей обветренный кирпич эпохи развитого социализма, и стаканом компота цвета заката над заводской трубой. — Ну что, Васенька, — вздохнул я, окидывая взглядом моря пионерских затылков и спин, — похоже, пролетарский рай оказался переполнен. Ни одного свободного стульчика! Как будто Ленин лично объявил бесплатную раздачу мороженого и сборных моделей спутника! Все заняты поглощением материальной базы светлого будущего. Мы попетляли между рядами, как два корабля в шторм, уворачиваясь от размахивающих ложками юнг и орущих вожатых, пытающихся водворить хоть подобие порядка. Каждый стол казался крепостью, неприступной для посторонних. Евгений нервно поправлял очки, его поднос дрожал в руках, угрожая обрушить мутное месиво похлебки на незадачливого первоклассника под ним. — Положение, мой брат по медицинскому разуму, критическое, — констатировал, останавливаясь посреди прохода. — Голодные врачи, призванные служить народу, рискуют пасть жертвой истощения прямо на поле битвы с кашей! Так не пойдет! Пролетарии всех столовых, объединяйтесь! — Голос мой внезапно взвился, набирая мощь и пафос, заставляя ближайших пионеров замереть с ложками у рта. — Товарищи! Пионеры и вожатые! Обратите свои взоры сюда! Перед вами — два бойца медицинского фронта! Два страдальца, изгнанных из стен святилища науки, дабы нести свет гигиены и перекиси водорода в массы юного поколения! Мы устали! Мы голодны! Мы нуждаемся в подкреплении сил для дальнейшей борьбы с содранными коленками, солнечными ударами и коварными происками недоеденной котлеты! Я проявлял невиданные чудеса железной стойкости, выгораживая себя от сильного желания перейти на немецкий говор и вести политическую речь иного рода, как один австрийский художник, выступивший с речью перед Рейхстагом. Воздел свободную руку, как оратор на трибуне Мавзолея, поднос с котлетой-кирпичом в другой руке стал моим революционным знаменем. Евгений, казалось, пытался раствориться в воздухе, его лицо пылало ярче пионерского галстука. — Мы верим в светлые идеалы коммунизма! В дружбу народов, выраженную в общей любви к компоту! В равенство и братство, проявляемое в равном праве на место за столом! В научно-технический прогресс, который, будем надеяться, однажды избавит нас от загадок происхождения этой самой котлеты! — Моя речь лилась, обрастая метафорами и слегка искривленными цитатами. — Неужели в этом царстве детства и социалистического реализма не найдется уголка для тех, кто стоит на страже вашего здоровья? Кто готов в любой момент броситься на помощь с бинтом и йодом? Кто, рискуя собственной пищеварительной системой, исследует тайны лагерной кухни во имя науки? Помогите, товарищи! Проявите солидарность! Столовая затихла на мгновение, пораженная этим неожиданным перформансом. Потом грянул смех — сначала робкий, потом всеобщий. Кто-то захлопал. И тут, словно ангел-спаситель в юбке-колокольчике, подала голос Алёна. Она сидела чуть в стороне, за столом, где кроме нее разместились два знакомых лица: Электроник, погруженный в созерцание внутренностей булки хлеба, словно пытаясь вычислить ее кристаллическую решетку, и Шурик, нервно чертивший что-то салфеткой, видимо, очередную схему. — Ой, доктора бедные, — засмеялась Алёна, ее глаза блеснули доброй насмешкой. — Идите к нам, места хватит, у нас тут как раз народ тихий, интеллигентный, не то что эти обжоры, — она махнула рукой в сторону шумных столов. — Видишь, Вася? — торжествующе шепнул оглушенному Евгению. — Революционная риторика еще никогда не подводила! Ленин был прав! Идем на прорыв! Мы протиснулись к их столу. Евгений, казалось, готов был провалиться сквозь линолеум от смущения. Он поставил поднос с такой осторожностью, будто это была хрустальная ваза эпохи Мин. — Разрешите представиться, товарищи интеллектуалы и красавица! — провозгласил я, усаживаясь с размахом. — Я — Погуляйкин. Носитель светлого разума и темного юмора. А это — мой верный оруженосец, коллега по несчастью и практикантскому цеху, Василий! Мастер тишины и виртуоз застенчивости! Евгений вздрогнул, открыл рот, чтобы поправить: — Я… Э-э-э… На самом деле Евг… — Василий! — перебил громко и радушно, хлопнув его по спине так, что он чуть не грохнулся лицом в похлебку. — Скромняга! Не любит пафоса! Но мы-то знаем его истинную ценность! — Я подмигнул Алене. — А вас, прелестная спасительница, я, кажется, знаю? Алёна, луч света в этом темном царстве общепита? — Сама, — улыбнулась она, явно развлеченная происходящим. — А эти два светоча разума? — кивнул на парней. Это я делал, чтобы мой Санчо Панса знал, с кем имеет честь сидеть. — Сергей, — оторвался от булки Электроник, кивнув с вежливой отстраненностью ученого. — А… Александр, — пробормотал Шурик, не отрываясь от салфетки, на которой проступал контур какого-то хитроумного устройства. — Сергей и Александр! — возвестил я. — Гении кибернетики, надежда нации и, судя по всему, единственные, кто способен разгадать алгоритм приготовления этой, — ткнул ложкой в свою похлебку, — этой субстанции. Василий, знакомься: Сергей, т. е. Электроник, Александр, т. е. Шурик, и очаровательная Алёна. Ребята, это Василий. Он пока немножко стесняется, но зато бинты складывает с математической точностью! Евгений-Василий покраснел еще сильнее, едва слышно пробормотал: «Здравствуйте…» и уткнулся в свою похлебку, словно надеясь в ней утонуть. Алёна сдержанно улыбнулась ему, Электроник кивнул с прежней вежливостью, Шурик пробормотал что-то невнятное, погруженный в свои схемы. А вчера нормальные были. Ладно, чужая душа — потёмки. Приступив к трапезе, с театральным выражением исследовал ложку похлебки. — М-да, — философски изрек, разминая во рту неопознанный овощ. — Шедевром кулинарии это не назовешь. Скорее полевой эксперимент по созданию питательной субстанции из подручных средств. Но, черт возьми, сытно! — Энергично принялся за еду. — И даже своеобразно. Этот легкий привкус ностальгии по столовой «родного ПТУ». Эта консистенция, напоминающая о геологических изысканиях, питательна, практична, пролетарски! Василий, не кисни, ешь! Калории — топливо для врачебного гения! Представь, что это бульон из мировой революции! Остроты не хватает, но зато питательности — хоть отбавляй! Евгений послушно ковырял ложкой в тарелке, изредка украдкой поглядывая то на Алену, то на погруженных в свои мысли кибернетиков. Он пытался есть аккуратно, боясь лишнего звука. Я же, напротив, поглощал свой «кулинарный шедевр» с энтузиазмом, сопровождая процесс комментариями о питательной ценности, возможных диагнозах повара и сравнениях котлеты с ископаемыми находками. — Так-то, брат практикантский, — заключил, доедая предпоследний кусок кирпича, — первая битва за место под солнцем, то есть под крышей столовой, выиграна! Благодаря революционной сознательности товарищей и личному обаянию! Запомни: в «Совёнке» стеснительность — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно когда на кону — место за столом и шанс пообедать рядом с красавицей и гениями! — Подмигнул Алене, которая лишь покачала головой, но улыбалась. — Теперь подкреплены, бодры, готовы к новым подвигам! А там, глядишь, и Василий твой раскрепостится или хотя бы перестанет краснеть при упоминании девочек. Мечтать не вредно! Идем, товарищ? Пронзительный звон металлического колокольчика, возвещающий конец трапезы, прокатился по столовой, смешавшись с грохотом отодвигаемых скамеек и последними глотками компота. Мы с Евгением поднялись, наши подносы, очищенные до блеска (голод — лучший повар), красноречиво свидетельствовали о победе над лагерным общепитом. Сделали шаг к выходу, окунувшись в поток пионеров, устремлявшихся к свободе от котлетных оков. — Ну что, Васенька, подкрепились? — спросил, с удовлетворением похлопывая по животу, который теперь напоминал не то мешок с картошкой, не то стратегический запас выживальщика. — Теперь можно и к Гиппократу с чистой совестью и полным желудком. Отчитаемся о гастрономических подвигах. А там, глядишь, и пациент подвернется с чем-нибудь несерьезным. Скажем, заноза в указательном пальце левой ноги. Идеальный случай для начинающего практиканта! Но судьба, вернее, ее воплощение в юбке и с лукавой искоркой в глазах, преградила нам путь у самых дверей. Алёна, словно фея из пионерской сказки, возникла перед нами, слегка запыхавшись. — Эй, доктора, погодите шагать в объятия суровой действительности, — она оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто из вожатых, и понизила голос до конспиративного шепота, отчего ее слова приобрели оттенок захватывающей интриги. — Слушайте сюда. У нас, то есть у меня, Алисы, Лены и Мику, — она перечислила имена с торжественностью, будто представляла членов тайного общества, — созрел план. Пикник. Настоящий. Не на этой прокисшей площади под взглядом бронзового Генды, а там, где воздух пахнет не пылью и хлоркой, а хвоей, земляникой и свободой. Место знатное. Тихое. Озерцо есть. Только, — она сделала театральную паузу, — до него топать. Через лес. По особой тропе. Знаю я ее, час, не меньше. Но оно того стоит, клянусь пионерским галстуком, — она торжественно прижала руку к груди Почувствовал, как Евгений замер у меня за спиной, его дыхание участилось. Алёна же, не теряя темпа, продолжила, обращаясь уже конкретно к нам, копируя мою манеру речи: — С девочками – всё: покрывала, еда (настоящая, бутерброды, фрукты, лимонад), гитара у Мику. А от вас, парни, — ее взгляд скользнул по нам с оценивающей игривостью, — требуется немного рыцарства. Понесете корзинки. Ну и будете нашим эскортом. Лес, знаете ли, хоть и не дремучий, но всякое бывает, комары размером с воробья, например, или белки-хулиганки. — Она улыбнулась во весь рот. — Условия честные? Кормить будем от пуза и развлекать лучшими песнями Мику. Сердце мое, признаться, запрыгало от предвкушения авантюры. Но тут раздался тихий, дрожащий голосок моей тени: — Погоди, стой, а как же… — начал Евгений, ковыряя носком кроссовка стык линолеума, — Мы же… Нам ведь в медпункт… Виолетта Церновна… Она же… — Он не договорил, но по его побледневшему лицу и испуганным глазам за очками было ясно: он видел уже грозную тень нашей руководительницы, ее ледяной взгляд и разгневанные записи в пресловутом «Листе характера», «Оценки» и «Дневнике практики». — Самоволка… Это же… Нарушение устава лагеря… И практики… Нас… Нас выгонят! Или хуже… Повернулся к нему, приняв вид этакого мудрого, всепонимающего наставника, слегка запятнанного авантюризмом. — Василий, Василий, — вздохнул с преувеличенной скорбью, возложив руку ему на плечо. — Ты смотришь на мир сквозь призму страха и параграфов. Позволь же мне, Георгию Мартыновичу Погуляйкину, старшему товарищу и, не побоюсь этого слова, гению лагерного приспособленчества, рассеять твои напрасные тревоги! — Выпрямился, окинув его повелительным взглядом. — Во-первых, вся ответственность за сей стратегический маневр ложится исключительно на мои, Погуляйкина, широкие плечи! Я, как старший по званию (пусть и неформальному) и по опыту выживания в условиях совёнковского медпункта, беру на себя все гипотетические удары судьбы, гнев Виолеттки Церновны и возможные черные метки в твоем белоснежном «Листе характера». Твоя совесть, Васенька, чиста, как слеза младенца и стерильный бинт! Ты — всего лишь послушный практикант, следующий за своим руководителем! Куда поведу — туда и пойдешь! А поведу я, — многозначительно махнул рукой в сторону леса, — к свету, свободе и бутербродам с вкусненькой колбасой! Его лицо выражало сомнение, смешанное с робкой надеждой. — Но если нас поймают… С поличным… На пикнике… Вне территории… — Ах, поймают! — воскликнул с веселым пренебрежением. — Велика беда! Для таких случаев у старого Погуляйкина всегда припасено алиби крепче титановых сплавов Шурика! — Понизил голос до шепота, наклонившись к его уху. — Вариант первый: мы проводили полевые исследования местной флоры на предмет лекарственных растений для пополнения запасов медпункта. Заблудились. Героически боролись с комарами-мутантами. Вариант второй: нас похитили инопланетяне для медицинских экспериментов, но мы, проявив недюжинную смекалку и знание анатомии пришельцев, сбежали. Вариант третий, самый реалистичный: мы спасали заблудившегося в лесу котенка. Виолетта Церновна, при всем ее грозном виде, котятам не сопротивляется. Проверено! — Я подмигнул, это опять была ложь, ложь во благо. — В общем, спи спокойно, Васёк. Голова Погуляйкина не только для того, чтобы в нее есть. Она еще и думать умеет! Стратегически! Видел, как внутренняя борьба отражалась на его лице. Страх перед наказанием, врожденная тяга к порядку боролись с искушением приключения, с робким желанием быть как все, с невольным интересом к компании девушек, особенно к той, что стояла перед нами, лукаво улыбаясь. Наконец, он глухо пробормотал, глядя куда-то в район моих пуговиц: — Ладно… Только… Только если что… Вы… Вы за меня… — «Георгий Мартынович»? — спросил величественно. — И не «вы», а «ты»! Договорились же! И конечно, я! Я же твой щит и броня, Васенька! Ну, и спонсор алиби! — Обернулся к Алене, сияя победной улыбкой. — Товарищ капитан пикника! Отряд рыцарей-носильщиков и телохранителей к вашим услугам! Готовы к выполнению боевой задачи по доставке радости и бутербродов в заповедные уголки леса! Алёна не смогла сдержать смешка. — Отлично! Вижу, уговорили нашего тихоню! — Она кивнула в сторону Евгения, который снова покраснел. — Бегу предупредить девчонок, собрать «снаряжение». А вы, — она указала пальцем в сторону центральной площади, — шагайте туда. К памятнику. Там встретимся всем составом минут через десять. Не опаздывайте, рыцари! Кони не ждут! Точнее, корзинки! — И, бросив нам еще одну искрящуюся улыбку, она стремительно растворилась в толпе. Мы вышли из столовой в полуденное марево. Солнце палило нещадно, тополиный пух висел в воздухе неподвижной белой дымкой. Направляясь к площади, чувствовал, как Евгений идет рядом чуть расслабленнее, но все еще напряженный, как струна. — Так-то, Акакий Акакиевич, — завел свою очередную околесицу, но на этот раз с легким, почти незаметным для него уклоном в сторону разумного. Шаг наш был размеренным, голос — задумчивым, притворно-философским. — Вот видишь, как жизнь поворачивается. Сидели мы тут, две затюканные тени в белых халатах, ждали явления медсестры народу, и вдруг — пикник! Лес! Девичья компания! И даже корзинки понести — не каторга, а честь! — Взглянул на небо, прищурившись от солнца. — Главное в нашей профессии, Вася, помимо знаний, конечно, — это гибкость. Умение видеть возможность там, где другие видят только расписание дежурств и кипы бумаг. Кто сказал, что практика — это только бинты, термометры и отчеты? Нет, брат! Это еще и люди! Их жизнь, их радости, их пикники! — Широко жестикулировал. — Сегодня мы не просто практиканты, сбежавшие с поста. Сегодня мы — часть живого организма под названием «Совёнок». Мы впитываем его атмосферу, его энергию! И знаешь что? Это тоже опыт! Бесценный! Как диагностика душевного состояния коллектива. А Виолетта Церновна, — махнул рукой, — Виолетта Церновна, будь она трижды права в своем стремлении к порядку, иногда забывает, что мы не роботы. Нам тоже нужно солнце, смех и созерцание природы для восстановления душевных сил, потраченных на выслушивание жалоб на боль в мизинце после футбола. Так что идем со спокойной душой. Медпункт? — Снисходительно усмехнулся. — Да я там вчера все перевернул вверх дном и обратно! Картотеку — в идеальный порядок! Лекарства — пересчитал, как казначей Швейцарии! Полы — вымыты до зеркального блеска! Бумаги — заполнены каллиграфическим почерком, достойным писца Средневековья! Там сейчас не то что работать — музей можно открывать! Тишина, покой и стерильность. А нам, живым людям, нужно движение! Воздух! И выполнение рыцарского долга. — Подмигнул ему. — К тому же, кто знает? Может, на пикнике кому-то станет плохо от переедания земляники? И мы, как бдительные медики, окажемся незаменимы! Вот и практика на месте! Он шел молча, слушая мой поток слов, в котором юмор и легкомыслие тонкой пленкой покрывали вполне здравую мысль о необходимости передышки и человеческого общения. Дошел ли до него этот подтекст? Не знаю. Но напряжение в его плечах понемногу спадало. Он даже рискнул спросить: — А далеко… Этот маршрут? И… Безопасно? — Маршрут? — воскликнул. — Да это же прогулка для нежных барышень! Алена проведет — она тут, кажется, каждую тропинку знает лучше, чем анатомию своей куклы в детстве. А безопасность? — Хлопнул себя по груди. — С нами-то?! Издеваешься? Два медика! Мы и медведя при необходимости анестезией усыпим! Шутка! — поспешно добавил, видя его испуганные глаза. — Медведей тут нет. Только белки, и те, говорят, вегетарианки и интеллигентки. Так что бояться нечего. Расслабься, Васенька. Впитывай атмосферу. Готовься к подвигу ношения корзин и отращивай галантные манеры. А там, глядишь, и Алёна… — не договорил, но многозначительно поднял бровь. Он снова покраснел и уткнулся взглядом в дорожку. Мы вышли на просторную площадь, залитую солнцем. У подножия памятника Генде уже копошились фигурки: энергичная Алиса что-то говорила Лене, спокойная Мику настраивала гитарный ремень, а Шурик и Электроник, вероятно, тоже привлеченные в качестве «носильщиков», стояли чуть в стороне, погруженные в свои мысли. Алёна, увидев нас, махнула рукой: — А вот и наши рыцари! Без опозданий! Молодцы! Теперь слушайте план марша… Окинул взглядом нашу разномастную компанию, предвкушение приключения щекотало нервы. Я, легенда медицины, старший практикант и мастер алиби, был готов к новому этапу практики — практики жизни в «Совёнке» во всех ее, порой незапланированных, проявлениях. А Евгений шел рядом, тихий, застенчивый, но уже не пытающийся сопротивляться течению этого бесконечного лета. И в этом была маленькая победа. Дорога в лесную глушь, обещанную Алёной, развернулась перед нами не просто тропой, а настоящим театром жизни «Совёнка» под открытым небом. Воздух, еще недавно пропитанный столовской духотой и тополиным пухом, сменился хвойным бризом, острым, смолистым, дурманящим. Солнце, пробиваясь сквозь кружево сосновых крон, рисовало на земле золотистые пятна-хамелеоны, переливающиеся при каждом дуновении ветерка. Под ногами мягко хрустела прошлогодняя хвоя, перемешанная с упругими подушечками мха и нежными побегами папоротников, разворачивающих свои скрипичные завитки. Наша процессия растянулась, как разноцветная гусеница. Впереди, задавая темп с легкой грацией лесных нимф, шли Алёна и Алиса. Их головы были склонены друг к другу в доверительном полушепоте, из которого долетали обрывки смешков, слов «ленточки», «мероприятия» и «он такой смешной». Алёна жестикулировала изящно, Алиса отвечала сдержанной улыбкой, но глаза обеих светились тем самым, не поддающимся точному определению «девичьим» счастьем. Чуть поодаль, в своем собственном мире гармоний и гамм, двигалась Мику, легко несущая гитару за спиной. Ее речь, обращенная к спокойной, внимательной Лене, лилась непрерывным, бурлящим потоком: — …и вот представь, Лен, если бы мы могли транслировать музыку не через динамики, а прямо через кору деревьев! Вот идешь по лесу, касаешься сосны, а она — бам-бам-бам! — играет тебе симфонию Шостаковича! Или хотя бы французский шансон! Это же был бы прорыв в экологическом звукооформлении! Мы могли бы… Лена слушала, кивая, ее тихое «угу» тонуло в музыкально-технологическом потоке Мику. Ее взгляд, однако, скользил по стволам деревьев, по солнечным бликам, ловил полет стрекозы — она впитывала тишину леса сквозь шум подруги. А за ними двигался «обоз». Шурик и Электроник, наши кибернетические атланты, несли на себе сооружение, напоминавшее то ли походную лабораторию, то ли склад инженерных чудес: свернутое плотное покрывало, громоздкий солнцезащитный зонт-гриб на треноге, и главное — два складных шезлонга, которые, несмотря на компактность в сложенном виде, обладали зловещей тяжестью и неудобством для переноски. Их лица были сосредоточены, разговор тихий, насыщенный формулами: — …но если предположить нестабильность на квантовом уровне в условиях гравитационной аномалии такого масштаба, то уравнение Шрёдингера… — …преобразуем в тензорную форму, тогда волновая функция коллапсирует не хаотично, а с предсказуемым смещением по оси… Я же, всеми любимый и ненавидимый Георгий Мартынович Погуляйкин, старший практикант и невольный зверь вьючный, нес две увесистые корзины. Одну — свою долю «рыцарского бремени», другую — изначально вверенную Евгению. Мой Вася, мой Евгений, моя няшка-стесняшка, моя милая булочка с корицей и пирожочек с маковой начинкой, мой тихий омут в очках, ковылял рядом, неся лишь легкую сумку с одноразовой посудой и салфетками. Его лицо пылало ярче лесной гвоздики. Когда он попытался взять корзину, его хрупкие пальцы побелели от напряжения уже через пятьдесят шагов, а дыхание стало похоже на астматический приступ у старого паровоза. Мне стало попросту неловко наблюдать эту пытку. — Вася, друг мой практикантский! — возвестил, ловко выхватывая у него корзину до того, как ее содержимое (а там, судя по звону, были какие-то баночки) вывалилось на тропу. — Твоя миссия — нести свет медицины и свою неземную красоту! А тащить тяжести — это удел грубых, неотесанных натур вроде меня! Считай это полевой хирургией духа! Я ампутирую у тебя лишнюю нагрузку! Держи салфетки — это твой скальпель и бинт на сегодня! — Сунул ему сумку обратно. Он пробормотал что-то вроде «спасибо» и «я бы справился», но благодарность в его глазах светилась ярче любого слова. И да, он покраснел до ушей. Именно в этот момент, пока регулировал груз и слушал фоном кибернетический дискурс, до меня долетели обрывки их разговора. Что-то про «корпускулярно-волновой дуализм» и «вероятностные облака». Мое любопытство, вечно неспящее, оживилось. — Товарищи кибернетики! — вклинился в их диалог, шагая между ними, как буксир между авианосцами. — Вы там про облака говорите? А я вот как-то раз наблюдал облако, похожее на огромный воспаленный аппендикс! Прямо над нашей поликлиникой на втором курсе! Знак свыше, не иначе! Но если серьезно, — понизил тон, делая вид, что вникаю, — этот ваш дуализм, это когда частица и волна одновременно, да? Как наша лагерная каша: вроде жидкость, а ложка стоит! Или как состояние практиканта после ночного дежурства: вроде бодрствует, а сознание — волна! Ха! А вероятность… — Я прищурился. — Вот, например, вероятность того, что Виолетта Церновна Коллайдер застукает нас в этом лесу вместо медпункта? Вычислима? Или это чистая квантовая неопределённость? Шурик и Электроник переглянулись. В глазах Сергея мелькнуло легкое удивление, смешанное с профессиональным интересом. — Ты увлекаешься физикой? — осторожно спросил Электроник. — Твои аналогии неожиданны, но демонстрируют нестандартное понимание принципа суперпозиции. — Физикой? — я засмеялся, гулко, по-лесному. — Нет, друзья мои! Я увлекаюсь жизнью! А физика, она же везде! В стуке сердца (гидродинамика), в работе кишечника (термодинамика), в том, как этот проклятый комар находит самое нежное место на шее (биоакустика и квантовая навигация, не иначе). А читаю я научную фантастику! Станислава Лема, братьев Стругацких! Там, знаете ли, такие идеи насчет реальности выдвигаются, что вашим уравнениям и не снилось! Вот и квантовые коты Шрёдингера — там сплошь! И параллельные миры, где мы сейчас не в лес идем, а моем полы с Васей в медпункте под грозным оком Виолетты! Жуть! Кибернетики усмехнулись. Шурик даже на секунду оторвался от мысленных схем. — Фантастика — мощный двигатель для научной интуиции, — заметил Электроник. — Порой самые безумные идеи… — Именно! — подхватил я. — Вот, например, идея передавать музыку через деревья у Мику! Гениально! Лес — гигантский резонатор! Представь, ткнул пальцем в сосну — и Баха тебе! Или Высоцкого! Хотя с нашим «Совёнком» больше подошел бы что-то народное, «Во поле березка стояла»… — Бросил взгляд вперед. Мику к этому моменту замолчала. Она и Лена шли рядом, молча, погруженные в созерцание. Лена вдыхала полной грудью, ее лицо было спокойным, почти отрешенным. Мику же смотрела на верхушки сосен, словно выискивая там ноты для будущей песни. Тишина, прерываемая лишь пением птиц да нашим шагами, висела в воздухе, густая и сладкая, как сосновый мед. Этого не мог вынести мой вечный двигатель языка. — Мику! О, повелительница струн и лесных эфиров! — окликнул я, ускорив шаг. — Замолкла? Неужто вдохновение снизошло? Или просто устала от монолога? Признавайся! Она обернулась, ее лицо озарилось привычной лучезарной улыбкой. — Гоша! Вовсе нет! Просто слушаю! Лес ведь поет! Слышишь? Дятел — барабанная дробь, кукушка — соло на флейте, ветер в кронах — струнный квартет! А эти солнечные лучи, — она взмахнула рукой, — это же сполохи света на невидимой партитуре! Вот и Лена слушает, правда, Лен? Лена кивнула, с легкой улыбкой. — Правда. Очень гармонично. — Гармонично! — подхватил я. — Вот именно! А знаешь, Мику, что самое гармоничное в этом лесу? Кроме твоих будущих шедевров, конечно? Его несовершенство! Вот смотри: кривая сосна — характер! Упавшее дерево — драма! Муравейник — кипучая жизнь! И все это вместе — грандиозная симфония хаоса, которая почему-то кажется нам прекрасной! Как жизнь в «Совёнке»: вроде бардак, а вспоминать потом будешь со слезами умиления! Хаос — это и есть скрытый порядок, как в ваших квантовых облаках, друзья кибернетики! — Кивнул назад Шурику и Электронику. — Вот и мы сейчас — часть этого хаоса! Идем куда-то, несем чепуху, простите, шезлонги и корзины с секретными ингредиентами! И это прекрасно! Наш диалог с Мику превратился в веселый дуэт. Сыпал абсурдными сравнениями леса с медпунктом («Вот эта коряга — точь-в-точь рентгеновский снимок перелома ключицы!»), а она подхватывала, развивая музыкальные аналогии («А этот пень — натуральный контрабас, если по нему палкой ткнуть!»). Мы говорили о запахах (хвоя — верхние ноты, земляника — средние, грибная прель — басы), о тактильных ощущениях (мох — бархат, кора — наждачка), о звуках. Мику заражала своим энтузиазмом, а я — своим безудержным потоком сознания, приправленным псевдонаучными терминами и медицинскими аллюзиями. Это было не общение, а взаимное «ворошение осиных гнезд» словами, веселое, беззлобное, заряжающее энергией леса и глупости. Тем временем, в хвосте нашей колонны разворачивалась другая, тихая драма. Ульяна, эта вечная искорка любопытства, заметила, что Евгений отстал. Он шел последним, стараясь быть незаметным, его взгляд был прикован к ботинкам, плечи слегка ссутулены. Ульяна замедлила шаг, подпустила его ближе, а потом подошла вплотную. — Эй, новичок-доктор! — Ее голос был звонким, без тени злобы. — Чего отстаешь? Ноги болят? Или корзина Георгия была слишком тяжелая? Он же здоровый, как белый медведь! А ты, — она оглядела его с детской прямотой, — ты как тростиночка. Красивый, но хрупкий. Евгений вздрогнул, поправил очки. — Нет… Ноги не болят. И… Я не доктор ещё… Ещё не доктор, — частицу «не» он сказал с какой-то грустью, разочарованием. — Практикант. Просто… Иду. Так удобнее… Не мешать никому… — Не мешать? — Ульяна фыркнула. — Да ты и так тихий, как мышка! Меня зовут Ульяна. А тебя? Георгий зовет тебя Васей, но я слышала, ты ему сказал «Женя»? Евгений? — Евгений, — подтвердил он тихо. — Но Георгий… Он любит так шутить. — М-да, твой друг большой шутник, — согласилась Ульяна. — А ты в школе хорошо учился? Наверное, отличник? Как Сережа? — она кивнула в сторону Электроника. Евгений замялся. — Учился… Нормально. Не отличник. Четверки в основном, пятерки тоже были. — А друзья были? Много? — Были… — его голос стал еще тише. — Не очень много. Несколько человек. Ульяна шла рядом, смотрела на него не отрываясь. Ее детское, но не по годам проницательное лицо было серьезным. — Ты не совсем правду говоришь, — заявила она вдруг, без обиды, просто констатируя факт. — Про школу. И про друзей. Ты говоришь как по бумажке, как будто боишься. Евгений резко поднял на нее глаза, за очками мелькнул испуг, растерянность. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, но слова застряли. В его глазах было столько недетской усталости и какой-то затаенной грузи, что Ульяна на мгновение смолкла. Она почувствовала стену, незримую, но прочную. Она не понимала, из чего она сложена — из стыда, страха или просто привычки к одиночеству, но тронуть ее не решилась. Вместо этого она просто сказала: — Ладно. Не хочешь — не надо. Просто здесь, в «Совёнке», можно быть собой. Даже если ты тихий. Алёна вот тоже иногда тихая, но она — наша. И ты, — она неуверенно улыбнулась, — ты тоже теперь наш. Эта детская попытка утешения, искренняя и немного неуклюжая, возможно, тронула бы Евгения глубже любых слов. Но мир «Совёнка» редко дает долго задерживаться на грустных нотах. В этот момент вперед, к Мику и Лене, прорвался невероятный злодей Георгий. И что-то в тишине леса, в пении птиц, в благостном созерцательном настроении подружек, видимо, показалось мне подозрительно спокойным. Надо было встряхнуть реальность. — О-па! — раздался мой могучий голос, сорвав с веток пару воробьев. — А не пора ли нам, товарищи, культурно обогатиться? Мику! Дай опору голосу! Знаешь ли ты, о соловейка наша, великое произведение японского народа, м-м-м, под названием «Ту-ру-ру, сакура пала»? Или как там? А-а, помню! В духе страны Восходящего Солнца и нашего общего душевного подъема! И прежде чем кто-либо успел опомниться, я, широко расставив ноги среди папоротников и закатив глаза к небу, завопил на мотив, лишь отдаленно напоминающий что-то японское, но зато невероятно громко и фальшиво:

«Са-а-ку-ра-а-а! Ха-на-би-и-и!

Суши, саке, харакири!

Фудзияма вдалеке!

Практикант на сабантуе!»

Мику, сначала опешив, через секунду расхохоталась и подхватила. Ее голос, чистый и звонкий, пытался вытянуть знакомую мелодию, но утонул в грохочущем потоке моей импровизации. Мы орали дуэтом, я — с пафосом оперного певца, попавшего под трамвай, Мику — с веселым, беззаботным задором.

«Камикадзе в облаках!

Девушки в кимоно!

Мы идем на пикник свой!

Где бентос вино-о-о!»

Эффект был ошеломляющим. Алёна и Алиса, прервав свой девичий шепот, обернулись с такими лицами, на которых смешение ужаса, стыда за происходящее и невольного смеха создавало шедевр мимического искусства. Они пытались сдержать улыбки, прикрывая рот ладошками, но их плечи тряслись. Лена просто уставилась на меня широко раскрытыми глазами, словно увидела оживший экспонат из кабинета биологии. Шурик и Электроник замерли, коробки с шезлонгами замерли в воздухе — их научный дискурс был безжалостно разрушен этим вокальным апокалипсисом. Ульяна забыла про свою минутную грусть и проницательность, заливаясь звонким, безудержным смехом, тыча пальцем в орущего меня. А Евгений… Евгений стоял чуть поодаль, наблюдая за этим безумием. И на его обычно напряженном лице, впервые за этот поход, появилась не просто тень улыбки, а настоящая, широкая, растерянная и очень смешная гримаса смеха. Он смеялся беззвучно, держась за живот, его очки сползли на кончик носа. В этом смехе, вырвавшемся наружу вопреки всем его стенам и страхам, было что-то освобождающее. Я, довольный произведенным эффектом, закончил свой «хит» мощным, фальшивым финальным аккордом:

«Банза-а-ай! Пикник – дза-а-а,

До свиданья, сакура-сан!»

Лес на мгновение затих, оглушенный. Потом раздался хлопок — это Алёна, с трудом сдерживая смех, хлопнула в ладоши. — Браво, Сибарита-сан! Браво, Мику-чан! Теперь вся лесная фауна в курсе нашего прибытия! Идемте, артисты, а то место пикника скоро займут кабаны, напуганные вашим пением! Или медведи, пришедшие на звук раненого лося! Наша разношерстная компания, все еще смеясь, фыркая и покачивая головами, двинулась дальше по тропе, оставляя позади эхо нелепой песни и невольное, но такое важное для одного тихого практиканта ощущение, что быть частью этого безумного, шумного, пахнущего хвоей и свободой «Совёнка» — не так уж и страшно. Особенно когда рядом иду я, способный превратить даже стеснение в повод для дуэта с Мику. Лесная чаща внезапно разомкнулась, словно занавес перед третьим актом волшебной пьесы. Мы вышли на опушку, и дыхание у всех, кроме Алёны, разом перехватило. Это был не просто поляна. Это был купол, сплетенный самой природой. Гигантские сосны-исполины, чьи стволы уходили ввысь, словно колонны древнего храма, сомкнули свои кроны высоко над головой, образуя собор из зелени и золотистого света. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь хвойное кружево, падали не прямыми стрелами, а мягкими, пыльными столбами, в которых танцевали мириады мошек, превращаясь в живую партитуру света. В центре — небольшое, зеркально-чистое озерцо, его темная гладь отражала перевернутый мир: синее небо, изумрудные вершины деревьев, нашу маленькую, замершую группу. Воздух был настоян на смоле, влажной земле и чем-то неуловимо сладким — то ли дикой земляникой, то ли самим духом безмятежности. Тишина висела осязаемо, лишь изредка нарушаемая всплеском рыбы, далеким стуком дятла и шелестом крыльев пролетающей стрекозы, блестящей, как живой изумруд. — Вот. — Алёна развела руками с легкой улыбкой хозяйки, показывающей свои владения. — Добро пожаловать в Зал Тихого Созерцания. Или просто — наше место. Алиса замерла, ее обычно сдержанные глаза округлились от восхищения. Лена просто глубоко вдохнула, закрыв глаза, как будто пытаясь впитать эту красоту всей кожей. Мику ахнула: — Ох! Да тут же акустика должна быть божественной! Как в соборе! — И тут же замерла, боясь спугнуть волшебство. Электроник и Шурик молча созерцали озеро, их научный ум наверняка вычислял коэффициент преломления света в воде или глубину по отражению. Ульяна визгнула от восторга и рванула к самой кромке воды, осторожно трогая ее пальчиком. А Евгений… Евгений стоял неподвижно, его очки слегка запотели. Он смотрел не на озеро, не на деревья, а куда-то вглубь этой тишины, словно увидел в ней что-то знакомое и давно забытое. Его лицо было безмятежным, но в глубине глаз, поймавших отраженный свет, я уловил тень той же отстраненности, что была в лесу. — Ну что, рыцари-носильщики! — нарушил благоговейную тишину, стараясь, чтобы голос не звучал слишком громко в этом святилище. — Пришла пора трансформировать сие природное чудо в оазис пионерского комфорта! Вперед, к обустройству тропического курорта! Не хватает только пальм, кокосов и девиц в травяных юбочках! Но мы справимся и без них! Натягиваем полотно цивилизации! Работа закипела с неожиданной слаженностью. Электроник и Шурик, как заправские инженеры-монтажники, развернули огромное, плотное покрывало с каким-то замысловатым этническим орнаментом, аккуратно расстелив его на мягкой траве в тени могучей сосны. Я взялся за солнцезащитный зонт-гриб, ввинчивая его треногу в землю рядом с покрывалом. Алёна и Алиса тем временем извлекли из корзин настоящие сокровища: плетеные хлебницы с душистым батоном, контейнеры с нарезанной колбасой, сыром, овощами, банки с солеными огурцами и вареньем, бутылки с лимонадом и, о чудо! Огромный термос, который Алёна поставила с видом заправской контрабандистки. — Стратегический запас чая, — пояснила она, ловя наши восхищенные взгляды. — Чтобы не зависеть от капризов погоды и лагерной столовой. Мику уже расставляла одноразовую посуду и салфетки с такой же легкостью, с какой настраивала гитару. Лена помогала ей, молчаливая и улыбчивая. Ульяна вертелась под ногами, нюхала банки с вареньем и пыталась угадать вкус. Самое удивительное началось потом. Когда все было готово, и мы расселись на покрывале (Шурик и Электроник все же собрали свои шезлонги, но использовали их как спинки), разговор не разбился на привычные пары или группы. Он потек единым, теплым, переливчатым ручьем. Алиса делилась впечатлениями от недавно прочитанной книги, Электроник ловил ее на неточности в описании «технических деталей», но делал это мягко, с уважением. Мику вставляла реплики о том, как та или иная ситуация описана в песнях разных народов. Алёна подтрунивала над Шуриком, который нервно чертил что-то на клочке бумаги, явно вдохновленный окружающей красотой на новую схему. Лена молча слушала, ее спокойное присутствие было как якорь в этом веселом водовороте. Ульяна, сидя рядом с Евгением (которого она упорно называла Женей, несмотря на мои попытки ввернуть «Вася»), забрасывала его вопросами о лекарственных травах, которые могли расти вокруг. И он отвечал! О-о-о-очень тихо, весьма стеснительно, но внятно и по делу, временами удивляя даже меня своей эрудицией. Я сидел, откинувшись на шезлонг, наблюдая за этой картиной. «Крутой вайб» — это было точное определение. Не было натяжки, нетерпимости. Были просто люди — разные, со своими тараканами (Шурик), фонтанчиками энергии (Мику), тихой глубиной (Лена), практичным умом (Алёна), сдержанным интеллектом (Алиса, Электроник) и детской непосредственностью (Ульяна) — которые в этот момент просто наслаждались обществом друг друга и этим невероятным местом. Даже кибернетики перестали перешептываться о квантах, включившись в общий разговор о том, как здорово было бы установить здесь солнечные батареи для вечерней подсветки озера. Лишь один человек был немного не в кадре. Евгений. Он слабо улыбался на реплики Ульяны, кивал в ответ на обращенные к нему фразы, даже пару раз вставил свое еле слышимое слово. Но я видел четче: его взгляд часто терялся где-то в зелени крон, над гладью озера. Он был «здесь», но часть его — значительная часть — была «там», в каком-то своем внутреннем пространстве, куда не ступала нога веселого Погуляйкина. В таком месте, подумал я, ему, наверное, хотелось бы полной тишины и одиночества, чтобы сразиться с теми самыми внутренними демонами, которых он так тщательно прятал. Но сам решил пока не трогать эту тему, наслаждаясь моментом, вкусом настоящего чая из термоса (Алёна – гений контрабанды) и видом Мику, уже не терпевшей и доставшей гитару. Пикник достиг апогея насыщения и благости, когда Мику объявила: — Так, народ! Культурная программа начинается! Кто желает насладиться звуками леса, пропущенными через призму струн и таланта? Она взяла гитару, лесной собор наполнился музыкой. Это был не просто наигрыш. Это был виртуозный, солнечно-игривый поток звуков. Мику играла что-то вроде фламенко(?), смешанного с цыганскими мотивами и щепоткой славянской удали. Пальцы ее порхали по грифу, выбивая ритмичные дроби по деке, вытягивая из струн то ликующие трели, то нежные, журчащие как ручеек, пассажи. Мелодия была живой, дышащей, она прыгала, как Ульяна, кружилась, как солнечные зайчики на воде, и заставляла ноги сами собой притопывать в такт. Звук, усиленный природной акустикой, обволакивал, проникал в каждую клеточку. Когда последний аккорд прозвенел, как колокольчик, и растворился в тишине, все ахнули и зааплодировали. Я, забыв про приличия, свистнул так пронзительно пальцами, что Ульяна взвизгнула от восторга, а Электроник поправил очки. — Браво, Мику-сан! — крикнул я. — Теперь понимаю, зачем деревьям музыку передавать! Они бы обзавидовались! Мику покраснела от удовольствия и передала гитару Алисе. — Теперь твой выход, Алис! Покажи класс! Алиса взяла инструмент с привычной сдержанностью. Ее пальцы легли на гриф не с беспечной легкостью Мику, а с точностью и выверенностью. И зазвучало нечто иное. Мелодия. Грустная. Не надрывная, не мрачная, а пронзительно светлая в своей печали. Что-то северное, скандинавское, с холодноватой красотой фьордов и бесконечностью хвойных лесов. Сложные, чуть затуманенные аккорды, плавные, как полет чайки над холодной водой, переходы. Техника была безупречной, возможно, даже сложнее, чем у Мику, но слушали мы не технику. Слушали настроение. Эта музыка говорила об уходящем лете, о тихой грусти расставания, о чем-то прекрасном и мимолетном. Она не давила, а обволакивала тихой меланхолией. Лена сидела, подперев щеку рукой, ее взгляд был устремлен вдаль, за озеро. Алёна тихо перебирала край покрывала. Даже Шурик перестал чертить. Я, слушая, машинально искал взглядом Евгения. И замер. Тот сидел, отвернувшись к озеру. Плечи его были слегка ссутулены, голова опущена. В отражении воды, несмотря на расстояние, я уловил влажный блеск в его глазах за очками. «Завидуете моему орлиному зрению». С каждым грустным аккордом Алисы он словно сжимался, уходил глубже в себя. Веселье пикника, общий «вайб», поддержка Ульяны — все это рухнуло под напором этой тихой, красивой печали. Его внутренние демоны вышли на свет под аккомпанемент гитары. Когда последняя нота Алисы затихла, повисло молчание, более красноречивое, чем аплодисменты. Все были тронуты. Алиса смущенно улыбнулась. Общий разговор завязался снова, но уже тише, задушевнее. Воспользовавшись моментом, Евгений незаметно поднялся и растворился среди деревьев, направляясь не к воде, а вглубь опушки, под сень особенно густых крон. Выждал пару минут, сделал вид, что иду к термосу за добавкой чая, а затем так же незаметно скользнул в ту же сторону. Нашел его не сразу. Евгений сидел на мягком ковре из мха у подножия древней ели, спиной к поляне. Он не плакал. Он просто сидел, обхватив колени руками, смотрел в никуда. Его фигура излучала такую тотальную, беззвучную потерянность, что даже у меня на миг сжалось мое черствое сердце. — Эх, Вася… Женечка… — произнес тихо, подходя и опускаясь на корточки рядом, чтобы не возвышаться. — Место для драмы выбрал знатное. Прямо декорации для монолога Гамлета: «Быть или не быть, вылететь из меда или нет?» — попытался пошутить, но голос звучал непривычно мягко. Евгений вздрогнул, но не обернулся. Его голос, когда он заговорил, был глухим, лишенным привычной дрожи, оттого еще более страшным: — Из меня… Ничего не выйдет, Георгий. Ничего. Я… Я ошибся. Страшно ошибся. — Ошибся? В выборе профессии? — уточнил я, счищая со штанины прилипшую хвоинку. — Бывает. Я вот в детстве космонавтом хотел стать, а оказалось, что меня в лифте укачивает. Трагедия! — Не… Не просто ошибся. — Он сжал кулаки. — Я туда… Я в мед… Меня… Отправили. Родители. Врачебное проклятие. Один родственник — хирург, другой — терапевт, третий — лаборант. Вариантов не было. А я… — он горько усмехнулся, — …я ненавижу вид крови. Меня тошнит от запаха больницы. Я путаю названия костей и нервов. Зачеты… Тройки через силу. На третьем курсе… А я не умею даже толком давление измерить, не напугав пациента до тахикардии. Все, что учил… Вылетело. Голова… Как решето. Я… Я не могу. Я не хочу. Но и бросить… Не могу. Позор. Разочарование. Я… Я слабый. Трус. Дырявая память и дрожащие руки — вот мой диагноз. Я вылечу? Нет. Я вылечусь… Сам. Вылетев с треском. И что тогда? Кто я тогда? Он замолчал, сглотнув комок в горле. Его спину трясло. Это был не просто стыд или страх. Это была агония загубленной воли, задавленной ответственностью перед родственной традицией. Я молчал несколько секунд. Потом неожиданно хлопнул его по колену — не сильно, по-товарищески. — Слушай сюда, Евгений. Не «Вася». Евгений. Потому что сейчас не до шуток, — придвинулся ближе, мой голос потерял всю свою буффонадную громкость, стал низким, почти суровым. — Первое: «Слабый»? Брось. Слабый не признался бы в этом вот так, глядя в глаза своему страху. Слабый притворялся бы дальше. Ты — не слабый. Ты — потерянный. Разница колоссальная, чувствуешь? Второе: «Не хочу»? Вот это, дружище, главное. Медицина — не ремесло. Это служение, как у попа. Без огня в жопе, прости, в душе — сгоришь на второй день, как спичка и палишь кучу народа вокруг. Твой первый родственник, второй, третий, четвертый — они горели? Наверняка. А ты — нет. И это нормально! Это не преступление! Это факт. Третье: «Не могу». А кто сказал, что ты должен? Ты пробовал? Да. Не пошло. Значит, это не твое. Запихивать себя насильно в белый халат — это как левше писать правой рукой. Криво, медленно, с отвращением. И толку? Четвертое: память, — ткнул пальцем себе в висок. — Ты думаешь, у меня там библиотека имени Ленина? Ты думаешь, что я помню все виды перевязок? Да половину анатомии забыл на следующий день после экзамена! А почему? Потому что зубрил без огня! Без интереса! А вот как «скорую помощь» собрать в полевых условиях из подручного хлама — помню! Потому что это было нужно, интересно, адреналин бил! Память цепляет то, что важно для тебя, а не для родственников. У тебя просто важное — в другом месте сидит. Надо найти где. Пятое: «Трудности», — посмотрел ему прямо в глаза, он покраснел. — Так кто сказал, что это конец? Это начало! Начало поиска себя. Вот ты сейчас сидишь тут, в раю земном, и ревешь (да-да, не отпирайся) не потому что врачом плохим будешь, а потому что понял — ты не хочешь им быть. Это прорыв, Женька! Озарение! Ценнее сотни зачетов. Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза за очками. В них было недоумение, тень надежды и все еще море сомнений. — Но… Родители… Стыд… Что я скажу? Кем я буду? — Родителям скажешь: «Мама, папа, я вас уважаю, люблю ваше дело, но это — не мое. Не хочу вас разочаровывать, делая то, что ненавижу, и делая это плохо». Стыдно? Да, возможно. Но честно. А кем будешь? — Развел руками. — Мир огромен! Может, ты — прирожденный ботаник? Смотри, как ты Ульяне про травы рассказывал! А? Или компьютерщик? Или лесник вот, в таком вот месте! Главное — найти свою искру. А медицина, — усмехнулся, — знаешь, сколько у нас таких «династийных» вылетевших? Да каждый третий! И ничего, живут. Кто в инженеры пошел, кто телевидением занялся, кто детей учит. И счастливы! Потому что нашли свое. А ты найдешь. Обязательно. Не сейчас, так через год. Главное, не хоронить себя заживо в белом халате, который тебе не по размеру и не по душе. Знай, я, будучи в медицинском, буду тебя агитировать учиться в медицинском до последнего, это такой негативный эффект в общении со мной, привыкай. Я замолчал. Лес вокруг нас снова зазвучал: птицы, ветер, далекий смех с поляны. Евгений сидел, переваривая сказанное. Слезы высохли. В его глазах больше не было паники. Была усталость, глубокая усталость, но и какое-то облегчение? Как будто камень с души сдвинули на миллиметр. — Спасибо, Георгий, — прошептал он наконец. — Я… Я не знаю… Но… Вы… Ты… прав. Насчет огня. Его нет. И… Это страшно осознать. — Осознать — первый шаг, — встал, отряхиваясь от мха. — А теперь шаг второй: идем обратно. Нас ждут недопетая гитара, недопитый чай и Ульяна, которая наверняка уже съела весь сыр. А про династии, вылеты и поиски — подумаешь потом. Сейчас — пикник. И точка. Вставай, доктор философии жизненных перипетий! Твоя практика по части принятия себя только началась! Я, протянув ему руку, чтобы помочь подняться, не ожидал того, что он меня обнимет и уткнется носом в грудь. «О-о-о-о, это мило». Повел своего товарища обратно к шуму, смеху и солнечным столбам, зная, что одна маленькая победа в войне с внутренними демонами сегодня уже одержана. Не громкая, не окончательная, но важная. Остальное — приложится. Вернулись мы с Женькой к поляне тихо, как два кота, улизнувших с рыбного склада. А там картина маслом, да еще и в яркой раме жгучего солнца. Ребята сидели на покрывале — не кучкой, а именно кругом, как индейцы у костра, только вместо огня у нас термос Алёны стоял, этакий тотем тепла и контрабандного чая. Воздух гудел от тихого смеха, переплетался с переборами гитары японки Мику — что-то легкое, воздушное, будто музыкальный фон к этому благодатному дневному умиротворению. Солнце уже не палило, а ласкало, бросая длинные, косые тени, которые сплетались с тенями сосен в причудливый ковер на траве. Женька замер на краю, будто боялся вступить в священный круг. Но Ульянка, наш вечный локатор радости и непосредственности, тут же его засекла. Закричала что-то про сбежавшего Женьку и волшебный чай, замахиваясь куском хлеба с вареньем, которое угрожающе капало на этнический орнамент покрывала. Вижу, он аж вздрогнул, но потом — о чудо! — неуверенно улыбнулся и приземлился рядом с Леной. Та, наша тихая гавань, просто подвинулась, молчаливо дав ему место. Ни слова, но жест — красноречивее любой речи. Я же плюхнулся рядом со своим шезлонгом, который уже считал законной добычей. Картинка: «Единство в многообразии, или как собрать пазл из чудаков и гениев». Мику – музычка фоновая, душа-человек. Алёна – режиссер-постановщик вкусняшек и тихий дирижер настроения. Алиса – критик с улыбкой Колобка, но с умом Эйнштейна. Лена – молчаливый камертон, держит баланс. Кибернетики – наши мозги, обеспечивающие интеллектуальный фон. Ульянка – вечный двигатель. Евгений – наш тихий резонатор. Несмотря на всю нашу разношерстность, разговоры плыли, как лодки по озеру – плавно, пересекаясь, но не сталкиваясь. Электроник что-то доказывал Алисе про преломление света, используя в качестве наглядного пособия чайную ложку и солнечный зайчик. Алиса парировала цитатой из какого-то философа, сравнивая свет с истиной. Алёна ловила каждое слово, ее глаза смеялись, а губы подрагивали от сдерживаемого комментария. Она подкинула дровишек в спор, намекнув, что истина, как и свет в озере, часто бывает темной и непонятной. Шурик, оторвавшись от салфетки, вдруг встрял с каким-то сложным термином, отчего Электроник оживился, а Алиса лишь подняла бровь с видом "ну вот, опять свое". Мику, не прекращая играть, вплела в разговор музыкальную метафору про диссонанс и консонанс, сравнив их с разными точками зрения. Лена просто слушала, ее спокойствие было как магнит, притягивающий взгляды. Ульяна, наевшись, умостилась головой на коленях у Алёны и что-то тихо щебетала, а та нежно перебирала пальцами ее волосы, не теряя нити общего разговора. Женька сидел, прислушиваясь. Не лез, не старался блеснуть. Но когда Ульяна, повернувшись к нему, спросила что-то про целебные свойства сосновой смолы, он ответил. Тихо, но четко, без прежней дрожи. Рассказал про живицу, про ее антисептические свойства, про старинные рецепты. Алёна кивала, добавляла что-то из народной мудрости, в глазах Евгения мелькнуло нечто похожее на уверенность. Он даже позволил себе слабую улыбку в ответ на очередную мою громкую шутку про то, что Шурик явно проектирует лазерную указку для белок, чтобы они не сбивались с пути истинного. Я сидел, откинувшись на шезлонг, кружка в руке, глаза полуприкрыты. Но в них не было сонливости. Был прищур оценщика, довольного выставкой. Подлил чаю себе и, не спрашивая, налил в кружку Евгению из того самого термоса – акт простого, мужского братства. Лес, чай, музыка. И никаких призраков в белых халатах. Иногда лучшая микстура для души – это просто быть среди этих уродов, гениев, тихонь и болтушек.